Ви є тут

Враг мой – друг мой

Враг мой – друг мойПолковник спецназа ГРУ Василий Раскатов, отправившись на очередное задание, попал в плен к боевикам. И надо же такому случиться: в банде оказался Умар Атагиев – бывший майор ВДВ, который однажды спас Раскатову жизнь. Так же он решил поступить и в этот раз – уговорив главаря банды Мовсара Байсарова отдать пленника ему, отпустил Раскатова на свободу. Но вскоре банду обезвреживают, и теперь в плену оказывается Умар. Движимый желанием помочь Умару, Раскатов оказывается перед тяжелым выбором – совесть воина вступила в противоречие со служебным долгом…

Спецназ ГРУ - 00
Сергей Самаров
Враг мой – друг мой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА 1
1. ЗАСАДА НА ПЕРЕВАЛЕ

Где-то вдалеке плакали шакалы. Целым хором... Шакалы всегда плачут, как дети: очень пронзительно, жалостливо, с многовековой обидой на весь белый свет, и слышно их далеко... Вообще-то, уже давно их, кажется, не было слышно... Шакалы большей частью в степях живут и редко близко к голодным горам приближаются. Здесь владения волчьи... Что волк добудет, тем и сыт, и объедков шакалу не оставляет, потому что сам всегда голоден. Но иногда, как умные люди говорят, популяция слишком уж сильно увеличивается, и тогда наиболее слабых гонят подальше. В данном случае, подальше – это прямиком в сторону гор, потому что больше некуда. В противоположную сторону шакалы не ходят, потому что там людей много, там города, а вокруг городов голодные собаки, которые еще страшнее людей, они многому от тех самых людей научились...

А люди не любят плач шакала. Люди самих шакалов не любят за назойливость и трусость, за неприглядный внешний вид – облезлые, издерганные блохами бока и всегда поджатый хвост. Шакалы – жители равнин. А горцам волки ближе и понятнее... Только в отличие от волков люди на шакалов внимание обращают больше. Волк только одним рыком шелудивого прогонит и тем доволен останется. А люди в надоеду порой стреляют... Но тоже не всегда... Иногда бывают ситуации, когда стрелять нельзя...

Как сейчас...

– А я в прошлом году шакалу в бок очередь дал, – говорит Хамзат, – все кишки вывалил... Он упал и давай свои кишки жрать... Фу, мерзость какая... И как Аллах их терпит...

– Пусть сегодня подкормятся... – довольно заметил эмир Мовсар. – Солдатскими кишками... Мы им сегодня пир устроим... Мне не жалко...

Джамаат[1] Мовсара Байсарова занял склон неподалеку от перевала, там, где молодые елки растут среди больших камней, прямо над предпоследним поворотом дороги. Последний поворот в серпантине, как и предыдущие, не имеет над собой такого возвышения, удобного для засады и атаки, и одновременно сложного для контратаки с дороги. Тому, кто попадет здесь в ловушку, выбраться будет практически невозможно. Вверх навстречу выстрелам не прорвешься – крутизна... Сразу за дорогой обрыв, с которого лететь будешь так долго, что успеешь всех родственников поименно вспомнить и проститься... Путь только по дороге: хоть вверх, хоть вниз, но все равно без возможности укрыться...

– Шакалы сюда не поднимутся... – сказал Умар Атагиев, почесывая заживающее ухо – месяц назад шальной пулей пробило. Сейчас рана зарубцевалась, остался только заметный белый шрам, а само ухо навсегда, похоже, сделалось розовым. – Они крутизны боятся, лапы у них так устроены, что ползать любят, но не скакать с камня на камень... Да и на выстрелы не пойдут... Внизу повоют с голодухи, а подняться не рискнут...

– На выстрелы они как раз и ходят... – не согласился эмир. – Они знают, что там поживиться смогут... Умные бестии...

– Это не ум, это жадность... – стоял на своем Умар, который вообще брезговал даже смотреть на шакалов. Слишком на многих людей они походили своим поведением. Людей, которых даже вспоминать не хотелось. – А жадность никого до добра не доводила. Кто много отдает, к тому все само приходит, весь мир приходит, а кто на золоте сидит, кроме золота ничего не видит... От блеска сильно жмурится...

Только один Умар во всем джамаате и смел вслух не соглашаться с эмиром. Он по возрасту старший, и голову имеет седую, и человек уважаемый. И Мовсар никогда на Умара не сердился. И даже обращался к нему всегда, когда совет требовался, и совет всегда получал. Мовсар когда-то был старшим лейтенантом милиции и даже не в Чечне служил, а в Ростове-на-Дону. Воров ловить он умел, хотя и не любил. А воевать пришлось, когда то ли сам из ментов ушел, то ли погнали его за что-то. Приехал в Чечню, и обстоятельства так сложились, что автомат в руки взял. А потом и вообще стал эмиром джамаата... На этой «должности» Мовсар больше характером брал. Он, еще будучи ментом, власть почувствовал и до сих пор любил ее чувствовать. Но на войне одной властью не много сделаешь. И приходилось к Умару обращаться. Умар был когда-то майором ВДВ, в Афгане воевал, а после ранения инвалидность получил. Но военное дело понимал и совет дать мог всегда. И, что тоже важно, что, может быть, для Мовсара Байсарова важнее всего другого, в командиры не лез, хотя общим уважением пользовался и при желании всегда мог занять место эмира...

– Едут... – сказал Астамир Атагиев, младший сын Умара. У Астамира слух тонкий, не зря музыкой в детстве занимался, и каждый звук он издалека слышит. Пусть скрипачом Астамир и не стал, хотя преподаватель в музыкальной школе говорил когда-то Умару, что способности у его сына уникальные, но он стал хорошим часовым и отличным наблюдателем. – Далеко еще... Только-только к подъему подобрались...

– Ждем... – как-то даже радостно, с возбуждением откликнулся эмир. Глаза его, как обычно перед боем, горели. – Ждем их...

Эмир любил бой и в бою всегда был хорош. Может быть, он самым лучшим воином в джамаате был, как и полагается эмиру. Иначе что же он за эмир и откуда тогда взяться уважению со стороны бойцов, тем более когда рядом есть другие, достойные уважения. Но Умар, хотя и отличался умением, хотя и обучить других мог, для полноценного боя уже не очень годился по причине возраста. Да и здоровьем был обижен. Не зря его из армии по инвалидности уволили: контузия позвоночника – это не шутка... Да и энергией, желанием воевать сравниться с Мовсаром он не может. Умар свое отвоевал, отвоевал хорошо, о чем его боевые награды говорят, а теперь время других пришло... А единственное слабое место эмира Байсарова как командира Умар умел восполнить своим опытом: когда требовалось спланировать операцию, выбрать место, просчитать все варианты, то без помощи старшего Атагиева Мовсар обойтись не мог. Он сам это хорошо понимал, и потому Умар Атагиев был в джамаате на особом положении.

– К первому повороту подошли... – сообщил Астамир. – Поворачивают медленно... Вообще едут медленно...

– Они опасаются там засады... – сказал старший Атагиев. Со знанием дела сказал. Он заранее предупреждал, что внизу федералы будут опасаться засады.

Сам Мовсар никогда бы не выбрал такое место для внезапной атаки. Он всегда предпочитал прятаться так, чтобы издали заметить приближение противника, а не ловить короткий момент его появления... Чтобы стрелять, заранее выбрав цель, а не искать эту цель второпях... Можно было бы там, внизу, засаду устроить... Конечно, там противнику и обороняться удобнее, и плотным огнем на плотный огонь ответить можно. Но, как считал Мовсар, если сразу плотность огня довести до предельной интенсивности, федералы ничего предпринять не сумеют. Они испугаются... Они в панике будут метаться... А при испуге, при панике, когда голова ни у кого не соображает и только ищешь место, которое, как кажется, может тебя спасти, сложно организовать оборону.

Там, внизу, дорога проходит через густой, кустами сплошняком поросший ельник... Из ельника, из кустов, оставаясь невидимым, стрелять очень даже хорошо... И все цели выбрать можно заранее, пока машины не подошли еще на расстояние выстрела. Но Умар Атагиев решил, что федералы засаду будут ждать и в ельник въедут медленно, уже ощетинившись пулеметами, как дикобраз иглами, и на первый же выстрел сами ответят плотным огнем. И, как ни хороши ельник и кусты для засады, отходить через них под огнем почти невозможно. Да еще вверх отходить... Густой ельник идет до середины склона. Четыре поворота предстоит сделать колонне в ельнике. Потом ельник станет реже, а еще через два поворота вообще перейдет в молодой, растущий среди камней. Там федералы расслабятся. Нет кустов, в которых может скрываться засада. А засада, по мнению Умара Атагиева, вовсе и не должна скрываться в кустах. Она может за камнями прятаться и не видеть колонну. Только один наблюдатель должен видеть... Или слышать... А потом все вдруг поднимаются из-за камней, и – все начинается...

Умар если и не всегда, то часто использовал музыкальный слух сына во время операции. Дан человеку Аллахом дар – надо этот дар использовать, чтобы Аллаха не гневить... Так считал... И использовал... И сейчас Астамир говорил о передвижении колонны так, словно видел происходящее глазами:

– Прошли второй поворот... Чуть добавили скорость...

* * *

Астамир слышал и читал про динозавров, но в свои двадцать восемь лет, из которых он двенадцать воюет, с настоящими динозаврами ни разу не встречался. И потому он звал динозаврами всю бронетехнику федералов. Танки, бронетранспортеры, боевые машины пехоты – все они для него были динозаврами, свирепыми, тупыми, страшными в своей ярости. Он не боялся войны, как всякий горец, и потому мог во время войны даже позволить себе игру... Он представлял себе, что жили когда-то на Земле и люди, и динозавры. И динозавры могли бы раздавить всех людей, если бы сумели. Но победили люди. Они не такие слабые, какими кажутся. И Астамир представлял себя человеком, борющимся с динозаврами. Когда думаешь, что не в самом деле воюешь, а играешь, бой вести легче. Кажется, что любой эпизод можно будет потом оспорить или переиграть. Тогда и быть убитым не боишься...

– Два грузовика, как обычно, и один «динозавр»... – доложил Астамир. – «Динозавр» идет первым...

– Какой? – спросил отец.

– Бронетранспортер... «Восьмидесятка» – движок дизельный...

Дизельные двигатели, которые по звуку можно отличить от бензиновых, ставят только на более современные БТР-80. На стареньких БТР-70, привычных Умару Атагиеву еще по Афгану, стоят два бензиновых движка, каждый на две колесные оси. Сын все это собственными стараниями и стараниями отца знал прекрасно.

– Накладка, значит, вышла... – сказал Умар. – Вместо БМП идет БТР...

Знал разницу между БТРами и БМП даже эмир. И потому сразу отреагировал:

– Руслан... – позвал Мовсар минера. – Смотри внимательно. Если на БТРе сетка, взрываешь его... С машинами и так справимся... Они на этой дороге не развернутся...

– Понял, эмир...

Руслан сидел за большим камнем, готовый сжать пальцами два провода, чтобы замкнуть контакт электрического взрывателя фугаса, установленного под камнем у дороги. Аккумулятор стоял здесь же, рядом, и использовался минером в качестве подставки для локтя. Руслан любил небрежные позы, когда производил взрыв, бравировал этим, сам перед собой и перед другими «рисуясь», и уж локоть обязательно всегда на аккумулятор ставил. Так, словно он с великим комфортом воевал...

– Завгат, ты в этом случае переключайся на последний грузовик... Если сетки не будет, все по первоначальному плану...

– Понял, эмир...

– Гранату сменить успеешь?

– Не успеет... – за гранатометчика решил Умар. – Пусть в бензобак стреляет...

В последнее время на «восьмидесятках» стали ставить заградительные сетчатые экраны, предохраняющие от кумулятивных гранат. Граната взрывается, не долетая до БТРа, и не причиняет ему большого вреда. Такая кумулятивная граната и стояла в «РПГ-7» Завгата. И использовать ее силу необходимо было с толком.

Первоначально предполагалось, что с колонной машин поедет боевая машина пехоты, как было в прошлый раз и как было неделю назад. И потому планировалось БМП пропустить, а фугас взорвать под последней машиной, где сидели солдаты. С БМП же справился бы гранатометчик. Их в джамаате два. Если бы первый допустил промах, чего вообще-то не бывает, выручил бы второй. Потом и крупнокалиберный пулемет бы подключился. Но сейчас пулемету следовало дать другую работу.

– Анзор, переберись левее... Работаешь сразу по второму грузовику... Можно дать очередь в двигатель первого... И по кабине... Можно вообще только по кабине... Вывернуть он все равно не сможет... Смотри, в тент не стрелять... Вообще кузов не трогать... Никому... Ни тент, ни борта... Анзор, по кабине... Потом по второму... Плотно...

– Понял, эмир...

В джамаате был только один крупнокалиберный пулемет китайского производства. Его приходилось даже по ходу боя часто перенаправлять с одной цели на другую, чтобы добиться большего эффекта. В отличие от всех китайских товаров, о качестве которых даже в лесах Чечни, далеких от всех базаров, слышали, пулемет был безотказным. Хорошо и то, что к нему подходили патроны калибра 12,7 от российских аналогов. Единственный недостаток – пулемет, как ни странно это выглядело, имел несколько блестящих никелированных деталей, словно предназначен был для глупой выставки. Эти детали по предложению Умара Атагиева закрасили обычной масляной краской. Но краска быстро стиралась, и потому красить приходилось часто. Когда находишься в засаде, блестеть ничего не должно...

* * *

Теперь уже звуки двигателей слышали все. Они тяжело гудели на одной низкой ноте, хотя высота перевала была не такая уж и впечатляющая. Но это, должно быть, потому, что оба грузовика поднимались на перевал на второй передаче, а она всегда басистая. Перевал затяжной, машины в армии старые, двигатели изношенные, да и не слишком берегут их солдаты, которым только бы свой срок службы отъездить. Потому начинают подниматься на перевал на третьей скорости, потом вынужденно переходят на вторую, поскольку на третьей грузовики глохнут.

Бронетранспортер же шел ровно и уверенно: должно быть, двигатель у него был новее и лучше. Башенная пулеметная установка, способная работать в качестве зенитки, смотрела круто вверх[2], на склон, как раз туда, где устроилась засада. Стрелок-наводчик, видимо, постоянно контролировал окружающий его враждебный мир и готов был начать стрельбу в любой момент. Сюда же, в сторону склона, смотрели и шесть гранатометов, смонтированных на задней части башни. Но эти гранатометы боевикам не угрожали, поскольку они предназначались для устройства дымовых завес и стреляли только дымовыми гранатами.

Пока еще всем выглядывать было незачем. Мало ли – случайный взгляд какого-то солдатика, и все пойдет насмарку. Выглянули только Байсаров, Умар Атагиев и Руслан. Но Руслан даже не выглянул, он только через плечо посмотрел в щель между высокими камнями.

– Есть экран... – отметил Умар. Несмотря на возраст, остроту зрения отставной майор еще не потерял.

– Руслан, твоя работа... – сказал Мовсар.

– Понял, эмир...

Вот теперь Руслан повернулся к камням лицом, хотя и не встал с места, а только привстал. Ему в щель хорошо было видно, как бронетранспортер подходил к камню, под которым был заложен мощный фугас, изготовленный Русланом собственноручно из нескольких мин и артиллерийских снарядов. Яму под фугас копали несколько человек, потом по крошечке и по камушку пальцами выбирали все, что упало на дорогу и могло демаскировать заряд. Но устанавливал фугас Руслан уже один. Мера безопасности лишняя, как сам он считал, потому что жизнь он любил и делать неосторожные движения не намеревался. Тем не менее остаться рядом во время закладки желающих не нашлось. Но камень на фугас опять несколько человек ставили, потому что одному такой камень не поднять...

– Все готовимся! – подал команду Мовсар.

Вот теперь уже можно было всем двадцати восьми бойцам джамаата высунуться из укрытия и приготовиться к стрельбе. Уже невозможно было что-то изменить, даже если бы кто-то оказался очень наблюдательным и заметил засаду...

* * *

Метры казались километрами, а секунды часами...

Астамир начал считать эти секунды и метры, то есть километры и часы, задолго до того, как эмир дал команду готовиться. Просто дорога там, внизу, была уже так хорошо изучена, что наложить на нее звук двигателей не составляло большого труда. Астамир представил картину происходящего. Он мог ошибиться в мелочах, но не мог ошибиться в целом. Ни на метр ошибиться не мог...

«Динозавр» шел первым, и шел уверенно, словно своим видом предлагая грузовикам последовать его примеру, чтобы быстрее преодолеть этот опасный участок, который был уже почти преодолен. И совсем чуть-чуть осталось, совсем немного, только два поворота совершить, и тогда откроется перевал. Там уже, на спуске, засады можно не ждать. На спуске никто не устраивает засады, потому что сверху тому, кто спускается, эту засаду будет сразу видно... Правда, на спуске можно фугасы устанавливать. И даже лучше их устанавливать на спуске, потому что там уже у водителей внимание слегка рассеивается и они не так пристально смотрят за опасными участками дороги... Но все равно – спуск психологически менее напряжен, чем подъем, и перевала всегда ждут с нетерпением. Это и автомобильных колонн касается, и людей, которые на перевал поднимаются, потому что перевалов без дорог гораздо больше, чем перевалов с дорогами. И сколько уже таких перевалов пришлось преодолеть Астамиру за эти годы, начиная с девяноста четвертого, когда он ушел вместе с отцом, которого тогда позвал Джохар Дудаев. Ушел, чтобы начать воевать... И с тех пор воюет...

Не каждый день, конечно... И не сразу, как ушел с отцом, потому что генерал Дудаев позвал отставного майора разведки воздушно-десантных войск, чтобы тот обучал военной грамоте молодых ичкерийских командиров. Вместе с этими командирами и Астамир учился... Но сам командиром не стал... Потому что отец не стал... Не захотел... Как может захотеть этого сын...

У отца вообще к этой войне отношение странное, и он сам, кажется, не всегда понимает, что делает, что хочет делать, а чего делать не хочет... Сын заметил, например, что отец редко набивает магазины своего автомата патронами... Для кого-то чужого это, возможно, и осталось бы незаметным, а для Астамира, который был всегда рядом с отцом, не осталось... И появилась догадка, верить в которую не хотелось. Но хотелось присмотреться... И потому в эту засаду Астамир устроился неподалеку от отца и чуть выше... Чтобы видно было...

– Все готовимся! – прозвучала команда.

Астамир приготовился, но периферийным зрением все же наблюдал за отцом.


2. ТРИ ЗВЕЗДЫ НА ПОГОНЕ...

Полковник Раскатов хорошо чувствовал свою роль попутчика, к тому же навязанного приказом сверху, и не стал сгонять с командирского места старшего прапорщика Лошкарева, потому что командовать во время сопровождения транспортной колонны должен тот человек, который именно для этого и предназначен. Негоже было бы полковнику спецназа ГРУ взять на себя функции командира конвоя, да никто ему таких полномочий и не давал. И потому Василий Константинович просто заставил потесниться солдат конвоя, заняв место у одного из окошек-бойниц, сейчас закрытых тяжелыми бронированными кругляшками-занавесками. Место, кстати, самое удобное – около бокового люка для десантирования. Там, по крайней мере, есть где ноги вытянуть.

Солдату пришлось на полу устроиться. Жестко, но три часа можно и потерпеть. Смешно было бы, если бы солдаты сидели на сиденьях, а полковник у их ног на полу. Это даже сами солдаты понимали, наверное...

– Тебя как зовут? – спросил Василий Константинович солдата, которому неудобства доставил.

– Рядовой контрактной службы Селиверстов, товарищ полковник... – не слишком весело ответил солдат, пытаясь встать там, где встать возможности не было.

– Сиди... А имя у тебя есть?

Бывает, что солдаты за время службы забывают свои имена.

– Владимир...

Раскатов переложил из кармана камуфлированного пухового бушлата пакет с документами в карман «разгрузки» и протянул солдату свой бушлат, поскольку солдаты по летнему времени носили соответствующую форму и бушлатов с собой не имели.

– Подложи, Владимир, все мягче будет...

Долгое молчание рядового было вызвано растерянностью.

– Спасибо, товарищ полковник... – сказал наконец Селиверстов.

В итоге солдат оказался даже на более мягком месте, чем его сослуживцы и даже чем сам Василий Константинович, чему рядовой несказанно удивился, потому что не привык к такой о себе заботе со стороны своих офицеров. А этот полковник из Москвы, что ехал к ним в часть разбираться по поводу инцидента, о котором в последние дни много говорили, выглядел довольно странно. К тому же был непривычно вежлив.

«Наверное, давно с солдатами не общался – штабной, потому и добрый такой», – решил рядовой контрактной службы Селиверстов...

* * *

Полковник Раскатов в самом деле ехал разбираться со скандалом, случившимся в воинской части, где временно занимал помещение под казарму и стоял на довольствии отдельный отряд спецназа ГРУ. Старший лейтенант Тихонов из спецназа ГРУ основательно избил капитана и майора мотопехотного батальона. Избитые офицеры, естественно, написали рапорт, и теперь Раскатову предстояло проявить чудеса дипломатии, чтобы дело не дошло до военной прокуратуры. Все-таки, когда младший офицер позволяет себе рукоприкладство по отношению к старшим офицерам, это из ряда вон выходящий факт. Тем более избиение было совершено в трезвом состоянии. Как-то так повелось, что пьяные драки вызывают меньше возмущения, чем трезвые разборки. Тогда обычно виновного, то есть обычно и всегда, младшего офицера, просто переводят служить в другое подразделение, и этим дело кончается. А когда драка случается в трезвом виде, дело, бывает, и до трибунала доходит.

По телефону выяснить подробности не удалось, потому что командир отряда спецназа ГРУ майор Макаров, представляя свою версию случившегося, разговаривал с командиром своей бригады из кабинета командира мотопехотного батальона подполковника Расько и всего сказать, наверное, не мог, иначе его потом могли бы вообще до этого телефона не допустить. Но рапорт избитых офицеров миновал командира бригады и попал из РОШа[3] сразу в диверсионное управление ГРУ. И полковник Раскатов получил приказ выехать, чтобы «спустить дело на тормозах», и, если придется, спустить очень жестко, но в обиду своих не давать...

Что такое «спустить очень жестко», никто Раскатову не объяснил, но он и сам понимал, как это можно сделать. А давать своих в обиду полковник был не намерен даже в том случае, если старший лейтенант, обладатель добротных кулаков, оказался бы не прав, в чем Василий Константинович сомневался, основываясь на туманных фразах Макарова, которые передал командир бригады. Короче говоря, предстояло разбираться...

Приезда полковника Раскатова в штабе мотострелкового полка, к которому относился батальон, ждали с нетерпением и, как понял Василий Константинович, сами не желали, чтобы дело дошло до военной прокуратуры, но причин открыто не называли, мотивируя свою приветливость желанием все закончить мирно исключительно из уважения к военной разведке. В уважение полковник Раскатов верил, прекрасно зная, что в нынешние времена спецназ ГРУ – это не просто элитные, это самые боеспособные войска во всей российской армии. Но чувствовал в деле какую-то подоплеку... И его отправили разбираться, посадив на транспорт из батальона, что регулярно курсировал между отдаленным гарнизоном и полком...

* * *

Полковник, честно говоря, давно отвык ездить на бронетранспортерах. Он даже пытался вспомнить, когда ездил в последний раз, и выходило что-то около шести лет назад. Но в спокойной московской жизни, вернее в неспокойной московской жизни, потому что спокойной службы в спецназе ГРУ не бывает, всегда старался поддерживать себя в хорошей физической форме. И это была не привычка даже – это был образ жизни, и он Василию Константиновичу нравился.

БТР мягким транспортным средством назвать нельзя, хотя все же ехать в нем гораздо приятнее, чем в кузове грузовика. Несколько раз полковник поднимал круглую шторку, чтобы выглянуть из бойницы. Пейзаж кругом был один и тот же уже на протяжении больше чем часа, – сплошной густой ельник. Когда начался крутой подъем на перевал, полковник сразу почувствовал это, снова приподнял шторку. Он увидел широкий простор – холмистая, поросшая лесом местность уходила далеко, потом ельник редел, и дальше начиналась степная равнина с высокой травой и зарослями разнообразных кустов. Потом бронетранспортер круто повернул, и в бойнице появилась каменистая стена. Иначе и быть не могло, потому что подниматься на перевал можно только по «серпантину». И с каждым поворотом будет меняться пейзаж...

Заскрипела над головой башня. Стрелок-наводчик переводил пулеметы на возможную цель. Все обычно, все выполняют свою работу...

* * *

Необычное началось вскоре после очередного поворота, когда вдруг показалось, что колеса начали «рыскать». Такое бывает с некоторыми машинами, джип «Рейнглер» самого Раскатова тоже имеет такую склонность, когда попадается раздолбанная дорога и едешь по ней на высокой скорости, но с бронетранспортером такого быть не могло. Полковник успел это осознать за ту короткую долю секунды, которую это ощущение длилось. А когда появился тяжелый и весомый гул, заполняя все вокруг, начал искать рукой автомат. То есть он только подумал, что надо найти автомат, а потом сообразил, что автомата у него нет, есть только пистолет, но не в кобуре, а в кармане «разгрузки», надетой поверх бронежилета. Не мыслью, а осознанием за ничтожные доли секунды прошло в голове воспоминание, как он собирался ехать в повседневной форме одежды, но его отговорили, заставив и в полевую форму снарядиться, и бронежилет с «разгрузкой» надеть, мотивировав этот маскарад тем, что так в Чечне все ходят, а в одетых иначе стреляют снайперы, сразу вычисляя в них начальников. Это было разумно, и Василий Константинович послушался... Он уже сталкивался в своей службе с работой снайперов, когда был «добровольцем»-инструктором в сербской армии во время войны в Боснии. И не видел удовольствия в повторении ситуации, тогда закончившейся для него долгим отлеживанием боков в белградском госпитале.

И это была его последняя мысль. А потом его подбросило вместе с бронетранспортером, ударило обо что-то головой, и полковник потерял сознание...

* * *

– Вставай, старший лейтенант... – сказал голос с сильным кавказским акцентом, и что-то толкнуло его в плечо. – Проснись и вставай, не то пролежни на заднице будут...

Раскатов давно отвык от звания старшего лейтенанта. Он был старшим лейтенантом очень давно. И сейчас не сразу понял, что боевик просто издевается над ним – три звездочки на погоне старшего лейтенанта, и три звездочки на погоне полковника. Правда, звездочки другого размера, и погон у старшего лейтенанта с одним просветом, а у полковника с двумя, но на погоне полевой формы просветов вообще нет. Там и не погон, а погончик с тремя звездами...

Потом появилась мысль о том, что погоны у него были прикрыты бронежилетом и еще сверху «разгрузкой». И если кто-то рассмотрел погон, значит, должен снять с полковника и разгрузку, и бронежилет. Раскатов, так и не открыв глаз, пошевелил плечом, проверяя свою экипировку. Тяжести на плече не было. Значит, и разгрузку, и бронежилет с него сняли...

– Вставай... Я не буду долго ждать... – снова сказал чеченец.

Теперь уже удар ногой был более основательным и болезненным – в ребра.

Полковник не встал, а только сел и попробовал открыть глаза. Глаза открываться никак не хотели, он потрогал лоб рукой и почувствовал на лбу уже начавшую застывать кровь. Значит, разбил себе голову по время взрыва и кровью глаза залило, потому и не открываются. Василий Константинович думал об этом спокойно, потому что никогда не имел склонности к панике и в любой обстановке вел себя хладнокровно.

Глаза он все-таки открыл, помогая векам пальцами. И все увидел...

Он сидел у отвесной скалы прямо на дороге. Недалеко лежал на боку покореженный взрывом, но не загоревшийся, к счастью, бронетранспортер. Чуть дальше стоял грузовик с пробитой пулями кабиной и разбитым стеклом. В кабине упал на руль мертвый водитель, и еще двое – прапорщик и старший прапорщик – были там же в позах, в которых их застала смерть. Боевики разгружали эту машину, вытаскивая и складывая прямо на дорогу ящики и коробки с продуктами. Второй грузовик чуть дальше горел. Уже сгорел тент, и теперь догорал кузов с кабиной. Бензобак не взорвался, сразу увидел полковник опытным взглядом – бензобак очередью пробили, и бензин вытек, помогая машине быстрее сгореть. Людей в кузове второй машины видно не было. Впрочем, кажется, там никого и не было... Только несколько каких-то коробок забрасывали...

Больше повезло тем, кто находился в бронетранспортере. Обезоруженные, с опущенными головами, неподалеку от полковника стояли у каменной стены старший прапорщик Лошкарев, рядовой Селиверстов и еще трое солдат. Вид у всех был соответствующий положению.

Только осмотревшись, полковник встал полностью. Голова кружилась, трещала, и во рту была сильная сухость. Но он шагнул к шеренге других пленников и встал с правого края, как и полагается старшему по званию. И только после этого посмотрел на бандитов.

Рядом с пленниками бандитов было только трое, двое стояли рядом, один, с ручным пулеметом, чуть в стороне. Василий Константинович сразу оценил положение не в свою пользу. Окажись тот боевик, что с пулеметом в руках, на четыре шага ближе, Раскатов смог бы показать, что такое офицер спецназа ГРУ в работе. Пусть и старший офицер, который уже по возрасту не имеет той подготовки, которую имеют более молодые. Сорок четыре года для спецназовца тоже возраст, но и в этом возрасте он остается спецназовцем. Полковник сумел бы обезвредить этих троих и захватить пулемет. Но боевики были, должно быть, опытными и пулеметчика поставили в стороне. Он оттуда за считаные секунды может всю шеренгу пленников «положить». Раньше, чем кто-то успеет до него добежать...

– Отдохнули, и хорошо... – сказал тот боевик, что заставил Раскатова подняться. «Должно быть, это был командир отряда или, как он у них называется... эмир джамаата, кажется». – Идите помогать машину разгружать... Потом решим, что с вами делать...

Седой высокий боевик почесал бороду и пошел впереди, словно дорогу показывая, хотя дорога и без того была ясна.

– Ящики со свиной тушенкой с обрыва сбрасывайте... – приказал эмир. – Остальное на дорогу... Не сбрасывать, а складывать...

С обрыва один за другим полетели сразу с десяток грубо сколоченных ящиков, в которых виднелись пол-литровые стеклянные банки практически с одним свиным салом. Такой тушенке эмир отвел место в пропасти справедливо, не мог не согласиться с ним Раскатов.

Ему подавали из машины другие ящики, и он, так же, как и пленные солдаты, как пленный старший прапорщик, ставил ящики и коробки рядом с машиной. Тент с бортов был сорван, и было видно, что кузов уже почти пустой. Разгрузка заканчивалась. Непонятно было только одно – как весь этот груз собирались нести боевики. На себе по горам все унести не смогут, даже если загрузят тройным весом пленных. Горы всегда остаются горами. По ним и без тяжести нелегко путешествовать, что вверх, что вниз...

– Отдыхаем... – сказал эмир, когда разгрузка закончилась. – Ваха, ты покури, потом посмотри, что нам надо... Это с собой заберем... – добавил, обращаясь к боевику со снайперской винтовкой в руках.

Василий Константинович сразу определил, что это «FR-F2», американская армейская снайперская винтовка. Оружие классом выше традиционных для Российской армии «СВД», «ВСС» и «ВСК-94»[4], хотя тоже не самого высокого пилотажа. Тем не менее армейский разведчик работал в полковнике вне зависимости от жизненных обстоятельств, и он не мог не взять на заметку наличие в банде такой винтовки. Это уже говорило о снабжении из-за рубежа. И одновременно с разведчиком работал офицер спецназа. Раскатов не рыскал глазами по сторонам, но пытался периферийным зрением оценить обстановку. После такого боя где-то вполне может валяться оружие. Хоть кто-то из солдат должен был отстреливаться...

Но, похоже, не отстреливался никто. После гибели бронетранспортера никто не пожелал попробовать отстоять свою жизнь... А у новобранцев в сгоревшей машине вообще оружия, кажется, не было. Так что спецназовец не нашел ничего...

* * *

Пока отдыхали боевики, а они успели активно поработать до того, как в помощь им подогнали пленников, никто не заставлял что-то делать ни полковника, ни других. На них словно бы вообще внимания не обращали. Потом Ваха, тот боевик с американской армейской снайперской винтовкой, стал разбираться с грузом. Он уже, конечно, не стал к помощи своих прибегать и загрузил работой солдат, заставляя относить что-то в сторону. Но, в общем, набралась сравнительно небольшая партия груза. Должно быть, джамаат не страдал от недостатка продуктов питания. Это Василий Константинович тоже запомнил. По привычке, не зная еще, зачем ему может такая информация понадобиться. И, уж конечно, успел всех боевиков пересчитать, и совсем не тыкая в каждого пальцем – двадцать восемь человек, большой джамаат, и снабжать его провизией было, несомненно, проблематично, особенно зимой... Обстановку в республике полковник знал хорошо и понимал, что столкнулся с необычным по нынешним временам бандитским формированием. Сейчас такому джамаату трудно будет даже спрятаться в горах от вездесущих федералов и еще более вездесущих «кадыровцев», имеющих в народе много «стукачей». Настоящие боевики знают хорошо, что лучше десять раз вступить в бой с федералами, чем один раз с «кадыровцами», потому что, попав в плен к федералам, угодишь на «зону», а попав в плен к «кадыровцам», останешься без головы – предавшие не знают пощады к тем, кого они предали... Но и с «кадыровцами» боевики поступают точно таким же образом – преданные тоже не прощают предательства...

– Вставай, старший лейтенант... – сказал эмир, посмотрев на часы. – Командуй погрузкой... Солдаты в твоем распоряжении... Ты, как раненый, можешь идти рядом...

Полковник сразу заметил, что часы тот носит «Командирские». Такие часто дарят офицерам от лица командования. Наверное, эмир только недавно снял часы с руки убитого офицера, потому что за короткое время смотрел на них несколько раз, словно любовался. Впрочем, он мог не любоваться, а время рассчитывать. Такой вариант тоже подходил, потому что эмир решил, видимо, что его джамаату пора в путь отправляться.

К удивлению Раскатова, в путь собрались только десять боевиков.

Солдаты разобрали груз без указки полковника – знали свою солдатскую участь даже в плену. Не так и много досталось на каждого, кстати. Бандитам тоже пришлось нагрузиться, причем Раскатов с удовольствием помог бы им в качестве носильщика, впрочем, не особенно надежного. Они несли автоматы убитых и плененных солдат, а также два ручных пулемета, снятых с бронетранспортера.

– Вперед! – махнул рукой эмир. – Идем без остановок до места... И идем быстро...

Очень властный жест... Заметно, какое удовольствие получает человек от того, что ему выпало командовать. Василий Константинович таких людей знавал. Как правило, не слишком умные, получившие хоть небольшую, но власть, они стремятся себя в собственных глазах возвысить, пользуясь этой властью. Обычно это свойственно ментам небольших чинов. Кто поумнее, тот, как правило, чинов больших достигает, и ему не надо самоутверждаться за счет других. А кто в себе не уверен, кто знает, что это его потолок, из штанов выскочить готов, лишь бы покомандовать...

Так начал складываться психологический портрет эмира. Раскатов не делал этого специально, просто профессионал-разведчик в нем работал постоянно, каждая деталь автоматически занимала свое место в общей картине.

Пошли по дороге вверх, к недалекому уже перевалу, оставив остальных ждать неизвестно чего. Должно быть, бандиты располагали информаторами, которые предупредили бы их об опасности, если бы такая была, потому и чувствовали себя спокойно. До наглости спокойно.

Чего, вернее, кого бандиты ждали, стало ясно уже на самом перевале, когда навстречу попалась целая толпа местных жителей. Люди шли с мешками, несли какие-то ремни, чтобы крепить поклажу к плечам. Стало ясно, что эмир отдал лишний для себя груз землякам. Они рады и зачтут это эмиру, когда будет у них возможность заплатить долг. То есть всегда прикроют и предупредят. Ход хороший для обеспечения собственной безопасности. А остальные члены джамаата, те, что остались, – догадаться теперь было нетрудно – тоже местные жители, и ждали своих односельчан, чтобы вместе с ними нести груз домой. Джамаат большой только тогда, когда эмир собирает его. В остальное время его составляет только десяток бандитов...

– Иди, старший лейтенант, иди... Не задерживайся... – сказал седой бандит, с которым, как видел полковник, даже эмир разговаривал с подчеркнутым уважением.

– Я не старший лейтенант... Я полковник... – Раскатов решил прекратить издевки. Чувство собственного достоинства вместе с пленением он не потерял.

– Старший лейтенант Раскатов... – сказал седой боевик слегка задумчиво. – Старший лейтенант Раскатов...

Он сказал это совсем без акцента и сказал как-то знакомо. Василий Константинович посмотрел в это лицо, но боевик уже прошел мимо, и узнать его не удалось. Тем не менее даже в прямой спине чувствовалось что-то знакомое. Может быть, встречались в первую чеченскую войну? Но тогда полковник был подполковником, а не старшим лейтенантом. Старшим лейтенантом он был давно, очень давно...

ГЛАВА 2
1. «Я НЕ ОБЯЗАН ПОСТОЯННО ТЕБЯ СПАСАТЬ...»

С дороги свернули на середине спуска с перевала, прямо с очередного поворота «серпантина», там, где уже ельник был достаточно густым. Двинулись дальше без тропы, но уверенно. Ведущие знали дорогу, должно быть, хорошо. Но здесь, без согласия эмира, даже не спросив его, Умар Атагиев остановил джамаат командным окриком:

– Привал для всех... Отдыхать до особого...

– Не понял... – строго сказал идущий у Умара за спиной Мовсар и посмотрел на своего помощника с удивлением. Обычно в таких ситуациях старший Атагиев никогда не начинал командовать. Это в бою иногда он давал необходимую команду, если сам Байсаров с этой командой опаздывал, но в бою такое легко прощалось, потому что опыт отставного майора, в том числе и боевой опыт, давали ему на это право.

– Отойдем-ка в сторону... – предложил Умар хмуро.

Они отошли туда, где стоял только один Астамир Атагиев, тоже разглядывающий отца с легким удивлением. И сын не помнил, чтобы отец так вот властно начинал командовать и действовал вопреки приказу эмира.

– Что случилось?

– Я к тебе когда-нибудь с просьбой обращался? – спросил Умар, глядя на бывшего мента сверху вниз, благо рост позволял.

Мовсар слегка замялся от твердого тона отставного майора.

– Не помню... А что тебе надо?

– Мне этот полковник нужен...

– Полковник? – не сразу сообразил Мовсар.

– Пленник...

Пауза, взятая на раздумье, затянулась.

– Зачем он тебе? – наконец спросил эмир.

– Это мое дело... Он мне нужен...

Мовсар задумался. В принципе, он не думал даже о том, чтобы взять за полковника выкуп, потому что знал, как «прокалываются» именно на выкупах многие полевые командиры. Те, кто пытался сделать на этом бизнес, уже давно сгинули. Идти по их пути Мовсар Байсаров не хотел. Но пленники нужны были ему самому, и он никому еще не объяснял, зачем именно они нужны. И если сравнивать пленного полковника с пленными солдатами, то сравнение будет не в пользу четверых солдат и одного старшего прапорщика. Хотя, тут тоже ситуация тонкая, которая называется «палка о двух концах». Но сейчас просьба Умара чуть-чуть насторожила эмира. Уж не задумал ли отставной майор спасти офицера, чтобы тем самым заслужить себе прощение и благополучно покинуть джамаат. За те годы, что они провели вместе, Байсаров научился ценить опыт бывшего десантника и знал в глубине души, что без этого помощника стоит мало. Но в любом случае и помощник скоро ему не понадобится...

– Если ты скажешь, зачем он тебе нужен, я отдам его тебе...

– Скажу... – Умар угрюмо свел седые брови в одну серебряную линию. – Я хочу отпустить его... И потому остановил джамаат... Чтобы он даже направления не знал, куда мы идем... Я хочу, чтобы он был свободным...

– Отвечая на один вопрос, ты заставляешь меня задавать новые вопросы...

– Я знаю его по Афгану... Он мой должник... – своим ответом Умар новые вопросы пресек.

– Хочешь взять с него долг? – опять не понял эмир.

Умар объяснять не захотел. Кто ему должен и как с должником поступить – это только его дело. У каждого человека в жизни много личного, такого, о чем невозможно рассказывать другим. И чем старше человек, тем больше у него личных дел, никого, кроме него, не касающихся. Это даже Мовсар Байсаров знал.

– За много лет это первая моя просьба к тебе... Отдай мне полковника... – настаивал Умар тоном, которого эмир от него еще не слышал. В тоне не было угрозы, однако отчетливо прозвучало непроизнесенное слово «иначе». Что будет «иначе», эмир ни знать, ни слышать не хотел. Он очень боялся потерять Умара, особенно теперь, и боялся, что Умар произнесет слова, после которых их отношения окончательно испортятся, потому что он сам не сможет не принять вызов, который готов прозвучать. А если примет, все кончится, не начавшись...

Большие планы стоят больших жертв. А планы были у эмира серьезные. И помощь Умара Атагиева ему будет очень нужна.

Оглянувшись слегка растерянно, Байсаров все же принял решение. Он не захотел обижать старшего Атагиева и по серьезности разговора понял, что тот обиделся бы из-за отказа слишком сильно, чтобы и дальше им жить и воевать вместе. И терять Умара сейчас было нельзя, потому что заменить его было некем, все остальные не шли в сравнение...

– Делай с ним что хочешь, Умар... Ты слишком много для всех нас сделал, чтобы отказать тебе в таком пустяке... Он – твой...

– Спасибо, эмир... – это прозвучало радостно.

Умар один из всего джамаата всегда звал Мовсара по имени. И Байсаров позволял ему это. Сейчас Умар впервые назвал его эмиром. Значит, он в самом деле благодарен своему командиру.

– Мы с Астамиром проводим полковника. Поговорим по дороге... Вернемся сразу на базу. Не ждите нас...

Мовсар кивнул и быстро направился к своим людям, поднявшимся при его приближении.

– Эй, старший лейтенант... Быстро... Иди... Тебя ждут... – эмир кивнул в сторону долговязой фигуры Умара. – Всем подъем... Двинули в темпе... Не терять время... Подгонять пленных...

– Я не старший лейтенант, я полковник... – опять затянул свою песню пленник, не понимая, что именно началось, но осознав, что в его судьбе что-то повернулось в непонятную пока сторону.

– Это ты с ним разбирайся... Он тебя так назвал... – Байсаров даже снизошел до объяснения, что с ним вообще редко случалось...

* * *

– Старший лейтенант Раскатов... – сказал седой высокий чеченец даже с каким-то укором. – Старший лейтенант Раскатов...

Ему, похоже, нравилось это произносить, хотя полковника такое понижение в звании не слишком радовало, и он видел в этом насмешку. Он смотрел прямо и с суровым недовольством и на седого боевика, и на стоящего рядом молодого, так на седого похожего лицом, только ни ростом, ни шириной плеч не дотянувшего до старшего. Очевидно было, что это отец и сын, может быть, старший брат с младшим братом, если учесть, что у кавказских народов семьи обычно бывают многодетными. Но это не разрешало вопросов, возникших в голове полковника.

– Пойдем... Пойдем, старший лейтенант... – сказал седой и повернулся к Раскатову спиной. Совершенно без боязни повернулся, как вообще-то не полагается поворачиваться к пленному противнику, тем более, к офицеру спецназа. Впрочем, у Раскатова не было на рукаве «летучей мыши»[5], и в документах, которые забрали боевики, не стояло действительное наименование воинской части, только лишь номерное обозначение, как во всех открытых документах. Седой боевик не мог знать, что имеет дело со спецназом ГРУ, поскольку уничтоженная колонна автомашин принадлежала мотопехотному батальону.

– Куда?

– На дорогу... Мы проводим тебя до низу... А там уж пешком иди...

– То есть? – спросил Раскатов чуть растерянно.

Умар обернулся и посмотрел полковнику в глаза. Долго смотрел... Полковник мог не узнать лицо, сильно изменившееся за двадцать шесть лет, но он узнал, кажется, именно глаза.

– Умар... – сказал полковник. – Умар Атагиев... Майор Атагиев...

Казалось, ноги полковнику повиноваться не хотели, и он остановился так резко, что идущий за ним по пятам Астамир Атагиев наткнулся на полковничью спину.

– Пойдем, пока Байсаров не передумал... – настаивал Умар. Он не улыбался лицом, но улыбался глазами, которые светились воспоминаниями. – У Байсарова есть дурная привычка брать свои слова назад. Пойдем... Я не обязан постоянно тебя спасать, запомни... Не обязан... Пойдем...

Полковник пошел послушно. Так, следуя друг за другом, они через пять минут вышли к дороге, где отставной майор с полковником встали рядом, а младший Атагиев остался чуть в стороне, не желая мешать отцу.

– Как ты здесь? – спросил Умар.

– Командировка... – коротко ответил Василий Константинович. Несмотря на такую неожиданную и даже взволновавшую его встречу, он вовсе не намеревался рассказывать о своих армейских делах человеку, который был его противником.

Умар все понял и усмехнулся чуть горько.

– Да, мы по разные стороны...

– И у... И нет возможности вернуться домой? – напрямик спросил полковник.

Ситуация легко читалась. Он не знал, как ему называть Умара. Когда-то он звал его на «вы» и «товарищ майор», как и полагалось старшему лейтенанту.

Старший Атагиев услышал заминку в предложении.

– Можешь говорить на «ты». Я не обижусь. Я уже отвык от «вы»... И начнем потихоньку спускаться. Нам с сыном еще засветло далеко идти... А тебе идти еще дальше... Ты спрашиваешь о пути домой... Нет у нас с сыном такого пути... С младшим сыном... Он со мной уже больше двенадцати лет... Два старших сына в Москве работают... Они не воевали никогда... Они учились деньги делать и, может быть, даже научились... Свой бизнес имеют... Они могут куда угодно идти и ехать... Если бы у меня был здесь, в Ичкерии, свой дом, они и сюда бы приехали. Но у меня уже давно дома нет. Они имеют право ехать... Потому что не воевали... А мы с младшим сыном – нет... У нас и бизнеса нет, у нас и дорога только одна... Познакомься, кстати...

Полковник остановился, обернулся и протянул руку. Младший Атагиев молча пожал ее.

– Его зовут Астамир... А это – Василий... Как тебя дальше-то?..

– Константинович...

– Василий Константинович... – сказал Умар. – Полковник спецназа ГРУ, если не перешел в другие войска... Ты как, тоже сыновьями оброс?

– Нет, у меня только две дочери... – ответил Раскатов. – «Бракодел» это раньше называлось... Но качественнее не получилось...

– Замужем?

– Только младшая... Старшая, похоже, и не собирается...

Они оба замолчали. Им не о чем, казалось, было говорить. А если и было о чем, то ни тот, ни другой не решались разговор начать, понимая, что это может быть не так воспринято противоположной стороной.

– Ты объясни мне все-таки, Умар, – спросил наконец полковник, – в каком я сейчас нахожусь положении. В качестве кого я здесь вот стою, на этой дороге?

– Наверное, в качестве офицера...

– Пленного офицера? – пожелал уточнить Раскатов.

– Я же сказал тебе, что ты свободен...

Он вытащил из кармана кобуру с пистолетом, расстегнул клапан, руку на рукоятку положил, словно пробуя, как пистолет в ладонь ложится, и протянул полковнику. Потом из внутреннего кармана бушлата вытащил пакет с документами, повертел в руке и тоже отдал.

– Возвращаю... Это твое... Я специально сам сразу забрал, чтобы к другим не попало...

И остановился. Твердо остановился, как черту подвел...

– Я опять твой должник... – Раскатов положил руку на локоть отставного майора. – И в этот раз не меньший, чем в прошлый...

– Жизнь сама разберет, кто кому и что должен... Все... Иди... Мы будем возвращаться... Нам пора...

– Но ты поставил меня в неудобное положение... С точки зрения закона. Что я должен сделать, когда вернусь к своим? Я должен сказать, кто отпустил меня?

– Это меня не пугает... – сказал Умар. – У меня устоявшаяся репутация, и что-то добавится к ней, что-то убавится, это не решит ничего ни для меня, ни для Астамира...

– Это да... Но есть еще один вопрос, и очень серьезный... Ты сам служил в армии, пусть и в советской, а не российской, но и сейчас мало что изменилось. Ты должен понимать мое положение... У вас остались другие пленники... И я вынужден буду прийти за ними... И я не могу прийти, не предупредив тебя, иначе это будет с моей стороны предательством... Мне бы хотелось, чтобы ты ушел от своего эмира хотя бы на время...

– Отец, что он говорит! – воскликнул горячий Астамир, имеющий собственные представления о порядочности и воинской чести.

– Он говорит о реальных вещах, – ответил Умар. – Я понимаю, что ты вернешься за своими людьми... Это твое собственное дело... Даже скажу честно, я плохо подумал бы о тебе, если бы ты оставил их в плену... Но ты их не сможешь найти...

– Но я очень постараюсь... – сказал полковник. – Я умею стараться и прошел хорошую школу обучения уже после того, как мы с тобой в последний раз виделись...

– Старайся... Может, и получится... Если получится, спаси моего сына, как я дважды тебя спасал... Он не самый плохой человек...

– Отец!.. – возмутился Астамир.

– А сейчас – иди... – Умар на сына внимания не обращал, словно его и не было рядом.

Раскатов протянул руку.

– Спасибо тебе, Умар!

– Иди...

– Отец, его нельзя отпускать... – Астамир руку на автомат положил.

– Иди...

– Прощай...

Полковник повернулся и двинулся по дороге. Отец с сыном не стали ждать, когда он дойдет до ближайшего поворота. Стали сами взбираться выше, но не по дороге, а напрямую через ельник. Путь им предстоял неблизкий, потому что боевики никогда не проводят операции рядом со своими убежищами. И они торопились. Тем не менее, прежде чем исчезнуть в ельнике, Астамир Атагиев обернулся, чтобы посмотреть на уходящего полковника. Но не увидел. Астамир даже запрыгнул на высокий камень, однако полковник, должно быть, шел очень быстро и уже оказался, наверное, за поворотом «серпантина». А все, что дальше поворота, выпадало из поля зрения молодого боевика...

* * *

И все же сын стремился догнать и оказаться рядом.

В густом ельнике идти рядом было практически невозможно, и Астамир то плечом отца касался, то оказывался в стороне, то с одного бока заходил, то с другого. Он явно пытался поговорить о чем-то с отцом, старший Атагиев понимал это, но разговора пока избегал. Умар долго не желал останавливаться, наоборот, быстрее шел, чтобы уйти глубже в ельник и подальше от дороги.

– Передохнем... – все же предложил Астамир, не выдержав.

Умар молча встал.

– Я знаю, о чем ты хочешь поговорить...

– Тогда ответь мне... Мне не с кем больше говорить... Я чувствую, что не все понимаю, но спросить мне не у кого...

– Ладно, – согласился отец, понимая, что разговор этот все равно неизбежен.

И сел на поваленный ветром ствол иссохшей молодой елки. Сын присел рядом на корточки и положил перед собой автомат.

– Отец, я присматриваюсь к тебе уже давно. Скажи мне, почему ты рожки к автомату почти не набиваешь?

Умар даже улыбнулся от такого вопроса. Наблюдательность сына ему понравилась. Да, и об этом, наверное, тоже стоило поговорить. Кто еще может сказать правду самому родному существу, самому близкому существу, пусть уже и взрослому мужчине, не успевшему, правда, обзавестись семьей, потому что он всегда воюет.

– Потому что у меня рожок почти всегда полный. Зачем набивать патроны в полный рожок...

Ответ звучал слегка шутливо, но Астамир совсем не был настроен на шутливый лад.

– Я сегодня специально позади тебя устроился, чтобы посмотреть. Ты почти не стрелял... А если и стрелял, то совсем не глядя... И из «подствольника» не выстрелил, когда все залп давали... И, мне кажется, так уже давно идет... В последний раз ты воевал по-настоящему, когда нас «кадыровцы» обложили...

– В этом ты прав... Мне не нравится, когда мне голову отрезают, и потому «кадыровцев» я бил от всей души...

Старший Астамиров опять улыбался, и эта улыбка очень беспокоила Астамира. Она сразу создавала впечатление, будто отец знал что-то такое, чего сын не знает, и вообще показывала, что сын неспособен многое понять. Это и обижало, и разделяло отца и сына, уже много лет неразлучных, и, казалось, таких близких.

– И этот полковник сегодня... Зачем ты отпустил его? Он же сам сказал, что приведет на нас солдат... Объясни, что с тобой происходит...

– Что объяснить? Конкретнее...

– Почему ты не стреляешь?

– Ты же в школе у меня когда-то, кажется, учился... Девять классов вроде бы закончил... И целую музыкальную школу...

– При чем здесь моя учеба, о которой я давно забыл, отец? Я о тебе спрашиваю...

– Ты в школе, когда уже в девятом классе учился, первоклашек обижал?

– Конечно, нет...

– Для меня те солдаты, в которых сегодня стрелять надо было, – первоклашки... Я сам когда-то многих солдат научил воевать... Они и тогда были для меня первоклашками, и теперь... Даже чужие солдаты, даже федералы... Раньше – стрелял... Ты помнишь и знаешь почему... Патронов не жалел... Плечо от отдачи болело... Сейчас решил, что хватит...

Сын даже задохнулся от возмущения. И сказал так, словно устал уже втолковывать бестолковому отцу прописные истины:

– Они на нашу землю пришли... Пришли с оружием...

– А на чьей земле твои старшие братья живут?.. Там, в Москве...

– Это совсем другое... Как ты не понимаешь!..

– Нет, Астамир, не все так просто... Тебе, может быть, так и кажется, потому что ты только одну сторону слушаешь и одной стороне хочешь верить... А слушать следует обе стороны и выбирать, где правда. И вот они, федералы, с той, с другой стороны смотрят – и по-своему это понимают... При этом и ты прав, и они... Но не забудь главное, что всегда где-то существует середина. Она так и называется – золотая середина, и не потому, что из золота сделана, а потому что она – самое ценное. И тебе пора уже научиться отличать громкие слова от общих положений жизни. Жизнь гораздо сложнее... Были красивые лозунги, и все мы бросились, как в воду, – решили поверить им... Было так, и нам много чего хорошего наобещали, а мы поверили безоговорочно... Но только в нашей жизни все не так пошло... Лозунги остались, только относиться к ним следует, как к лозунгам... Другая жизнь пошла...

– А я до сих пор нашим лозунгам верю, – сказал сын твердо. – И готов убить и погибнуть за свою свободу одинаково...

– Не в том, чтобы убить, счастье... И не в том, чтобы победить, заключается жизнь мужчины... Дом построить, дерево посадить, детей вырастить... Это то, что дает жизнь... А все остальное жизнь отнимает... Общую жизнь, не конкретную... И не стоит погибать за то, что жизнь отнимает... Лучше заниматься тем, что жизнь дает...

Но отец видел, что он говорит о непонятных для сына вещах. При этом и Астамир чувствовал, что отец еще сам не понимает всего, что творится у него в душе.

– Надеюсь, что времени пройдет немного, когда ты сам поймешь... – продолжил Умар. – Это объяснить нельзя... Для этого нет подходящих слов... Я понимаю, что тебе хочется героем стать... Мне самому этого хотелось и в твоем возрасте, и даже потом, когда старше стал... Одно сейчас пойми, что победа не всегда является главным... И счастье может дать большее не сама победа, а только понимание того, что ты мог ее добиться, но не стал. Сам не стал... Тебе незачем кому-то, а, главное, самому себе доказывать, что ты можешь стать победителем. Ты сам это отлично знаешь, и этого тебе достаточно. И если ты достаточно силен, то никто в твоей силе не усомнится... Когда ты будешь это понимать, ты станешь мудрым... А мудрому вовсе ни к чему убивать, чтобы почувствовать свою силу... Ему не нужно, чтобы его другие героем называли. Он сам знает, что он – герой...

– А мама?.. – на глазах у сына слезы навернулись. – А сестры?..

Это был его аргумент, и аргумент веский. Это была их общая боль...

Умар вдруг резко встал, прерывая разговор:

– Не надо о них... Пока – не надо... Потом... Потом, позже... Сейчас... Пойдем... Нам пора, спешить надо, чтобы не бродить в темноте по минному полю... Я не помню все мины...

– А этот полковник... Старший лейтенант... – сын состояние отца понял и умышленно перевел разговор на другое. Он жалел отца, и Умар видел это. Жалел, точно так же, как сам отец жалел сына. Они всегда старались друг друга беречь и друг друга поддерживать...

– Это для меня он остался старшим лейтенантом... – Умар принял уход от темы и поддержал разговор о другом. – Таким я знал его... Для всех других он – полковник... Полковник Раскатов... Бывший старший лейтенант Раскатов...

Умар забросил за плечо ремень автомата...


2. УСИЛЕННАЯ БОЕВАЯ ЕДИНИЦА

Полковник Раскатов не долго спускался по дороге. Даже половину пути до поворота не преодолев, он оглянулся, увидел, что никто за ним не следит, и тут же резко сиганул в кусты. Первое, что сделал Василий Константинович, это проверил пистолет. С пистолетом все было в порядке – подозревать Умара Атагиева в подлости было бы, по крайней мере, неприлично. Тем не менее привычка все проверять сработала сама собой. При этом подполковник прекрасно понимал, что пистолет в условиях боя – оружие, можно сказать, никакое. Даже малая саперная лопатка для человека, обученного ею фехтовать, может быть более эффективна при соответствующем применении. Конечно, не простая лопатка, не такая, какую солдаты за спиной носят. Внешне она такая же, но в спецназе ГРУ эту лопатку оттачивают до остроты бритвы, превращая ее и в штык, и в боевой топор, и в оружие для метания. А пистолет – оружие шумное и малоэффективное, хотя стрелял из него полковник Раскатов очень хорошо.

Василий Константинович не мог позволить себе долго отсиживаться и поэтому начал подъем, пригибаясь к кустам и стараясь обходить наиболее разлапистые и густые ели так, чтобы они закрывали его от той стороны, куда ушли отец и сын Атагиевы. А скоро и обходить их стало не надо, потому что ельник стал более густым. Одновременно полковник стал и ситуацию осмысливать, и ставить себе первоочередные задачи. Главная задача, как он понимал, это вызволение из плена четверых солдат транспортного конвоя и старшего прапорщика Лошкарева. Конечно, сделать это самому, в одиночестве, можно только при большом везении. И, если придется это делать, полковник не отступится. Он сам, когда служил еще не в московском управлении, а в бригаде спецназа ГРУ, учил молодых солдат:

– Вы пришли служить к нам, и уже одно это сделало вас иными людьми, чем вы были прежде. Пока иными только по названию, но я обещаю вам, что вы станете вскоре иными в действительности. Что такое солдат спецназа ГРУ? Вот возьмите любой род войск... Что такое в любом роде войск боевая единица? Это, как правило, подразделение, способное вести самостоятельные боевые действия. Подразделение! Обычно минимальной боевой единицей считается взвод. Условно говоря, тридцать солдат, сержанты, офицер... Прошу запомнить это... А один-единственный солдат спецназа ГРУ считается усиленной боевой единицей, способной работать как в составе подразделения, так и автономно. То есть солдат спецназа ГРУ – это больше, чем взвод простых солдат вместе с сержантами и офицером. Я не говорю уже об офицерах, которые будут вами командовать... Но и вы будете считать себя самостоятельной усиленной боевой единицей... Мы научим вас быть такими...

Полковник учил солдат и при этом сам знал, что он тоже является усиленной боевой единицей, только подготовленной многократно лучше, чем солдаты. И пусть сейчас форма уже не та, потому что нет былых нагрузок, запас прочности в себе полковник Раскатов чувствовал основательный. Запас прочности усиленной боевой единицы. И если бы ему пришлось выручать пленников в одиночестве, он бы, возможно, и смог самостоятельно с этим делом справиться. При этом Василий Константинович прекрасно понимал, что он имеет право рисковать только собственной жизнью. А рисковать жизнью пленных он права не имел. И потому лучше всего было бы связаться с частью и вызвать подмогу. Но как связаться, если его собственный мобильник остался в кармане «разгрузки», а «разгрузка» досталась не Умару Атагиеву, а какому-то другому боевику, должно быть, вместе с бронежилетом. Там еще много осталось в карманах всякого, что сейчас могло бы сгодиться, но если это невозможно пока вернуть, то не стоит об этом и задумываться...

А район этот входил, видимо, в зону устойчивой сотовой связи, потому что Василий Константинович видел, как один из боевиков отобрал у солдата мобильник и сразу стал звонить кому-то... И этот боевик... И этот боевик не ушел вместе с эмиром и другими пленными, а остался на дороге дожидаться мирных жителей. Он и сам, наверное, из мирных жителей, потому что был не полностью в камуфлированном костюме, а только в камуфлированной куртке и в обыкновенных грязных донельзя и обвислых джинсах.

План родился сразу и без труда... Он пока еще не мог обрасти подробными деталями, поскольку детализировать и конкретизировать было нечего. Но все детали появятся потом. Пока требуется только одно – максимально приблизиться к месту выполнения задачи.

План был прост и основывался на том, что, если район входит в зону мобильной связи, значит, жители окрестных сел мобильники имеют. В том, что они умеют ими пользоваться, Раскатов уже убедился раньше. Значит, у жителей можно добыть мобильник.

Туда, к месту нападения на конвой, местные жители шли пешком по дороге. Они не опасались встретить какую-то машину или патруль, потому что, скорее всего, знали, когда здесь машины проезжают. Знали и не боялись. Естественно предположить, что и в обратный путь нагруженные продуктами местные жители пойдут тем же путем. Тащить ящики, коробки и мешки без дороги прямиком в горы – задача не из легких. Кто знает, где лежит их село... Но если пришли с одной стороны, то и уходить будут в эту же сторону...

Значит, можно устроить засаду...

Конечно, для засады и для действия, желательно без шума и выстрелов, одного пистолета мало. Пока было время, полковник «соорудил» себе не слишком длинную и крепкую дубинку. Камнем расщепил середину и вогнал туда острый камешек. Прочно его вбил, но, даже если и выскочит, дубина сама по себе является оружием. Подумав, с трех сторон добавил еще по одному камешку. Так серьезнее... Удар таким оружием затылок слона не выдержит, а уж о хрупком человеческом затылке и говорить не стоит...

Работать полковник не боялся. Если стук камня о камень до кого-то и донесется, это не страшно, потому что никто не ожидает встретить здесь представителя федеральных сил. Оставшиеся боевики и самого полковника Раскатова встретить не ожидают, потому что он у них на глазах ушел в составе других пленных с джамаатом. Кто может предположить, что полковника освободили... Значит, отдаленных звуков опасаться никто не будет. А уж попадаться кому-то на глаза Раскатов не собирался... Не для того его Умар отпустил. Да и на Умара посмотрят косо, и вообще это освобождение может выйти Умару боком, если Василий Константинович привлечет к себе внимание.

Но он умеет быть бесшумным и невидимым...

* * *

Полковник Раскатов торопился. Нужно было как можно скорее добраться до колонны местных жителей, добыть все, что требовалось добыть. Но он, усиленная боевая единица, прекрасно понимал, что наверху, на перевале, местность более оголенная и там сложно будет замаскироваться, не имея подручных средств.

Поэтому Василий Константинович укротил торопливость и заставил себя подыскать хорошее место для засады чуть выше середины спуска. Там и деревья есть, и кустов в достатке – можно хорошо спрятаться. Кроме того, вечер приближался. И если на самом перевале еще долго будет светло, то среди ельника темень начнет собираться быстро, будет на еловых лапах виснуть и скрывать того, кто желает скрыться. Сторона склона самая подходящая, восточная. И если на другой стороне, там, где уже догорели, но еще остро пахнут гарью разбитые машины, заходящее солнце будет еще светить, то на восточном склоне этого солнца уже не будет...

Значит, решено... Место для засады оказалось подходящим, и Василий Константинович слегка размял тело, проверяя его готовность. Все-таки взрыв мощного фугаса под днищем бронетранспортера вещь слишком серьезная, чтобы расстраиваться из-за единственного рассечения кожи на голове. Конечно, голова болела после удара, и кровь со лба хотелось бы смыть. Но радовало то, что все конечности целы, все мышцы послушны, и сам полковник, как боец, не сильно пострадал. Он нашел все-таки широкие мясистые листья какого-то травянистого растения и тщательно оттер ими лоб. Судя по листьям, кровь легко счищалась с кожи, но наверняка осталась во всех морщинках и углублениях. Так всегда бывает с кровью. Ее потом даже водой не сразу отмоешь, если не отмыл в тот момент, когда она еще текла. Но сейчас большего и не надо... Главное, чтобы лоб, брови и веки не стягивало и не мешало. А все остальное – в свое время...

* * *

Там, где залег среди кустов полковник Раскатов, уже стемнело, причем достаточно стремительно, словно кто-то накрыл покрывалом ночи окрестный ельник. Но почти сразу за густой темнотой вышла из-за горы серебристая и чистая луна и повисла низко над перевалом, освещая дорогу. Место, выбранное Василием Константиновичем, было еще и тем удобно, что оттуда просматривался один из поворотов «серпантина». И он вовремя увидел, как этот поворот минует неторопливая растянутая колонна. Шло больше тридцати человек. Значит, все боевики, что остались около машины, восемнадцать человек, были жителями одного из ближайших сел и сейчас шли вместе с пришедшими после уничтожения продовольственной автомобильной колонны домой. Это радовало еще и тем, что боевики были с автоматами. Следовательно, если действовать и стремительно, и в то же время предельно осторожно, то можно и автоматом разжиться, и не привлечь при этом к себе внимания.

Растянутость колонны объяснялась тем, что у каждого человека собственный запас сил и собственные, только одному ему свойственные аппетиты. Кто взял больше, тот плетется в хвосте. Оставалось только ждать приближения этого хвоста. Первыми шли трое боевиков – бодро, хотя груз несли немалый и еще автоматы за плечами. А автомат тоже не слишком легок. Этих Василий Константинович проводил взглядом спокойным, но холодным. Он очень хотел бы до них добраться, но для этого еще будет время. Затем подошла еще одна группа. Здесь были и пожилые мужчины, и даже две женщины. Но несли все помалу. Только женщины значительно больше мужчин. Женщины, как понимал Василий Константинович, необязательно бывают жадными, просто у них в душе всегда от природы стоит вопрос – чем кормить своих мужчин. Поэтому и взяли побольше.

Потом прошел одиночка – крепкий пожилой мужчина. Каким-то невообразимым образом он нес на каждом плече по пятидесятикилограммовому мешку. Наверное, один с мукой, второй с сахаром. Но даже с такой ношей мужчина шагал твердо и упруго. В нем жила своя природная сила, которая позволяла ему о своей семье заботиться и себя при этом не щадить.

За ним последовали и другие. Полковник считал автоматы боевиков. Насчитал семнадцать, когда на дороге позади всех оставались еще два человека. Один, последний, нес на каждом плече по ящику, а предпоследний тащил пятидесятикилограммовый мешок, один и с большим трудом. Автомат был у кого-то из этих двоих. Конечно, было бы прекрасно, окажись он у последнего. Тогда многие проблемы бы сразу решились и дело обошлось бы, как говорится, малой кровью. Но автомат все же оказался у предпоследнего. Значит, предстояло начать с последнего, проверить его карманы на предмет наличия мобильника, а только потом уже последнего догонять.

Василий Константинович приготовился и привстал за своим кустом. Предпоследний прошел, последний отставал от него шагов на восемь. И только тут полковник сообразил, что выполнить все гладко не удастся. Ящики, которые нес человек, при атаке обязательно упадут и шума наделают. И тот, кто идет впереди – с автоматом, успеет на шум среагировать...

Но опыт сразу подсказал Раскатову, как действовать. Он вышел из кустов, и пристроился у последнего носильщика за спиной. Выбрал место, где кусты прилегают к самой дороге, и именно там, в прыжке, чтобы увеличить силу удара, обрушил свою дубину на затылок носильщика. А сам, еще до того, как носильщик упал, стрелой метнулся в кусты.

Полковнику показалось, что грохот раздался страшный, будто грузовик с обрыва свалился. Один из ящиков раскололся, и под уклон покатились металлические консервные банки. Носильщик лежал лицом вниз и не шевелился. Его шедший впереди товарищ обернулся, окликнул упавшего, потом мешок аккуратно поставил на дорогу и поспешил на помощь бедолаге.

Носильщик склонился над упавшим и тут увидел рану на затылке. Похоже, он знал толк в ранах, потому что автомат снимать из-за спины начал раньше, чем выпрямился. Однако ни оружие снять, ни выпрямиться ему Раскатов не позволил. Удар опять был произведен в прыжке и с размахом. Череп жалобно и удивительно длинно захрустел. Василий Константинович снял с боевика автомат, затем обыскал обоих и нашел сразу два мобильника. Он взял обе трубки, потому что не знал, какая лучше работает, у какой из них деньги на балансе есть, у какой кончаются. В любом случае две трубки всегда лучше, чем одна...

Но долго оставаться на дороге под луной было опасно. И полковник свернул в кусты. Но тут автомат убитого боевика показался ему вдруг слишком легким... Подозрительно легким... Полковник снял магазин. Так и есть. В магазине был только один патрон. Ну, наверное, остался еще патрон в патроннике. Но два патрона для того, что Василий Константинович задумал, было мало. Ему и двух рожков не хватило бы, особенно если бы действовать пришлось в одиночестве. Пришлось к боевику вернуться и еще раз его обыскать, хотя при первом, почти поверхностном обыске второго рожка Раскатов не видел. Не нашел он его и сейчас...

Но времени на раздумья ему тоже было отпущено мало. Не сомневаясь, что патроны ему нужны обязательно, Раскатов прыжком оказался у самого края дороги и легкими, упругими шагами побежал догонять колонну. Двоих он догнал быстро. Но это были пожилые люди, оружия они не имели, груз несли небольшой и Раскатова не заинтересовали. Единственное неудобство, которое они ему доставили, – заставили свернуть в ельник и пробежать в темноте между деревьев, закрыв лицо от ветвей. Наверное, треск был такой, словно медведь сквозь чащу ломится. Но длилось это недолго, и полковник опять к опушке приблизился. Там не было лесной чащобы и можно было быстро и незаметно передвигаться.

Раскатов обернулся. Пожилые носильщики остановились, груз с плеч сняли и всматривались в чащобу, которую полковник давно уже покинул. Вскоре он нагнал человека с автоматом и с двумя коробками на плечах. Раскатов даже не старался скрыть свое присутствие, просто бежал вперед, и все. Бежал, не маскируясь, не прячась, как может только свой бежать. И опять ударил с разбега...

Теперь ему очень повезло. Кроме автомата с наполовину израсходованным рожком Василию Константиновичу досталось сразу три спаренных рожка, небольшой светодиодный фонарик с резинкой для крепления на лбу, третий мобильник и большой тяжелый нож. Сам Раскатов предпочел бы нож более легкий и короткий, которым в схватке легче управлять, но выбирать не приходилось...

Дальше он спускался медленно, в том же темпе, в каком шла вся колонна, чтобы никого не догнать, и только в тот момент, когда за спиной раздались истошные стариковские крики на чеченском языке – обнаружили тело боевика, полковник свернул в ельник и через чащу прошел до места, где сошел с дороги джамаат. Теперь можно было пускаться вдогонку, но до этого следовало позвонить. Однако, чтобы позвонить, необходимо было уйти подальше от дороги, чтобы никто не услышал его разговора.

* * *

Василий Константинович устроился верхом на поваленном сухом стволе старой елки и вытащил все три мобильника. Выбрал более современный, надеясь, что он обеспечит более надежную связь.

Теперь следовало определиться, куда звонить. Самая большая беда была в том, что его записная книжка осталась в кармане «разгрузки», а там были на отдельной странице записаны два чеченских номера, которыми он мог бы воспользоваться. Эти же номера, как и другие необходимые, были занесены в «справочник» его собственной трубки. Но собственная трубка «ушла», скорее всего, вместе с бандитами из джамаата Байсарова. Впрочем, она могла точно так же уйти и с бандитами из села, что натужно несли сейчас награбленные продукты. Ни одного другого телефонного номера из местных Василий Константинович не знал. Он вообще-то обладал прекрасной профессиональной памятью и мог бы запомнить любой номер. Но, как всякий профессионал, ячейки своей памяти берег и предоставлял только для необходимой информации. А все прочее, например, телефонные номера не запоминал намеренно потому, что их запоминала трубка или записная книжка.

Ни номера кого-то из командования мотопехотного батальона, ни номера майора Макарова, командира отдельного отряда спецназа ГРУ, ни даже номера кого-то из офицеров разведуправления РОШа Василий Константинович не знал. Более того, он даже не помнил номер дежурного по своему управлению в Москве, поскольку всегда ему звонил, пользуясь памятью телефона. Научно-технический прогресс и пристрастие к электронике сыграли с Раскатовым злую шутку. И тогда он просто позвонил домой. Ответила старшая дочь Ирина, как обычно, сосредоточенная и занятая, потому что работала по восемнадцать часов в сутки – и на службе, и дома, возилась со своими переводами с арабского. И с отцом обмениваться мнением по поводу погоды не стала. Она позвала мать, и Ольга, зная привычку мужа не звонить из командировки без необходимости, звонку удивилась.

– У тебя что-то случилось? – прозвучал естественный женский вопрос.

– Да вроде бы пока трезвый... – отшутился Василий Константинович. – Память вот только подводит. Мобильник остался в офицерском общежитии... Из кармана вытащить забыл, склеротик... Все номера в трубке остались... Сейчас с чужой звоню... А сам сейчас в штабе... У тебя где-то записан номер нашего дежурного?

– Да разве я найду? Я звонила-то всего один раз года три назад...

– А Максимовых номер не помнишь?

– Помню... – жена назвала номер.

– Все, спасибо на добром слове... Не скучайте, не кашляйте, скоро вернусь...

И отключился, пока жена не почувствовала в его голосе фальшивые нотки.

С Оксаной, женой сослуживца Раскатова подполковника Максимова, Ольга дружила еще с давних времен, когда они жили в разных половинах одного двухквартирного дома в гарнизонном городке в Забайкалье. Сейчас встречались, обычно, только по праздникам, но перезванивались часто и разговаривали подолгу. Василий Константинович позвонил на квартиру к Максимовым. Трубку взяла Оксана, позвала Вадима, который долго не шел, но, наконец, до аппарата добрался-таки. Вадим был не совсем трезв, судя по голосу. В последние годы он сильно сдружился с «зеленым змием», и это мешало ему в службе. Может быть, потому и не получил до сих пор очередного звания, тогда как сам Раскатов звание полковника получил уже давно.

– Привет... Дела как? – спросил Максимов.

– Наливай... – сказал Раскатов.

– За твое здоровье... Что от старого пьяницы требуется?

– Номер нашего дежурного...

Это Максимов мог сказать, даже будучи в три раза пьянее, и без запинки продиктовал номер. Затем поинтересовался:

– У тебя все в порядке?

– Почти... Из плена вырвался, вооружился, продолжаю воевать...

– Тебе патрончиков не подослать? – Вадим принял слова за шутку и ответил шуткой.

– Если только не больше литра... – так же отреагировал и Раскатов. – Ну все, пока...

Прежде чем звонить дежурному, Василий Константинович прислушался.

Ничего подозрительного поблизости Раскатов не заметил, однако со стороны дороги вдруг донеслась стрельба. Полковник улыбнулся. Он понял, в чем дело. Те два старика, которых он обегал через ельник, показали, где они слышали звуки. И теперь шестнадцать оставшихся при оружии боевиков обстреливают заросли. Стреляют вслепую. Только от ярости и трусости. Они напуганы и боятся теперь нападения сзади... И стреляют туда, где уже давно никого нет. Глупое занятие...

ГЛАВА 3
1. ВОСПОМИНАНИЯ НА МИННОМ ПОЛЕ

Шли быстро, чтобы наверстать потерянное на разговор время и успеть засветло перейти минное поле, которым, по настоянию, кстати, самого Умара, окружил свое тайное убежище Байсаров. Автомобильный асфальтированный перевал обошли стороной и только по им одним ведомым тропам вышли к перевалу пешему. Здесь было светлее, да и на другой стороне хребта долго еще будет светло. Но им спускаться надобности пока не было, дальше путь лежал уже поверху.

Сложная и извилистая, меняющая направление тропа обеспечивала хорошее укрытие убежищу джамаата. Потому Умар и был уверен, что полковник Раскатов не сможет найти их «медвежий угол». Ведь эмир сразу повел всех прямо в противоположную сторону, и Раскатову неизвестно было, что так пошли только потому, что другого пути нет. Потом нужно было в обратную сторону повернуть. И знали об этом только те, кому это знать было нужно.

Выходить к тропе через перевал можно было бы и напрямую с автомобильной дороги – это короче в три раза, но там такой сложный путь, что времени на него затратишь в два раза больше. Пришлось бы и через скалы карабкаться, и через густющие кусты продираться, оставляя на ветвях клочья одежды, и в буреломе ноги ломать. Можно было и третьим путем до места добраться: сразу в долину спуститься и долго идти, меняя направления, по ручью. Но этот путь слишком длинен. Придется тогда еще одну невысокую гору огибать. Да и сам там будешь всем взорам открыт. Поэтому третьей тропой лучше не пользоваться.

Теперь Астамир уже не старался идти рядом с отцом, но сам Умар на сына время от времени бросал косой взгляд и видел, что тот необычайно задумчив и даже трижды спотыкался о вылезающие из-под земли корни. Это хорошо, что Астамир задумался, значит, отец своими словами поселил в душе у сына сомнения. Вовремя брошенное в благодатную почву зерно может дать добрые всходы. Главное, чтобы почва была подходящая. Каждое растение свою почву любит, как каждый человек свою землю, как каждый человек свой идеал красоты. И все видят мир по-разному...

Еще будучи командиром десантной роты, Умар разговаривал однажды со своим солдатом, татарином по национальности. Сидели у костра в разбитом артиллерией и вертолетными «НУРСами» афганском кишлаке и разговаривали. Солдат, вспоминая что-то с мечтательно затуманенным взглядом, рассказывал:

– Меня дома такая девушка ждет... Лицо красивое... Круглое, как луна...

Разговор проходил в присутствии других солдат, здесь же, у костра, устроившихся на ночь. Это сравнение, помнится, вызвало тогда общий смех. Никто не хотел принимать такую красоту за красоту и не боялся обидеть, как им казалось, простоватого татарина. Хотя глубокого, затаенного смысла в сравнении было гораздо больше, чем во всех «методичках» по проведению политзанятий в советской армии. Того смысла, что между строк и слов существует и не для каждого бывает открыт. Нужно было только о главном задуматься. А главное в том состоит, что каждый человек видит окружающий его мир по-своему. И каждый народ тоже. Что одному кажется красивым и благородным, для другого выглядит уродством и подлостью. И чтобы жить среди людей, не вступая с ними в конфликты, необходимо понимать, что у других есть право смотреть на вещи иначе. Тогда, в начале восемьдесят второго года, в самый разгар афганской войны, вслух высказывать эти мысли было не просто греховно, но и опасно. Можно было бы и с должности полететь. Но сам Умар еще тогда понял, почему афганская война никогда не сможет закончиться победой... Потому что афганцы иначе на жизнь смотрели, чем «шурави»...

Сейчас что-то похожее и в Чечне происходило, но не совсем... Афганцы никогда не были частью России и не жили в российских городах, как свои, как соотечественники... А чеченцев по России разбросано больше, пожалуй, чем в самой Чечне осталось... И все конфликты между народами происходили потому, что ни русские, ни чеченцы не желали смотреть на жизнь и события с точки зрения другого и не пытались найти самое ценное – золотую середину.

Когда все только начиналось, когда идея независимости в воздухе витала и не говорил о ней только немой, отставной майор воздушно-десантных войск Умар Атагиев поверил в нее безоговорочно. Тем более что главное он услышал не от кого-нибудь, а от самого Джохара Дудаева, своего дальнего родственника и хорошего знакомого еще по афганской войне. Тогда в Афгане Дудаев еще не был генералом и с ним можно было проще общаться. А потом, вернувшись в Чечню, он сам нашел отставного майора Атагиева. Может быть, кто-то из общих родственников подсказал, как бедствует семья Умара, как борется за выживание. И Джохар предложил работу, такую, с которой Умар не просто мог справиться, но которую и делал с радостью. Он учил военной науке полевых командиров...

Джохар, каким его знал Умар, был добрым и наивным человеком. Он сам верил в то, о чем говорил, в отличие от всех, кто его окружал. Он даже за власть свою президентскую никогда не держался и не дорожил ею. Но все окружение Джохара хотело только власти. Ну, и еще того, что власть дает – денег. Вообще-то стремление к власти – это, как хорошо знал Умар, отличительная черта его соотечественников. Не всех, но большинства. А остальные в глубине души тоже к власти стремятся, но сил для ее захвата не хватает. А власть в Чечне можно только захватывать. Добровольно никто от нее не откажется. Может быть, только мудрый, но мудрые люди рождаются редко, мудрыми людей только жизнь делает...

Сначала Умар Атагиев приблизился было к Джохару Дудаеву, хотя сам из гордости не навязывался. Но длилось это недолго. Вскоре его просто не подпускали к родственнику, наделенному правами президента. Конечно, президент – это самый большой человек в республике. И нет у него времени, чтобы с родственниками общаться. Потом Умар понял, что дело не в этом. Просто слишком много людей рвалось в окружение Джохара, и они старательно отталкивали при этом друг друга. Оттолкнули и его, не желавшего на своем праве настаивать... Он, впрочем, и не сильно сопротивлялся...

Знал ли Дудаев все то, что начало твориться в республике? Знал ли он, как люди, получившие власть, стали рвать и тянуть под себя все, что можно было и нельзя? Он хорошо знал своих соотечественников... Наверное, должен был знать... Но не хватало сил, чтобы справиться... Все силы, все время война отнимала...

Тогда же и для Умара Атагиева тяжелые времена настали. Сначала сам долго болел – контузия позвоночника в Афгане. Потом чуть-чуть оправился – новый удар. И в самое больное место... Федералы обстреливали село из артиллерийских орудий. Умар с Астамиром на позициях были, отбивались от таких же десантников, которыми Умар когда-то командовал. И тяжелый артиллерийский снаряд попал в дом, где тогда находилась жена с тремя дочерьми. От дома одна воронка осталась... Хоронить было, по сути дела, некого...

* * *

Астамир спотыкался, потому что думал не о дороге, а о том, что отец сказал. Конечно, он пока еще только осмысливал сказанное и искал причину, которая привела отца к подобным мыслям. Но ему самостоятельно найти эту причину сложно. Он не был в тех ситуациях, в которых побывал отец, хотя и тогда уже, совсем еще мальчишка, постоянно находился рядом. Но отец своими сомнениями не делился... А сам уже тогда сомневался...

Он мог бросить все после смерти Дудаева. Он до этого еще видел, какие дела начинают твориться вокруг, но уход казался Умару предательством по отношению к родственнику и президенту. И он остался в республике, хотя очень хотелось собрать семью и уехать к старшим сыновьям – те давно звали, обещали купить домик где-нибудь под Москвой, чтобы семья жила в тишине и спокойствии.

И решился на это только после смерти генерала. Собираться начал. Уехал домой. Но там пришлось оружие в руки взять, потому что федералы наседали. Нужно было сначала отбиться, а потом уезжать. Не бросают своих в такой момент. Он не бросил и не уехал... Он с младшим сыном остался в живых, потому что вел бой, потому что и в него, и в сына стреляли десантники, пусть уже не советские, но российские, что не меняло сути. И он остался в живых, хотя его пытались убить... И Астамир остался... А те, кто не отстреливался, жена и дочери, погибли... Тогда уже отъезд смысл потерял... Боль подступала неимоверная... Не осталось от самых близких людей даже фотографий, все в доме сгорело, все было уничтожено... Но ему и не нужны были фотографии... Умар и без них помнил каждую черточку лица своих близких, каждую складку кожи, каждую морщинку, и почему-то все они вспоминались ему улыбающимися. Они и в жизни были такими. И жена, и дочери... Он так часто вспоминал их улыбающиеся лица, что боль никак не желала оставлять его и требовала только одного – отмщения... Наверное, то же самое испытывал и Астамир... Астамир был еще молод, ему седеть было рано, а сам Умар стал седым моментально. За какой-то день – ни одного черного волоска на голове не осталось... Как не осталось в душе ничего, кроме боли...

Говорили, что такую боль вылечить может только время, но время тянулось так медленно... Порой вообще казалось, что время просто на месте стоит, потому что Умар хорошо понимал разницу между временем и стрелками на часах... И понимал, что для всех время по-разному идет...

* * *

– Может, лучше сразу в обход пойдем? – предложил Астамир.

– У тебя новая нога выросла, которую тебе хочется заставить поработать? – спросил отец.

– Мы все равно засветло не успеем... А в темноте там идти – самоубийство...

– Попробуем пройти... Не впервой... С такой-то луной, да бояться...

И в это время откуда-то сзади донеслась стрельба. Эта стрельба была непохожа на звуки боя. В бою очереди звучат короткие и рваные, но каждая очередь акцентированная, словно точку завершающей пулей ставит. Это даже тогда читается, когда очереди в одну сливаются. Сейчас же очередей было не так и много, и они тоже сливались в одну, но не так, как в бою. Так только вслепую стреляют, когда противника не видят и все же надеются его достать. Или когда стреляют от испуга...

– Послушай-ка... – попросил отец. – На дороге?

Астамир молчал секунд десять. Слушал...

– На дороге... Ниже третьего поворота...

Сыну можно было верить, в таких вопросах он ни разу не ошибался и не подводил.

– Быстро же началось... – Умар, судя по тону, кажется, даже непонятное удовольствие испытывал. – Сейчас эти дураки без патронов окажутся и опять придут к Байсарову патроны просить...

– На складах купят... У нас мало осталось...

– На складах платить надо, а Мовсар на газ меняет. Кто дает баллон газа – получи три рожка... Я говорил, что двух хватит, а он все равно по три дает... Наши земляки считать деньги умеют... Если им каждый патрон покупать, дети с голоду перемрут... А газ в баллонах им в рамках какой-то благотворительной миссии возят...

– Я видел, когда в селе был, как привозили... Только там баллоны на баллоны меняли...

– Потому они у нас пустые баллоны и забирают...

Дважды филином ухнули подствольные гранатометы.

– Вот... Значит, и гранаты не все расстреляли... – заметил Атагиев-старший. – А Мовсар гранаты им выдавал с условием, что все расстреляют на дороге...

– Что ж там все-таки происходит? Федералы? – так и не понял еще Астамир.

– Федералы... – согласился отец.

– Машины нашли? Быстро же хватились... Наверное, какой-то случайный транспорт...

– Нет, сын... Это один федерал... Мой старший лейтенант Раскатов...

– Он вернулся?

– Он и не уходил... – равнодушно пожав плечами, сказал отец. – Он, скорее всего, в кусты сел, голову травой обтер, чтобы кровь не мешала, дождался, когда мы подальше в лес углубимся, и пошел...

– Куда? – не понял Астамир.

– Работать... Он же полковник спецназа ГРУ... Для него сейчас самая работа начинается... Его профиль... Военный разведчик и диверсант... Ищет, находит и убивает...

– И что он делает? Что может одиночка сделать... Его сразу убьют...

– Я сам думал, что он делать будет? Он мог на дорогу выйти и ждать машину, чтобы до батальона доехать... На дорогу посмотрел и понял, что здесь машины не дождаться... Видно, что редко машины ходят... Пешком шестьдесят километров топать – только к утру доберется... Время потеряет... А с его подготовкой этого себе позволять нельзя...

– И что? – не унимался сын, не сомневающийся в том, что отец правду говорит и там, за их спиной, все точно так и происходит.

– Он видел, как наши парни по «мобилам» разговаривали... Там, у машин, на месте расстрела... Я тоже видел... Значит, он решил добыть «мобилу». Я ему его трубку не отдал... – Умар вытащил из кармана телефон Раскатова и протянул сыну. – Возьми, сгодится... А он себе новую уже добыл... И автомат, наверное, тоже... Несерьезно с пукалкой по горам бегать... Устроил на дороге засаду, добыл трубку и автомат...

– Я бы услышал, если бы из пистолета стреляли... – сказал Астамир.

– Зачем ему стрелять... Он умный и опытный... Он голыми руками орудовать может... Положил несколько человек, вооружился, нашел «мобилу» и ушел... И чем-нибудь внимание остальных в сторону отвел... Вот они сейчас туда и стреляют...

– Не в него?

– Нет, конечно... Он слишком умный, чтобы этим дуракам подставляться... Он сейчас сидит где-нибудь на стволе дерева, с кем-то созванивается и подмогу вызывает... Слетятся «летучие мыши»...[6] Нас накроют... И все на этом кончится... Я говорил Мовсару, что не стоит связываться с продажными «кладовщиками»... Это не доведет до добра...

– Зачем же ты отпустил его, отец... – не мог сын не высказать укор.

– А чтобы прекратить все это... – ответил Умар неожиданно сердито. – Надоело все... А ты разве не отпустил бы старого знакомца, которого уже спасал?

– Если бы он меня спас, я бы ответил тем же... Но если и в прошлый раз ты его...

– Э-э-эх... Ты, Астамир, еще не понимаешь, что спасенный тобой человек тебе роднее становится, чем тот, кто тебя спас... – усмехнулся отец. – Доведется, даст Аллах, и ты испытаешь это на себе... И никогда с «кладовщиками» не связывайся, они все продажные воры...

Через десяток шагов Умар услышал, как Астамир набирает на телефоне номер.

– Кому?

– В Москву... С братом поговорить хочу...

– Не надо сейчас...

* * *

Опять пошли быстро, но теперь Астамир часто оглядывался, словно ожидая, что Раскатов по их следу пойдет и теперь, вооруженный автоматом, их просто расстреляет. Даже отец не выдержал:

– Что ты оглядываешься без конца!

– Слушаю... Мне интересно, что там на дороге делается...

– А что там может быть... Там уже все кончено... Сбросили часть груза, взяли на плечи убитых и понесли в село... Потом за грузом вернутся... И груз убитых тоже заберут... Себе... В селе еще и передерутся в кровь, снова делить начнут...

Астамир настроением отца был явно недоволен, но не показал, что ему обидно. Пошел молча и больше не оглядывался.

Уже совсем стемнело даже на перевале. До места осталось совсем недалеко, но предстояло минное поле преодолеть. Хорошо, что луна стояла полная и яркая. И идти уже следовало не среди густого ельника, а среди не слишком чащевых кустов.

– За спиной пристраивайся... – приказал Атагиев-старший. Голос был серьезен и сам по себе, одним только тоном говорил, что в такой обстановке отец неподчинения не потерпит, как не потерпит и болтовни. – Иди след в след... Начало я хорошо помню. А дальше – не на глаза, а на нюх полагаться будем... Был бы с нами Руслан...

Руслан знал здесь каждую мину и всегда сам водил джамаат в одну и в другую сторону. И всегда по разным местам, чтобы тропу не проложили. Но Руслан и сейчас джамаат повел и остаться с Атагиевыми никак не мог...

Даже при том, что Умар хорошо помнил проход через минное поле, он проявлял повышенную осторожность. Для начала срезал тонкий, но прочный, не гнущийся под своей тяжестью прут и привязал к нему рукоятку ножа, соорудив себе импровизированный щуп. И щуп сразу опробовал. Посмотрел от себя на полметра вбок и под острым углом проколол землю острием. Нож наткнулся на корпус мины.

– Есть... Хорошо поставлено... С этой стороны «МОН-100» выставляли, изнутри «МОН-50»[7]. Ставили так, чтобы друг от друга не сдетонировали... А то в начале первой войны, бывало, ставили... Потом бросит кто-нибудь гранату со стороны, и все минное поле взрывается, хоть строевым шагом и с песней проходи... Только без оркестра...

Астамир не удержался и спросил:

– А почему без оркестра?

Отец резко обернулся:

– А потому что от взрыва целого минного поля у всех музыкантов барабанные перепонки полопаются... Слышать не будут, что играют... Какофония получится... Не болтай...

Астамир знал, что отец не любит разговоров в такие моменты. Сам он будет говорить, и будет говорить, может быть, очень много. Он так себе нервы успокаивает и больше с собой разговаривает, чем с кем-то другим. Это ему не мешает. Но любое слово со стороны отвлекает внимание, и всегда можно ступить не туда, куда ступать можно. И на этом любые разговоры закончатся навсегда.

Умар шел медленно, иногда останавливался и разглядывал одному ему известные ориентиры. Ночью все выглядят иначе, это и Астамир знал. А путь через минное поле не может отмечаться на земле. Он отмечается по деревьям среднего возраста, которые от старости не упадут и не начнут расти, склонясь в другую сторону, как может случиться с молодыми. Дважды еще Умар протягивал руку и щупом проверял почву под ногами. Так добрались до каменистой проплешины. Здесь Умар на небольшой валун сел и рукавом лоб вытер. И только теперь Астамир увидел, что отец за эти двадцать метров вспотел.

– Прошли половину. Дальше идти будет сложнее, но положимся на Аллаха... Он нас не оставит без заботы... Отдохни...

– Я не устал, – сказал Астамир, но все же сел на соседний камень.

Отец уже много раз пытался показать сыну этот путь. Но Астамир никак запомнить ориентиры не мог и всегда ошибался. Хорошо, что ошибался он под контролем отца, который успевал вовремя окрикнуть и остановить. А вообще из всего джамаата только Умар и минер Руслан знают этот путь так, что могут и сами пройти, и джамаат провести. Даже сам Мовсар Байсаров не рискует ходить здесь без верного проводника.

– Как же там они дальше-то стоят... – сказал Умар. – Днем бы я вспомнил и разобрался сразу... Вот, нелегкая доля...

– Может, до утра... – тихо предложил сын, и Умар от этих тихих слов вздрогнул.

– А теперь скажи это же по-русски... – попросил он.

– Зачем? – не понял Астамир.

– Надо... Скажи...

– Может, до утра... – он повторил простые слова по-русски. Пусть и с акцентом, но по-русски.

– Похоже как... Надо же... – тоже по-русски ответил отец.

– На что похоже?

– Двадцать шесть лет прошло, а фраза – вот же как! – повторяется как раз тогда, когда он здесь, рядом...

– Ты о чем?

– Двадцать шесть лет назад я со взводом возвращался с операции... Ночью, уже перед рассветом... Когда совсем темно... Когда звезд не видно... Пустая была операция... Ставили засаду, никого не дождались... Трое суток просидели, все без толку... Уже до своих недалеко было... Километров пять до стационарных постов... И на звуки боя вышли... Ленивый такой бой... Просто перестрелка, можно сказать... как от нечего делать... В самом начале ущелья... Вышли, я в бинокль из-за скал посмотрел, темнота ведь, а голубые береты увидел... Там троих наших «духи» к скалам прижали и ждут, когда сдадутся... Потом оказалось, двое суток уже держали... И без воды, и без еды... И патроны кончались... Мы-то, конечно, влезли сразу, резко, «духов», кого не покрошили, тех согнали, парней вытащили... Только это не наши оказались... Спецназ ГРУ... Они нашу форму носили...

– Почему? – не понял Астамир.

– Потому что тогда не было официально такого рода войск, как спецназ ГРУ... В Советском Союзе все в секрете держалось... От своих же... Американцы знали, все другие знали... А мы знать не должны были... Так-то... А спецназ ГРУ существовал к тому времени уже тридцать лет... Все, что они там, в Афгане, делали, на наш счет записывали, десантуру прославляли... А они там много чего делали... Воевать они умеют... Вот... вытащили мы их... Старший лейтенант раненый у них был... Старший лейтенант Раскатов... И два солдата – тоже раненые... В разведку ходили, на «духов» нарвались... Раненые уйти не могут, и «духи» кругом... И только мы их вытащили, как к «духам» подкрепление подошло... С новой силой на нас поперли... Я оставил два отделения в прикрытие, с остальными попеременно потащили раненых... Напрямик... Не по дороге, где обычно ходили... Это так кажется, пять километров – недалеко... А когда человека на горбу тащишь, ой какими эти пять километров кажутся... За пятьдесят потянут... Тащим, а я все оглядываюсь... Наших поджимают... Мы отходим, они тоже отходят... А «духи» наглеют... Уже слишком близко к нашим постам подходят... Я понять не могу, почему... Только потом узнал... Они нас к минному полю прижимали... Тут кто-то с поста выскочил... Кричит что-то, рукой показывает... Пост-то рядом... А я из-за стрельбы сразу и услышать не могу... Потом только разобрал слово – «мины»... Как раз песчаная полоса среди глинистой земли... И что делать? С наших постов из пулеметов над нашими головами постреливают, но и у «духов» – тоже над головами, так их не отгонишь... И сколько мы лежать там можем?.. Тогда я штык к автомату примкнул, и автомат – вместо щупа... И пошел... Штыком в песок... Темнота... Ни луны, ни звезд... И только щуп чувствуешь... И потому знаешь, куда шагать... За мной в десяти шагах раненых тащат... До середины добрался, остановился... Кончилось терпение... Кричать захотелось... Старшего лейтенанта Раскатова ко мне подносят... Он и говорит то же, что ты сказал... А я говорю, что нас к утру всех здесь перестреляют... «Духов» больше, чем чертей в аду... Числом задавят... Я вздохнул и пошел... И прошел-таки, путь протоптал... Сорок метров... сорок минут шел... Там песок глубокий, следы видно хорошо... Это когда мины ставят, песок заметают... А так – видно... Прошел я и упал... Думал, не встану, никогда не встану, трясло всего, как в лихорадке... Но встать надо было... И встал... Раненых перенесли, сразу «огонь» открыли, чтобы дать другим пройти... Но они не пешим ходом... Они ползком и на четвереньках... Там уже легче стрелять стало, расстояние небольшое, и мы прикрыли, и пулеметчики с базы постарались... Отпугнули «духов»...

– Это с тех пор ты со старшим лейтенантом...

– С тех пор... За нами «Шмеля»[8] на базу выслали... У нас у самих семеро раненых после этого боя, я и Раскатова приказал грузить... Он еще в нашем лазарете сутки лежал, я навещать ходил, потом за ним свои прилетели...

– И что? – спросил Астамир.

– А ничего... – Умар взял в руки щуп. – Пошли...

Последний, самый трудный участок они шли очень долго. Но миновали его благополучно. Теперь до лагеря оставалось только полтора километра вниз по склону. Там прямо из склона чистый ключ бил и образовывал ручей. Чуть в стороне еще три ключа вырывались, и потом все четыре в один первый вливались. И ручей стекал к большому нижнему ручью, в трех местах образуя небольшие, по метру с небольшим в ширину водопады...

Когда ручей донес до чутких ушей Астамира свою мелодию, со стороны послышался и другой звук. Очень даже характерный и узнаваемый. Звук приближался быстро.

– Вертолет... – сказал Астамир.

– Быстро же старший лейтенант Раскатов соображает... Быстро работает, даже я от него такого не ожидал... – заметил Умар. – Думал, возраст ему помешает, штабная работа... А он... Не только трубку найти смог и сообщить, он еще и вертолет каким-то образом лететь ночью заставил... Они у нас не любят по ночам летать... Это в Афгане постоянно летали... А мой старлей сюда афганские замашки привносит... Ох, доберется он до нас... Доберется...

– Где же они высадятся? – сам себя спросил Астамир.

– Это уже к тебе вопрос, – заметил отец. – Слушай внимательно... Вертолет звуки кругом разносит, это не «динозавр» на дороге... Не ошибись...

– Летят в сторону перевала...

– Главное, не сторона, куда летят, главное, где разворачиваться будут... Высадятся, потом будут разворачиваться... Слушай... Тон двигатели сменят, значит, завис – десантируются... Слушай... Точку следует определить...


2. ЭТО НЕ АФГАН, ЭТО ЧЕЧНЯ...

Дежурный по управлению выслушал краткий доклад полковника. Дежурному и не нужно было знать подробностей. Хотя это дело и не входило в состав секретных операций ГРУ, тем не менее лишнего здесь говорить никогда не рекомендовалось. Но дежурный и так все понял и сообразил, чего хочет Раскатов.

– Сразу с начальником соединять? Он дома сейчас... Звонил недавно...

– Сразу...

– У него два телефона... Можно в закрытом режиме, можно в открытом...

– На кой леший мне закрытый режим, если я с простого бандитского мобильника звоню... – Василий Константинович показал, что он слегка нервничает.

– Вызываю...

Абонент не ответил. И на связь снова вышел дежурный:

– Наверное, генерал с собакой гулять ушел... Они вместе с женой обычно ходят... Вечерний моцион... Это часа на два... Давай я тебя с командующим соединю?

– Давай... Это тоже вариант...

Командующий войсками спецназа ГРУ сам может принять решение, не дожидаясь, пока нагуляется собака начальника диверсионного управления.

– Слушаю, что там у тебя... – сразу отозвался полковник Мочилов, словно трубку уже в руках держал.

– Вечер добрый, Юрий Петрович... Или недобрый вечер... Скорее уж недобрый...

– Ночь уже... – заметил Юрий Петрович. – Если она и недобрая, все равно – ночь... Правда, я еще не сплю... Кто это? Я думал, дежурный...

– Раскатов...

– Да, Василий Константинович... Нормально добрался? – Юрий Петрович был знаком с причиной командировки Раскатова и даже давал в поездку свои напутствия. Все-таки спецназ – это его прерогатива и его забота.

– Если бы добрался... – Раскатов начал заново объяснять ситуацию. Более подробно, чем дежурному, с деталями...

– И что? – поинтересовался Мочилов. – Какие предложения?

– Во-первых, хотелось бы как-то связаться с майором Макаровым. Чтобы он со своим отрядом сюда выступил... Банду надо блокировать, пленных выручать...

– В этом не будет, думаю, задержки... Банду и без пленных надо блокировать. Байсаров уже давно на слуху, хотя он из берлоги редко выбирается... Это решим. А во-вторых?

– А во-вторых, Юрий Петрович, я твоих указаний жду...

– Нормальный ход... – Мочилов даже засмеялся. – Хочешь, чтобы я отсюда командовал... Мне это нравится... Значит, с Макаровым я сейчас прикажу связаться... На этот номер он тебе позвонить может?

– Может... Если только деньги на счету есть... Моя трубка у бандитов осталась. Я себе новую добыл... Бандитская трубка... Пусть что-нибудь сюда срочно перечислят... На номер... Я номер не знаю, но у тебя он должен определиться... У меня в запасе еще две трубки есть, но я пока одной пользуюсь...

– Понял. Прикажу сделать срочно... С РОШем я тоже сейчас свяжусь... В разведуправлении наверняка тревожная группа сидит... Там же, у них, на полевых испытаниях наш человек – из управления космической разведки... Может быть, они чем-то помогут... Карты у тебя, я полагаю, на руках нет, и квадрат указать не можешь...

– Только ориентир... Первый перевал на дороге... Я даже не знаю, будут ли дальше перевалы... Но отсюда, кажется, шестьдесят верст до батальона, где Макаров стоит... Так командир конвоя говорил, когда в гору взбираться стали...

– Понял... Найдем... Жди подкрепления на месте, чтобы тебя искать не пришлось...

– Я бы хотел начать самостоятельный поиск...

– И они потом будут вести самостоятельный поиск? Не зная, в какую сторону идти?

Здесь полковник Мочилов был стопроцентно прав...

– Понял... Я выхожу на дорогу через перевал... Буду на самом верху...

– Кстати, Василий Константинович... За Макаровым на все время пребывания там нашими усилиями вертолет закреплен... Можно сказать без скромности, что моими личными усилиями... Личные старые связи в вертолетном полку... Если будет возможность, если вертолетчики не вдрабадан пьяные, Макаров заставит их полететь в любой обстановке... Он парень чрезвычайно крутой... Значит, они очень быстро прибудут... Ты жди... И связи жди... Может быть, с управлением космической разведки что получится... Я сам сейчас, если жена бить не будет, в управление выеду... Она у меня крутая, не хуже Макарова...

* * *

Как ни хотелось Василию Константиновичу проявить свои качества усиленной боевой единицы, он вынужден был признать правоту командующего войсками спецназа ГРУ полковника Мочилова, некогда своего прямого командира, а сейчас еще и заместителя начальника диверсионного управления. Без конкретных указаний полковника Раскатова майор Макаров мало что сможет сделать... Не телефонных указаний... Пальцем надо будет ткнуть... Он просто пойдет не в ту сторону, куда идти следует... Может быть, начнет преследование не джамаата, а тех боевиков, что ушли с мирными жителями. А потом отыскать следы джамаата Байсарова будет уже гораздо сложнее...

Легко смирившись с невозможностью стать гордым героем-одиночкой, мстителем и спасителем в одном лице, Раскатов двинулся в обратную дорогу в сторону перевала. Ждать, как он понимал, лучше всего на открытом месте. Там, на вершине перевала, в самой седловине, было место, где вертолет сможет зависнуть так, чтобы удобно было провести быстрое десантирование. «Задняя память» – необходимая вещь для каждого военного разведчика! – это место рисовала во всех деталях.

Еще до того, как полковник добрался до дороги, ведущей к вершине перевала, подала голос трубка мобильника. Раскатов сразу убавил громкость звонка до минимального слышимого, потом, подумав, вообще выключил две остальные трубки, чтобы не сбивали его своими возможными вызовами. И только после этого ответил:

– Слушаю...

Себя при этом аккуратно не назвал, потому что звонить могли погибшему боевику, хозяину мобильника.

– Здравия желаю, товарищ полковник. Майор Макаров... – раздался энергичный хрипловатый голос.

– Здравствуй, майор... Здравия мне сейчас как раз очень даже и не хватает... Голова начинает потрескивать... Контузия после взрыва БТРа... Извини уж за жалобу, просто к слову пришлось... Тебе объяснили ситуацию?

– Полковник Мочилов звонил... Сам... Что знал, сказал...

Василий Константинович был мало знаком с майором Макаровым. Как-то встречался с ним во время командировки в бригаду, потом в Москве виделись, куда Макарова вызывали по какому-то поводу, кажется, на награждение. И даже не помнил точно, как майора зовут, хотя помнил его квадратный силуэт. Такие широченные плечи у человека среднего роста не запомнить трудно.

– Юрий Петрович мало знает... Срочно нужно пленных выручать... Иначе уведут их, потом не сыскать...

– Да, по горячим следам легче... – согласился Макаров.

– Тебя, кажется, Сережей зовут?

– Сережей...

Голос Макарова, как показалось Василию Константиновичу, мало подходил к этому имени. Имя мягкое, а голос жесткий, рубленые слова, уверенная манера их произнесения.

– Вылететь, Сережа, когда сможешь?

– Вертолетчики, козлы, плачут... Ночных полетов боятся... В прошлом месяце у них в отряде одна машина разбилась... За вершину елки винтом зацепилась... И вместо того, чтобы елку сломать, она винт, дура, сломала... Сейчас пойду пилотов обламывать... Не беспокойтесь, товарищ полковник, обломаю...

– В Афгане, помнится, каждую ночь летали... Там специальные рейсы были... Так вертолетчиков и звали «ночными охотниками»...

– Сейчас, кажется, вертолет такой есть... – заметил Макаров. – Но он не для наших хилых пилотов... Где вас искать, мне Юрий Петрович объяснил... Перевал по дороге только один. Найти не сложно... Луна яркая... Не заблудимся... Снимаю сейчас половину отряда – они уже готовы, и вылетаем... Ждите...

– Почему только половину?

– Сколько в вертолет поместится... Вторая половина – вторым рейсом... Лететь минут десять-пятнадцать... Столько же, видимо, собираться вертолетчикам... Максимум через полчаса будем... Если найдете чем посигналить, посигнальте...

– Фонарик есть... Правда, слабый, налобный...

– Кто смотрит, тот увидит. Ждите... Я побежал... У меня, кстати, есть данные разведки и свои соображения... Мы Байсарова давно разрабатываем... На месте обсудим...

Последние слова полковнику Раскатову особенно понравились. Самое главное Макаров высказал уже на бегу, чтобы полковник, не дай бог, по московской начальственной привычке не стал расспрашивать по телефону и тратить драгоценное время.

«Правильно майор работает», – мысленно одобрил Василий Константинович...

* * *

Раскатов заранее подыскал площадку под десантирование. Ту самую, которую вытаскивал из «задней памяти».

Луна светила ярко и продолжала подниматься. Слабый фонарик в свете луны будет, скорее всего, совсем не виден, но Василий Константинович все же опробовал его. Ни к чему... Если только сигналить...

И тут услышал голоса. Среагировал быстро, раньше, чем успел подумать, что следует сделать. Через мгновение Раскатов уже лежал среди камней с автоматом в руках. Сухо щелкнул тугой предохранитель, перескакивая через фиксатор одиночного «огня» сразу на автоматическую стрельбу. Чуть громче звякнул затвор.

Голоса приближались. Причем откровенно возбужденные. Кто-то, кажется, ругался. Это хорошо, что ругаются... Когда ругаются между собой, не слышат ничего вокруг. Василий Константинович бесшумно перебежал за другие камни, более крупные, и оказался при этом к дороге на десять метров ближе. Но людей по-прежнему не видел. Они поднимались к перевалу. Разговаривали по-чеченски, но, даже не зная чеченского языка, можно было понять, что люди ругаются.

Судя по голосам, идущих было четверо. Но их могло бы быть и больше, потому что вовсе не обязательно ругаться всем. Кто-то мог идти позади и не принимать участие в общем споре. И голоса все ближе и ближе...

Вскоре появились и люди. Их оказалось пятеро. Четверо шли впереди, а один – чуть сзади. Двое – последний и один в группе – были с автоматами. Ситуация читалась легко и удивления не вызывала. Должно быть, кому-то из сельчан показалось мало добычи, что унесли в первый раз, и они отправились к машинам снова, чтобы забрать то, для чего сразу не хватило рук.

Там, где бандиты находились в момент, когда Василий Константинович их увидел, вдоль дороги лежали крупные камни. Если сразу начать стрелять, бандиты имеют возможность за эти камни залечь, и тогда перестрелка может продлиться долго, и неизвестно еще, сколько новых бандитов может подойти в помощь первым. И не просто подойти, а обойти его по кустам и напасть с фланга, а то и сзади. И отступать здесь или даже элементарно сменить позицию, когда кто-то пристреляется, было просто невозможно, поскольку полковник занял лучшее место, какое только можно было занять, а вокруг было только открытое пространство. Правда, и на этом, лучшем месте, он имел возможность маневрировать между камнями, хотя и в ограниченном пространстве. И Раскатов вынужден был пропустить боевиков дальше, рискуя потерять их из вида, но и дальше они все равно не могли бы найти тень, защищающую их от луны, следовательно, и от прицела автомата полковника. Василий Константинович навел ствол на идущего последним боевика.

Этот последний, должно быть, не из самых храбрых был, хотя нес автомат в боевом положении. Но вел он себя с явной опаской.

Короткая хлесткая очередь ударила бандита в лицо – в этот момент он как раз обернулся. Раскатов начал стрелять в него не потому, что тот угрожал ему своим автоматом, а потому, что тот стоял практически на одной линии с передней группой и не надо было сразу после первой очереди искать в прорезь прицельной планки других. Упавший боевик освободил обзор. Вторая и третьи очереди без паузы ударили сразу же в группу и свалили еще двоих, но двое оставшихся успели отпрыгнуть. Оба в одну сторону, потому что в другой стороне был обрыв, и трудно было бы удержаться на краю, залечь и вести оттуда стрельбу.

Василий Константинович не видел, был ли убит бандит со вторым автоматом. И потому встать и перебежать ближе не решился. Кроме того, у других могли оказаться пистолеты. А пистолет не стоит сравнивать с рогаткой. Даже имея в руках автомат, если прозеваешь выстрел из пистолета, тебя более сильное оружие уже не спасет.

И осторожность себя оправдала. Полковник дал очередь в то место, куда бандиты отпрыгнули, и тотчас оттуда сверкнула вспышка из встречного ствола. Автомат боевика был без пламегасителя, и даже при свете луны эта вспышка видна была отчетливо.

Раскатов перекатился в сторону. И сразу же услышал, как ударили пули в камни, из-за которых он только что стрелял. Какая-то из пуль могла и его задеть, не поспеши он сразу сделать элементарное и необходимое перемещение. Но он хорошо запомнил место, где видел вспышку, и дал туда очередь. Но и боевик, видимо, был не прост, потому что тоже перекатился в сторону и стрелять начал уже с другого места. Однако во время перекатывания теряется ориентация, как хорошо помнил полковник и плохо знал боевик. И перекатился он туда, где его после очереди было ясно видно под луной. Теперь Василий Константинович наводил ствол медленно, чувствуя уверенность в руках. Но перед самым выстрелом в кармане «проснулась» трубка мобильника и отвлекла его. А бандит тем временем снова дал очередь и переместился дальше. Но сказалась неопытность бойца. Перекатываясь не глядя, он уперся боком в камень и замер. Здесь его и поймал прицел, а выстрел последовал без задержки.

Оставался еще один боевик, как-то выпавший из поля зрения. Он находился в самом темном месте, там, куда сразу от дороги прыгнул, и, сколько ни искал его в прицел полковник Раскатов, найти не смог.

– Выходи... – громко крикнул полковник.

– Сам выходи... – отозвался боевик.

– Выходи с поднятыми руками... Иначе я брошу гранату...

– Пошел ты... – боевик огрызался со страшным акцентом.

– Не хочешь жить – не живи...

Василий Константинович поднял с земли подходящий камень и бросил его в ту сторону, откуда раздавался голос. И нервы у боевика не выдержали. Он подпрыгнул и попытался убежать, но очередь тут же нашла его и сломала пополам, выбросив на дорогу.

Телефон только в этот момент замолчал. Но отвечать сразу на звонок полковник не стал, потому что на дороге оставались еще два боевика, неизвестно, убитые или раненые, и вполне могло быть, что у кого-то из них есть пистолет. Дело предстояло закончить, чтобы потом не ждать пули в спину.

– И как там лежится? – почти спокойно крикнул Раскатов.

Ему никто не ответил. Но тем не менее стоило еще чуть-чуть подождать. Вскоре Раскатов поднялся и, держа автомат наготове, медленно пошел к дороге. Два человеческих тела лежали в неестественных позах прямо на асфальте. Не шевелились. Лужи крови ясно говорили, что полковник не промахнулся.

Он подошел, наклонился и перевернул первого. И едва успел подставить приклад автомата под лезвие ножа. Лежа бить было нелегко, тем более человеку раненому, но боевик все же попытался. Шаг назад, и короткая очередь. На всякий случай такая же и в позвоночник второму, лежащему с руками, прижатыми к животу. Судя по тому, как тот вздрогнул и сразу же выпрямился, он был жив и к чему-то в напряжении готовился. И сразу стало ясно к чему, когда из руки выпала граната. Чека, высвобождаясь, щелкнула. И сработала реакция полковника. Раскатов отпрыгнул к самому краю дороги, чудом остановившись перед обрывом, и залег за телом убитого боевика. Грохнул взрыв.

Раскатов встал и перевел дыхание.

Он остался доволен. Бой против пятерых, причем против двоих, вооруженных так же, как он сам, автоматами, он выиграл без проблем, причем провел его тактически, кажется, грамотно и вполне осознанно. Значит, тело еще не совсем забыло отработанные до уровня условных рефлексов движения, голова не разучилась мыслить быстро, а нервная система посылает мышцам сигналы не намного медленнее, чем раньше, и он еще на что-то годится.

В это время послышался шум вертолетных винтов, и Василий Константинович заспешил к поляне, выбранной им для десантирования...

ГЛАВА 4
1. У ЭМИРА СВОИ МЫСЛИ

Астамир даже руку к уху приложил и голову повернул – слушал, как велел отец.

– Да, над самым перевалом завис... На месте... Звук двигателя сменился...

– Понятно... Десантируются... – Голос отца слышался удовлетворенным, но это не удивляло. Сын уже знал, что так голос Умара звучит, когда сбываются его ожидания. Отец умеет просчитывать ситуацию и всегда доволен, когда его выкладки оказываются верными.

– Как быстро прилетели... – Астамир в удивлении даже головой покачал.

– Это соседи... Спецназ ГРУ, что в батальоне квартируется... У них свой вертолет есть... Приписали... Что для вертолета шестьдесят километров...

– Еще, отец... Мне показалось, – сказал Атагиев-младший, – что где-то стреляли... – Как раз, когда вертолет летел... Немного... Несколько очередей...

– Может, от вертолета такие звуки? – спросил Умар. – Там бывают такие выхлопы, на выстрелы похожие... Правда, обычно при посадке и взлете...

Астамир отрицательно головой помотал:

– Нет... Вертолет мешал слушать, но мне показалось, это на перевале...

– А сейчас не стреляют? Как вертолет прилетел, уже не стреляли?

– Нет... Раньше кончилось...

– Значит, парни из села жадность проявили... Опять пошли... Мовсар говорил им, забирайте сколько сможете и больше не приходите... Они пошли...

– И что?

– Нарвались на моего старшего лейтенанта...

– Если они пошли, то пошли толпой... – предположил сын, подразумевая, что один человек с вооруженной толпой связываться не пожелает.

– Значит, население села как раз на эту толпу уменьшилось...

– Он что, герой? – спросил Астамир, и в голосе его слышалось возмущение.

– Нет... Обыкновенный офицер спецназа ГРУ...

– Не слишком ли ты его уважаешь? – А теперь в голосе уже неприятные для отца нотки появились. Что-то на издевку похожее. – Ты же сам разведкой полка ВДВ командовал...

– Потому и уважаю, что командовал разведротой полка ВДВ... Я знаю, что говорю, когда говорю о спецназе ГРУ... Я видел, как они работают... Вживую видел...

– Как же тогда этот старший лейтенант к нам в плен попал... Суперсолдат... – В голосе парня слышались нотки высокомерия, поскольку он в плен не попадал, а полковник Раскатов был его пленником.

Отцу эти слова явно не понравились.

– Попасть могут все... И я, и ты... И неизвестно, в какую ситуацию... Никогда, Астамир, не зарекайся... – В голосе отца слышались и забота, и беспокойство за сына.

– Я не зарекаюсь... Но я знаю, что победить можно любого спецназовца...

– При определенных обстоятельствах можно все... Позволил бы Аллах... – сказал отец. – Любого спецназовца, как ты говоришь... Но не подразделение спецназа. Почему их «волкодавами» зовут? Не знаешь?

– Потому что злее самой злой собаки... – сам зло ответил Астамир.

– Потому что волкодав, если в волка вцепится, то уже не отпустит... Никогда... Умирать будет, не отпустит... Умрет, горло в судороге сжав... И не отпустит... Сейчас «волкодавы» к нам подбираются... Если вцепятся, будет поздно... Пойдем, надо предупредить «волка» Байсарова... Он, кажется, влип в неприятность... Говорил я ему, не связывайся с «кладовщиками»... Я со времен своей службы помню, что такое «кладовщики»...

* * *

В темноте спуск был особенно опасен...

Здесь даже днем опасно было спускаться, и уже были случаи, когда бойцы джамаата, возвращаясь с задания, падали при спуске. Один умудрился насмерть разбиться. В бою, под пулями «краповых беретов», выстоял. А на тропе, совсем рядом с лагерем, упал и сломал себе позвоночник... Умар свой позвоночник много лет лечил, знает, что это такое... Тоже лечить пробовал... Не помогло... Парень через четыре дня умер... Такие потери всегда бывают особенно обидны...

Потому шли не торопясь, придерживались за стволы деревьев и за кусты, но тоже – сначала цеплялись рукой, дергали с силой, проверяя – выдержит ли, и только потом шаг делали. Здесь, за минным полем, уже была тропа. Здесь невозможно было идти без тропы. И потому обычно бойцы джамаата один за другим следовали и тропу вытоптали. Но после минного поля это не страшно. К тому же всю тропу без проблем можно перекрыть одним ручным пулеметом. Конечно, у пулеметчика тоже позиция будет аховая, потому что стрелять придется снизу вверх и достаточно круто. Одной точно брошенной гранаты хватит, чтобы его накрыть. Но гранату надо точно бросать, потому что гнездо для пулеметчика оборудовано самим Умаром и, следовательно, с толком. Тяжелые камни стоят, как стены, а сверху другие камни, плоские. И между камнями амбразура. Ствол высовываешь и стреляешь. Попробуй, пусть даже сверху, с пятидесяти метров попасть в двадцатисантиметровое отверстие... Снайперски гранату надо бросать, чтобы попасть...

Пулемет с поста снимается только тогда, когда джамаат уходит на операцию. Все остальное время там часовой сидит. Когда свои должны идти, он всегда знает. Ближе окажутся, спросит в темноте. Сейчас пока и спрашивать не надо, не надо себя выдавать...

Спуск местами темный. Елки от луны хорошо прячут. Но темный он как раз в таких местах, где место более пологое. Там елкам есть за что своими неглубокими корнями ухватиться. Где крутизна, где самый опасный спуск, там ни одна елка расти не вздумает. Свалится, как только чуть-чуть подрастет. Внизу таких стволов множество валяется. Торопились елки вырасти, как люди торопятся, и свалились, потому что корни у них слабые. Человек со слабыми корнями тоже часто в жизни срывается... Это Умар хорошо знал. Четыре года назад появился у них в джамаате такой. Привели его жители села. Отдали для разборки. Оказалось, дезертир... Его свои же солдаты били за гадкий нрав, он и сбежал... Домой побоялся – поймают. Хотел в селе пристроиться. В работники себя предлагал. Но селяне тоже народ ушлый. Знают, что с ними будет, если при очередном визите «кадыровцев» этого дезертира найдут. И отдали его Байсарову. Тот условие поставил – или принять ислам и воевать против своих, или расстрел... И принял ислам, голову обрил, и против своих воевать согласился без сомнения. Два месяца напрасно хлеб в лагере ел, и никто его не обижал. Зима стояла, джамаат из лагеря почти не выходил. Не хотелось «наследить» и показать направление для поиска лагеря. Потом, когда подтаяли снега, пошли на операцию. И там засада не удалась, сами на засаду нарвались и двоих бойцов потеряли. А дезертир побежал... К своим сдаваться... И получил очередь в спину... Чеченцы вообще-то не любят стрелять в спину... И не стреляют в спину тому, кого уважают... А дезертира никто не уважал... Его застрелили... Не было корней у человека... Сорвался... Когда корней прочных нет, всегда срываются...

* * *

Последние тридцать метров перед постом – место чистое. Под луной все хорошо видно, кто и с кем идет, что несет. Умар с Астамиром спускались, и никто не окликнул их. Только когда совсем рядом с укрытием пулеметчика оказались, из-за камней голос гранатометчика Мовлади раздался:

– А пленника своего расстреляли, что ли?

Гранатометчик на время двухчасового дежурства пулеметчиком стал. Любой, кто на пост заступает, становится пулеметчиком.

– Он сам уже кого-то там расстреливает... – не стал врать Умар. – Мы его отпустили...

– Зачем? – не понял Мовлади.

Он вообще-то от природы глуповат и наивен. Легко поддается на провокации, и потому в джамаате нет, кажется, человека, кроме Умара, кто не подшучивал бы над Мовлади.

– Так надо... Человек хороший оказался... – ответил Астамир.

– Хороших людей всегда жалко... – согласился Мовлади. – А эти... которых привели... Они нехорошие?

– А ты сам как считаешь? – спросил Умар.

– А как эмир скажет, так и буду считать... – Мовлади всегда гордился своей дисциплинированностью. Он любил подчиняться эмиру Байсарову и всегда сам об этом говорил с гордостью.

– Ладно, не храпи сильно... – сказал Умар. – А то под шумок водопада хочется порой похрапеть... Мы пошли...

Первый из трех маленьких водопадов шелестел уже рядом. Умар с Астамиром вышли на берег ручья чуть ниже этого водопада и спуск продолжали по пологому месту. Потом подошли к очередному крутому спуску, правда, здесь уже и упасть было негде, потому что тропа сходила косо и полого, потом круто заворачивала, чтобы ко второму водопаду вывести. Там от водопада тропа дальше уходила. Вниз, к дну ущелья, где большой ручей тек. Хотя сама тропа проложена была недалеко, метров на пятьдесят, только до камней. Это была идея Умара – протоптать тропу, которая вела бы мимо лагеря до камней. А потом, кому доведется, пусть на камнях следы ищет. Мовсар заставил весь джамаат целый день ходить до камней и обратно, чтобы тропу натоптать. И натоптали...

Однако Умар с Астамиром на нее не пошли. Они согнулись и прошли по узенькому камню под плоской струей водопада на другой берег ручья. Там берег был каменистым, крутым и проходимым только до крупной монолитной каменной скалы с тремя елками поверху. Отец с сыном скалу обошли и сразу попали к узкому и низкому входу в пещерку. Этот вход и на вход похожим не был, потому что со стороны просто казалось, что камень округлый лежит, а за ним скала. Много таких камней, и за каждый заглядывать не будешь. А если не поленишься и заглянешь, то прямо в пещерку и попадешь... Пещерка была небольшая, конечно же, искусственная и вырытая не так давно. Но уже обжитая. В ней даже газовая плита была, чтобы можно было пищу днем готовить и не привлекать к себе внимания дымом от костра. Костер в пещерке жгли зимними ночами рядом с каменными стенами. Камни нагревались и тепло держали долго. Но когда жгли костры, всем порой приходилось на свежий воздух выходить, потому что, когда направление ветра было неудачным, в верхние щели выходила только часть дыма, а часть по пещере расползалась и только потом поднималась кверху... Это было, конечно, неудобством, когда требовалось согреться, но Мовсар не разрешал жечь костры снаружи, остатки кострища привлекли бы чье-то внимание, и это могло бы плохо закончиться для джамаата. К счастью, ветер в этих местах обычно был устойчивым и не заставлял мерзнуть часто.

Но пещерка, по большому счету, только для того и предназначалась, чтобы отлежаться в тишине после очередной серьезной операции. Или зимой здесь же отлеживаться и не выходить за пределы ущелья. А если и выходить, то только нижним путем, через большой ручей, в сторону ближайшего села. В другое время, невзирая на погоду, джамаат вполне обходился лесными шалашами в разных урочищах. А порой, когда никто их не искал, и вообще уходил на длительный отдых в ближайшие села. Там принимали если и не с охотой, то безропотно. И даже кормили своими запасами. С сельчанами Мовсар предпочитал дружить и иногда использовал некоторых из них в своих операциях. Но за это приходилось расплачиваться. Как сегодня, например...

* * *

Сейчас в пещере горел только небольшой костерок, не дающий большого дыма, да и тот, что был, сразу уходил кверху. Ветер был подходящий, а костерок был необходим, чтобы не спотыкаться в темноте.

– Где эмир? – спросил Умар, только миновав узкий проход.

– У себя... С пленными беседует...

У себя, это даже не в другой комнате, потому что комната была одна, но разделена она была на две крупными камнями, которые при строительстве пещерки выкопать не удалось.

– Умар пришел? – спросил издали Мовсар и через несколько секунд сам из темноты вышел.

Вышел один, но пленников одних оставить не решился, понял Умар, разглядывая тех, кто остался в переднем помещении. Вообще-то у джамаата еще и небольшой зиндан[9] имелся – не слишком глубокий, поскольку глубокий в этой горной почве было не выкопать. Закрывался он камнем и высохшим кустом так, что входа не было видно. Туда сажали порой пленников, но пленники были в джамаате редкостью. Умар так до конца и не понял, зачем решил Мовсар в этот раз с пленниками связаться. Не такой и большой был груз, чтобы не унести его самим. А притащить с собой пленников, чтобы потом расстрелять – тоже смысла нет. Расстрелять их можно было бы и на месте, если вообще была нужда расстреливать и брать на себя лишнее. И без того прокуратура счет ведет всем делам джамаата... А оставлять пленников в живых, кормить их – тоже непонятно, зачем это нужно Мовсару. Он показал солдатам и прапорщику путь к пещерке. Значит, было только два, как понимал Умар, выхода. Или пленников убить, или пещерку сдать...

Разговор о пленниках зашел еще накануне операции, когда Байсаров отдал такой приказ. И только Умар поинтересовался целесообразностью такого приказа. Но получил резкий ответ:

– Я знаю, что я делаю...

С эмиром спорить не полагается. Умар не спорил...

* * *

Мовсар был мрачен, как всегда, и даже слегка мрачнее обычного. Подошел к костру и руки протянул, хотя было не холодно. Но руки у эмира всегда зябли, и это все в джамаате знали. У костра Байсаров закашлялся. Глотнул нечаянно дыма, как порой случается, и закашлялся.

– Пойдем на воздух... – хрипя, сказал Мовсар и помассировал себе пальцами горло. – Задохнусь здесь...

Умар в сторону отошел, уступая эмиру дорогу. В джамаате законы вожака стаи, присущие волкам и собакам, соблюдались строго. Эмир входил в помещение первым и первым из него выходил. Как положено вожаку, так положено и эмиру.

Как и сам Умар, все поняли, что эмир таким образом пригласил отставного майора ВДВ для конфиденциальной беседы. И никто, даже Астамир, который всюду за отцом следовал как хвост, за ними не вышел.

Мовсар присел на камень. Кивнул Умару на соседний:

– Присаживайся... – и даже стряхнул что-то с камня, на который показывал.

Умар сел чуть напряженно. Он сам шел к эмиру с серьезным разговором, который мог и нехорошей стороной обернуться, но, кажется, у эмира был собственный разговор, иначе они могли бы и в пещерке пообщаться, где вовсе не обязательно в полный голос и на повышенных тонах говорить, чтобы слышно было всем.

Байсаров вытащил из кармана пачку документов. Даже при свете луны Умар сразу определил, что это документы пленных. Вместе с документами выпала и бумажка. Эмир бумажку развернул, посмотрел так, словно мог в темноте что-то разобрать, свернул и снова в карман положил. Но не поленился объяснить, хотя обычно на объяснения щедрости не проявлял:

– Домашние адреса пленников... Они сейчас письма домой пишут...

И протянул документы Умару. Тот взял, повертел в руках, но положить в свой карман не решился. Сначала следовало объяснения выслушать.

– Ты меня слушаешь? – спросил Мовсар так, словно он уже давно что-то говорил, а Умар своими делами занимался и на вопросы не отвечал.

– Да... Слушаю... Ты что-то задумал?

– Задумал... Важное дело мне сделать надо...

И замолчал, ожидая вопроса. Но Умар сам молчал, предполагая, что эмир продолжит.

– Почему не спрашиваешь – какое?

– Если меня это касается, то ты сам объяснишь... Но ты же не любишь, когда в твои дела суются... Я и не суюсь... Я сам не люблю, когда кто-то моими делами интересуется...

Умар не показывал перед эмиром подобострастия. И это вызывало уважение.

– Правильно. Я сам скажу... – он помолчал некоторое время, словно с мыслями собирался. – Мне нужно одного человека из тюрьмы вытащить... И я его вытащу... Я его обменяю на пленных... Ты понимаешь, чего я хочу?

– Понимаю... – сказал Умар. – Не знаю, насколько у тебя это получится, но попробовать стоит. Просто хороший человек или родственник?

– Кто?

– Кого ты вытащить хочешь...

Мовсар недолго подумал:

– Мой должник... У тебя же был сегодня в руках твой должник... Ты с ним поступил так, как сам посчитал нужным... Я так же хочу поступить со своим... Больше на эту тему не говорим... О том, что это за человек и зачем он мне нужен... Понял?

– Что ж тут непонятного... Слушаю, что дальше скажешь...

– А говорим только о том, как мне этого человека вытащить... А вытаскивать я его буду с твоей помощью... Если ты, конечно, согласишься...

Мовсар подождал, когда Умар согласие даст. Тот не дал. Хотел услышать больше и в подробностях.

– Что скажешь?

– Говори, что за помощь... Потом об остальном поговорим...

Байсаров опять задумался. Должно быть, подбирал нужные слова. Наконец сказал:

– Сейчас солдаты и этот прапорщик...

– Старший прапорщик... – поправил Умар.

– Старший прапорщик... Сейчас они закончат писать письма домой... Солдаты матерям... У одного только жена есть, он и жене тоже... Она скоро рожать должна... Старший прапорщик жене... Я письма заберу и отвезу их одному человеку... Это журналист... В большой московской газете работает... Женщина... Все время про Чечню пишет... Она напишет такую статью, какую мне надо... И эти письма опубликует... А потом письма передаст по адресу... Не по почте перешлет, где они потеряться могут, а лично передаст... Я с ней уже разговаривал... Она все правильно сделает и мне поможет... А я требование выставлю. Я буду готов пленников отдать с тем условием, чтобы отпустили из тюрьмы одного человека...

– Статья какая? – спросил Атагиев. – Если за терроризм, то не выпустят...

– Нет... Простой уголовник... Уже больше половины срока отсидел... Я сам его сажал, когда ментом был... Пожалел тогда и, может быть, напрасно... Сейчас вытащить его надо, чтобы кое-что спросить... Обменяют... Я узнавал... Ведет себя примерно, посылал прошение о помиловании... Но я знаю, как мне сыграть по полной программе... У меня есть ход... Стопроцентный... И никто, кроме меня, не знает, что сделать... Не сможет никто, кроме меня...

– Я понял это, – сказал Умар. – Что я должен сделать?

– Я уеду... Может быть, на пару недель, может быть, на месяц... Твое дело – пленников удержать... Это моя гарантия...

– А вот это самое трудное... – Голос у Умара был тоже нерадостный.

– Не понял? – встал эмир. – Почему?..

– На их поиск вылетели «летучие мыши»...


2. ПОИСКОВИКИ

Прежде чем высадить десант, вертолет прожектор включил и все вокруг осветил. И дорогу, и заросли вокруг, и камни. И даже самого полковника Раскатова, чтобы и его рассмотреть внимательно и узнать. И, уж конечно, тела пяти боевиков вокруг. И только потом завис на высоте двух с небольшим метров над землей. На взгляд Василия Константиновича, высоковато, но выбор высоты десантирования уже зависел от мастерства пилотов. Чем выше мастерство, тем ниже вертолет опускается.

Макаров первым выпрыгнул из вертолета, легко спружинил ногами, не перекатился даже и сразу в сторону отскочил, чтобы другому место для высадки предоставить и свою шею от чужих башмаков сберечь. Следом за ним посыпались солдаты. Спрыгивали, пружинили и перекатывались поочередно вправо и влево, быстро вставали и дальше выдвигались, уже поднимая стволы автоматов, чтобы обеспечить безопасность тех, кто еще не высадился. Все без пауз, без задержки, красиво и эффектно, словно на демонстративном показе перед каким-то высоким начальством.

Макаров сразу к Раскатову направился. Козырнул, приложив руку к камуфлированной косынке. В косынках были все, и ни у кого не было даже к поясу прицеплено тяжелой армейской каски. Полковник уже знал, что спецназовцы предпочитают удобство лишним средствам защиты. И пока потерь это не добавило, начальство молча переносило подобную, грубо говоря, легкомысленную моду. Но Раскатов сам прекрасно понимал, что с той же каской за спиной, как ее обычно носят, перекатиться, не получив травмы, достаточно сложно. А с каской на голове это неудобно. Каска значительно снижает обзор и мешает ориентации.

– Здравия желаю, товарищ полковник... – сказал Макаров. – Именно здравия... Я медика с собой прихватил... Из мотопехотного батальона... Сейчас он вам голову обработает... Он предпоследним десантироваться будет...

– А последним?

– Кинолог с собакой... Минеры... С нами третий месяц работают...

– Это хорошо. Ладно, давай сюда своего врача...

Раскатов не просил привозить никакого медика, но инициативу майора не отверг.

Десантирование закончилось под присмотром двух старших офицеров. Очень неуклюже для профессионального взгляда приземлился старший лейтенант медицинской службы. Сразу побежал к полковнику, тот сел на камень, подставляя голову, на которую старший лейтенант молча посветил фонариком, поскольку света луны ему показалось недостаточно.

Вертолет сразу взлетел и начал разворачиваться.

– Собери офицеров... – приказал Раскатов.

– Командиры взводов, ко мне! – скомандовал Макаров. – А где машины? Подбитые...

– Это перед перевалом...

– А здесь что? – Макаров кивнул в сторону дороги, где хорошо просматривались тела убитых боевиков.

– Здесь еще один бой был... Только перед вашим прилетом...

– Знай наших! – сказал майор удовлетворенно.

Он оценил бой одного спецназовца с пятерыми бандитами так, как это того заслуживало. Но без особых восторгов в голосе. Просто так все и должно было быть...

– С вертолетом надо будет тела отправить. На идентификацию...

– Не надо, товарищ полковник, машину пачкать... Утром вертолет прокуратуры их заберет...

– Я перекисью обработаю... – сказал старший лейтенант, осмотрев рану. – Потом хлоргексидином... Кости целы, ушиб сильный, кожа рассечена... Зашить бы надо... Волосы вокруг выбрить...

– Не надо «штопать»... Так зарастет... Просто обработай...

– Голова не болит? – прозвучал глупый вопрос.

– А у кого она не болит? – вопросом на вопрос ответил полковник. – Если тебя бэтээром по голове стукнуть, тоже, наверное, заболит...

Подошли два офицера, погоны которых Раскатов под бронежилетами не видел и узнать звания не мог, хотя луна светила ярко и различить количество звездочек можно было бы без проблем. Вертолет только взвод привез, но командиров взводов было два. Это лучше. С офицерами легче работать. Те представились:

– Старший лейтенант Тихонов...

– Старший лейтенант Рубашкин...

По внешности полковник принял бы за драчуна скорее Рубашкина, высокого и крепкого парня с грубоватым, словно из камня рубленным и очень мужественным лицом. Тихонов же ростом был невелик и выглядел тихоней.

– Ты два взвода хочешь задействовать? – спросил Раскатов майора.

– Все, что есть в наличии... Второй прибудет следующим рейсом. Тихонов своих здесь встретит... С ним пока только трое солдат. Со вторым рейсом из батальона начальство прилетит. На свои машины посмотреть, акт составить... К утру, как я говорил, обещали быть из районной и республиканской прокуратур, и из республиканского управления ФСБ...

– Нормально. Даю вводную. Ситуация у нас, товарищи офицеры, такая... Слушать внимательно, вопросы задавать...

И полковник Раскатов начал подробно объяснять, что произошло, и как произошло, и как получилось, что он оказался на свободе.

– Я слышал что-то про этого Умара Атагиева... – заметил Макаров. – Только не помню точно, что именно... А уж про Байсарова слышал гораздо больше... Странный и хитрый жук, бывший мент и вор, из ментовки за вымогательство выгнан, но – все по порядку... Разрешите, товарищ полковник? Данные разведки...

Он раскрыл планшет и вытащил заранее подготовленную подробную карту района, где предстояло действовать. Луна по-прежнему светила хорошо, но оба старших лейтенанта на всякий случай еще и своими фонариками карту осветили.

– На джамаат Байсарова наше внимание недавно обратили, когда он менял в селе сразу три газовых баллона. Вот это село... – карандаш Макарова ткнулся в обозначение на карте. Полковник посмотрел и кивнул. – Знаете, такие большие, красные баллоны для сжиженного бытового газа... – продолжил майор. – Не помню уж, сколько они там литров, знаю только, что тяжелые... Байсаров принес в село для обмена три баллона. Не сам, конечно... Газ для местных жителей привозит какая-то международная благотворительная организация. Меняет баллоны бесплатно. Может быть, учет у себя и ведет, но по селу учета нет. Мы проверяли... Даже списков нет, кому сменили, кому не сменили... Есть только заявки на следующий привоз... Заявка количественная, без персоналий... Привозят машину баллонов наполненных, увозят пустые. Байсаров, как оказалось, постоянно меняет... Привык даже в лесу не отказывать себе в удобствах... И дыма нет, когда обед готовят... Однако наше внимание это привлекло не стремлением Мовсара к комфорту, а тем, что он в село пришел пешим ходом и так же удалился... Не в сторону дороги... Следовательно, не на транспорте... А баллоны, напомню, не легкие, и по горам с ними не попрыгаешь... Дальше старший лейтенант Тихонов доложит...

– Докладывай, прославленный мордобоец... – приказал полковник и поморщился. Он неудачно голову повернул, когда врач рану обрабатывал. Но это была уже последняя обработка.

– Все, товарищ полковник, – доложил врач. – Повязку накладывать будем?

– Бинты в ночи светятся... – заметил Макаров. – Лучше пластырь телесного цвета...

– Лучше бы... – согласился Раскатов.

– Есть такой пластырь... – врач свой металлический чемоданчик раскрыл шире, чтобы пластырь найти. – Правда, его обычно мозольным зовут, но он на все годится...

– Хорошее дело, мозоль на голове... Докладывай, докладывай... – поторопил полковник старшего лейтенанта Тихонова.

– Сейчас, перевязка закончится, я доложу...

Василий Константинович понял, что дело вовсе не в том, чтобы не мешать врачу, а в соблюдении режима секретности. В присутствии врача Тихонов говорить не хотел. Но наложить несколько полосок бактерицидного пластыря – на это времени много не надо.

– Готово, товарищ полковник...

– Спасибо, свободен... Можешь пока на луну полюбоваться... – мягко дал понять медику полковник, что его присутствие здесь больше не требуется.

Медик на Тихонова взгляд бросил и удалился. И Тихонов, в свою очередь, врача недобрым взглядом проводил. Раскатов этот взгляд, кажется, понял.

– Что, старлей, этот врач твоих клиентов обслуживал?

– Другого у них нет, товарищ полковник... Оказывал первую необходимую помощь... Там такая темная история...

– Об этом потом поговорим... Пока по текущему вопросу... Докладывай... Присаживайтесь все, камней хватит...

Они находились как раз рядом с той каменной грядой, откуда Василий Константинович вел огонь по боевикам. И старший лейтенант Рубашкин, едва обосновавшись на камне и опустив на него руку, сразу нащупал выбоины...

– Здесь постреливали... – ткнул пальцем, как указкой.

– В меня стреляли... – объяснил Раскатов. – Только я уже правее перекатился... Тихонов...

– Дело так обстоит... У нас в том селе, куда газ привозят, агент завелся... Сам услуги предложил во время проверки паспортного режима... Что-то у него с бандитами не заладилось, и решил их сдать... Понемножку сдает... Телефонными звонками...

– Что именно у него с бандитами не заладилось? – спросил полковник.

– Уклончиво говорит... Не вдаваясь в подробности...

– Надо было узнать... Когда об агенте будет вся информация, его всегда можно на место поставить, если вдруг взбрыкнет... А они, случается, взбрыкивают... Продолжай...

– От агента мы узнали, когда в очередной раз приезжает машина с газом. Предполагали, что Байсаров опять придет сам или пришлет людей, чтобы баллоны сменить. Так и получилось... Загодя расставили наблюдательные посты в стороне, куда он уходил до этого... Прямо вдоль большого ручья... – старший лейтенант взял из руки командира карандаш и показал на карте ручей, вдоль берега которого были расставлены наблюдательные посты. – Там заросли хорошие, укрыться несложно... И, когда свои посты выставляли, наткнулись на его дальний пост... Так бы и не заметили, и засветились бы, но часовой по надобности вышел... И сам засветился... Пост хорошо замаскирован под обвал камней. На самом деле это обвал искусственный. Хорошо сделано, со вкусом... Осторожненько обошли и свои посты сумели дальше выставить... Я тогда весь свой взвод растянул по линии, чтобы как можно ближе к базе подойти... А Мовсар устроился не слишком, кстати, и близко к селу... Но мы постарались, и особенно старались, чтобы не засветиться, иначе он бросил бы все и ушел... Таким образом нам удалось отследить только направление, но направление достаточно точное, с конкретностью до единственной на склоне тропы... Других троп рядом нет. И без тропы пути нет... До конца пройти не удалось, только до подъема на склон. Там ручей сверху стекает... С водопадами... Место заметное... И подъем очень сложный... На самом подъеме второй пост выставлен. Укреплен неплохо. Напрямую нельзя валить, один стрелок там всех положит... Снимать его надо только с помощью снайперов. Лучше во время смены караула, чтобы со всем караулом вместе...

– Блокировать, как я понимаю, пока не пытались... Иначе я не сидел бы здесь...

– Чтобы все блокировать, у нас не хватает сил, – сказал майор Макаров. – Мотопехотный батальон задействовать – это значит подставить парней под пули, и все... Они для таких действий абсолютно не пригодны. Если бы в чистом поле, с криками «Ура!», да на бронетехнике, то это реальное для них дело. А здесь, со скрытным передвижением... Не потянут... А сами мы все варианты просчитывали. Атаковать в лобовую бесполезно. И подъем слишком крутой, и место открытое, без потерь не обойтись, и у Байсарова наверняка есть запасной путь отхода. Возможно, более сложный, но наверняка хорошо изученный, и потому он по нему будет передвигаться гораздо быстрее, чем преследователи. Конечно, мы просчитывали вариант, когда снайперы снимают посты и мы выходим на короткую дистанцию. Но риск велик. Кто-то случайно взгляд бросит, и мы подойти не успеем, как они снимутся... А по незнакомой тропе такой сложности мы отстанем сразу. И потому дали задание своей агентуре узнать все пути в лагерь и из лагеря...

– И что?

– Есть кое-что... Без конкретики, правда... Короче, нам сказали, что Байсаров после проведения очередной вылазки никогда практически не возвращается нижней дорогой мимо села. Идет поверху, по слухам, через минное поле и никогда не берет с собой чужих... Никто из посторонних эту тропу не знает...

– Еще один повод для нас, чтобы спешить... – заметил полковник.

– Не понял, товарищ полковник...

– Он этой тропой повел пленных... Зачем тропу пленным показывал? Значит, он их намеревается расстрелять... Во всех других случаях он выбрал бы нижний путь... И его намерения знал Умар Атагиев. Именно потому он и остановил джамаат до того, как в ельник углубиться. Умар не хотел, чтобы меня расстреляли... И не хотел, чтобы я дальше прошел. Мне показалось, у него даже конфликт с Байсаровым на этой почве произошел... Вспомнил, как тащили меня в Афгане – через минное поле... И потому отпустил...

– Да... – согласился майор. – Просто так открывать тропу Байсаров не стал бы... Спешить надо... Но теперь, товарищ полковник, благодаря вам мы хотя бы начало тропы знаем. А там уже сориентируемся... Где в ельник ушли?

Майор карту ближе к лучам фонариков пододвинул.

– Вот здесь уходили... – показал полковник. – Сначала по дороге до перевала поднялись, потом чуть-чуть в обратную сторону двинули...

– Это, товарищ полковник, не чуть-чуть получается, – сказал старший лейтенант Рубашкин, – если учесть, что наша тропа, которую Тихонов нашел, совсем в другой стороне... Что-то здесь не то... Почему он сразу в ту сторону не двинулся? Почему сначала сюда поднялся? Противоположная сторона...

– Но свернул с этой стороны резко... – заметил Макаров.

– Всему этому есть, видимо, объяснение... – задумчиво предположил Раскатов. – Из ближайшего села грабить продовольственную колонну шла толпа. Байсаров знал о толпе, сам, должно быть, им предложил поучаствовать... Добрым хотел показаться... Поддержку себе покупал... И на глазах толпы показывал, что идет другим путем... Это первый вариант...

– Первый вариант, товарищ полковник, возможно, тоже имеет место, – вступил в разговор старший лейтенант Тихонов. – Но ваше второе, извините, что перебил, я предполагаю – главное... Поверху в ту сторону пройти невозможно... Скалолазам это, может быть, и в удовольствие, но для простого смертного спецназа это слишком сложно. Тем более сложно для банды... Верхний путь, следовательно, обходной... И наверняка петляющий... Тропа может многократно направление менять, потому что здесь рельеф такой, что пройти сложно... Все, к сожалению, мы исследовать просто не успели... Только верхнюю часть...

– Правильно, – согласился Василий Константинович. – Именно это я и хотел предположить...

– Я со своим взводом искал верхнюю тропу... Все там исползали... Не догадались только, что на тропу зайти можно лишь со стороны, издалека... Байсаров хитрый...

– Я думаю, это не Байсаров, – заметил майор Макаров. – У Байсарова мало боевого опыта. Он пусть и хитер, но для такой подготовки нужен опытный офицер. И он у него в джамаате есть...

– Умар Атагиев... – сказал полковник.

– Он самый...

– Отставной майор ВДВ, командовал когда-то разведротой... Очень может быть... Кстати, есть ко всем большая просьба, – сказал Раскатов. – Личного, так сказать, характера... Да, вижу, что поняли... У меня перед Атагиевым должок... Если будет возможность, его лучше бы живым взять... Вместе с сыном... Я буду себя очень плохо чувствовать, если он погибнет...

– Мы очень постараемся... – пообещал майор Макаров. – Единственно, я сразу должен вас предупредить, что отпустить Атагиева в случае захвата мы не сможем... Он – преступник...

Раскатов вздохнул, но кивнул согласно.

* * *

Издалека донесся шум вертолета.

– Быстро они обернулись... – заметил полковник.

– Не надо было собираться... Приземлились на стадионе, загрузили людей – и сюда...

– Тогда, Тихонов, ты встречай, а мы, наверное, будем двигать в поисках тропы... – Макаров на полковника посмотрел.

– Задача взвода Тихонова... – попросил Раскатов уточнения.

– Он же объяснял, что все внизу исследовал... Туда ему и дорога... Тихонов выходит нижним путем, ликвидирует посты бандитов с помощью снайперов – у него во взводе два снайпера, винтовки «винторез» с ночным прицелом, и начинает подпирать бандитов снизу. Насколько позволят обстоятельства, он подойдет к ним вплотную. Мы за время, пока Тихонов добирается до места, должны найти вторую тропу и начать спуск. Думаю, убежище где-то в середине склона... Жалко, нет у нас никакой вещицы для собаки... А то пошла бы по следу...

– Не пойдет, товарищ майор... – засмеялся старший лейтенант Рубашкин. – У меня товарищ такую же, как вы, ошибку допустил... Охотник начинающий... Купил себе гончую собаку и пошел с ней уток стрелять... А собака в воду только поплескаться забегает...

– Наша-то служебная... – сказал майор. – Овчарка...

– Собака-минер... Она мины ищет... Но не по следу ходит... По следу ходят служебно-разыскные... Они должны быть нрава боевого, потому что участвуют в задержании. А пес-минер, напротив, должен быть добрым и кротким, не суетливым... Совсем другой характер... Противоположные качества культивируются...

– Тогда выступаем... – решил Василий Константинович. – Что ты про минное поле говорил?

– Слухи, товарищ полковник... Тропа заминирована...

– Минные поля Умар Атагиев любит... – согласился Раскатов. – Значит, собаку пускаем вперед... Личный состав предупреди, чтобы шли след в след...

– Тропы как таковой там наверняка нет, – возразил Макаров. – Есть направление, соответствующее карте... И есть участки, которыми пройти, как Тихонов говорит, невозможно. Будем идти там, где возможно. И сверяться с направлением по карте... Времени это займет много, но взводу Тихонова тоже идти долго... А минное поле и должно быть минным полем. Не могли они весь ельник заминировать... Только какой-то отдельный участок... Они не случайного прохожего ищут... Они перекрывают пути подхода...

С этим полковник не мог не согласиться...

* * *

– Тихонов правильно говорил... Рубашкин, посвети-ка... – майор Макаров остановился и достал планшет. Планшет он носил под «разгрузкой», поскольку из-за размеров поместить его в карман было невозможно, а носить так, как носят офицеры линейных частей и как полагается носить по форме одежды, в боевой обстановке не рекомендовалось, точно так же, как не рекомендовалось носить пистолет в кобуре на поясе. По этим признакам снайперы боевиков легко вычисляли офицеров.

Старший лейтенант направил луч фонарика на карту. Полковник Раскатов пододвинулся ближе.

– Так и есть... Вот здесь Тихонов плутал...

На карту карандашом были нанесены пометки – результаты разведки взвода старшего лейтенанта Тихонова. И эти пометки полностью совпадали с тем путем, которым шли спецназовцы.

– Сдается мне, что путь долго будет поверху идти, – предположил Макаров.

– Откуда такие выводы? – не понял Василий Константинович.

– Профиль гор такой... По траверсу хребта должна идти тропа, а когда траверс под уклон пойдет, можно будет свернуть в сторону нижней тропы...

– Может быть, но я обоснования вывода не понял... – стоял полковник на своем.

– Это опыт, товарищ полковник... – улыбнулся Макаров. – Я уже несколько лет по местным горам бегаю. Не только конкретные места изучил, но и принцип... Знаю, где можно тропу проложить, где это невозможно... Вот увидите, так оно и будет...

– Буду только рад... – согласился полковник.

Впереди группы шли кинолог с собакой-минером и два пулеметчика с ручными пулеметами. Ручной пулемет перед автоматом имеет значительное преимущество в скорострельности. И, если случится вдруг непредвиденная встреча с противником, два пулеметчика сумеют нанести противнику такой же урон, как целое отделение автоматчиков. А собака-минер, как объяснил полковнику Раскатову кинолог, хотя сама и не агрессивна, но все же людей впереди почует раньше, чем человек увидит, и предупредит без лая. Собака этому обучена...

Раскатова беспокоили сбои в работе связи. Все офицеры отряда, кроме него, в отряд не входящего, были снабжены коротковолновыми миниатюрными радиостанциями, в обиходе называемыми «подснежниками». Даже кинолог-минер имел такую связь. Сама радиостанция была размером с записную книжку и убиралась в карман. Наушник вставлялся в ухо, а микрофон крепился к воротнику и легко регулировался. Связь удобная и рук не занимает, но слишком часто пропадал из эфира старший лейтенант Тихонов.

– Горы экранируют, товарищ полковник... В горах всегда так... – сетовал майор Макаров... – Сойдемся ближе, связь будет лучше...

– Связь нужна, чтобы сойтись... – возражал Раскатов.

И тут же подала голос другая связь. Мобильник, о котором совсем забыл Василий Константинович. Надо было бы, конечно, проверить номер звонившего во время боя. Но не успел. Теперь новый звонок, и определитель показал, что от того же абонента.

– Слушаю... – тихо ответил полковник...

ГЛАВА 5
1. БЕЗ ЭМИРА

Мовсар переваривал сказанное.

– Объясни... – потребовал, наконец.

Умар тяжело вздохнул, но он хорошо понимал, что объясниться следует непременно. Так будет честно. Обманывать Умар не привык, хотя мог предугадать реакцию эмира на сказанное.

– Ты что, вертолет не слышал?

– Где-то в стороне пролетал. Мне доложили...

– Это «летучие мыши»... Выступили, чтобы выручать пленников...

– Откуда ты знать можешь? Мало ли вертолетов над нами летает... – не поверил Байсаров.

– Астамир слушал... Долетел до перевала, завис там, потом развернулся и назад полетел... Вертолет зависает для десантирования. Десантироваться в нашем районе могут только «летучие мыши», что у мотострелков в батальоне квартируются. У них и свой вертолет есть... Это они... С той стороны летели...

– Слишком рано... Не могли еще узнать... Может, во время боя кто-то сообщил...

– Нет... Я знаю, кто сообщил... Это мой старший лейтенант Раскатов...

– Ты отпустил его?

– Мы его на дороге отпустили...

– И «мобилу» отдал?

Значит, Мовсар наблюдал, как Умар забирает у полковника документы, оружие и мобильник. А делал вид, что совсем не смотрит. Не смотрит, а все видит. Мент, он и в Африке мент...

– Нет, его «мобилу» я отдал Астамиру... Но он себе добыл...

– Где?

– У тех, что машину грабили... И автомат, думаю, добыл... Без автомата спецназовцу плохо. Он неуютно себя без оружия чувствует... Добыл и сразу позвонил... Потому так быстро и прилетели... Теперь уже, думаю, по следу идут...

– Чтобы идти по следу, надо след видеть... – не согласился Мовсар. – Нынешним летом снега не выпадало... Нет следов – нет нас... Мало ли куда мы ушли...

– Ты слишком презираешь федералов... – сказал Умар.

– Они того стоят...

– Не суди о всех по мотострелкам... Ты и из этих с самыми худшими общался... А со спецназом ГРУ дела не имел. А я имел еще в Афгане. И знаю, что это за парни...

– Я посадил одного такого еще в пору своей ментовской юности.

– Это ни о чем не говорит. Против нас выступил отряд обученных «волкодавов». Если они вцепятся, нам не оторваться...

– Мы слишком глубоко сидим, чтобы они до нас добрались... Вы слишком глубоко сидите, то есть... вы... Потому что я сейчас уйду в село, а завтра в город уеду... – Мовсар встал решительно. Из пещеры вышел Анзор с несколькими листочками в руках. Письма были написаны.

– Ты хочешь уйти в такой момент? – непонимающе спросил Умар.

– Ты отпустил своего полковника... Тебе и расхлебывать... Ты остаешься за меня!

Анзор передал письма эмиру. Тот свернул всю стопку и убрал во внутренний карман. Туда же, куда раньше убрал бумажку с адресами. А документы пленников так и оставались в руке отставного майора ВДВ.

– Значит, Умар, так... Я уезжаю делать дела... Когда я позвоню, ты должен будешь поступить с пленниками так, как я прикажу. Что касается спецназа... Сам говоришь, они высадились на перевале... Ты проходы готовил.... Сам говорил, что никто там не пройдет...

Умар пожал плечами.

– Костер на всякий случай потушите... И отлеживайтесь... Я потом еще из села позвоню... Может, там новости будут... Не переживай... Нам сейчас главное – дело сделать...

– А потом? – спросил Умар напрямую.

– А потом... – Мовсар задумался ненадолго. – Потом я отпущу по домам тех, кто уйти хочет, а с оставшимися в Россию уеду... Там нас искать не будут... Куда-нибудь в Сибирь...

* * *

Мовсар ушел по нижней тропе. Умар проводил его до большого ручья, там руку пожал. Эмир выглядел оживленным. Должно быть, мысли о предстоящем деле его вдохновляли. Чего нельзя было сказать об Умаре – «летучие мыши», что кружили неподалеку, не способствовали хорошему настроению. И, даже вернувшись в пещерку, Умар не мог не думать об этом. Костер уже потушили. Пленников спустили в зиндан. Устроившись отдыхать рядом с сыном, Умар стал вспоминать всю верхнюю тропу чуть ли не метр за метром. От этого воспоминания становилось спокойнее на душе. Чтобы этой тропой пройти, ее нужно знать. Иначе будешь без конца попадать в тупики, а на пути будут вставать непреодолимые скалы. И там нигде не было следа, который мог бы показать, что здесь часто ходят. Здесь и так нечасто ходят. Часто ходят по нижней тропе. Но спецназовцы не внизу высадились, а на перевале, потому что полковник Раскатов видел, куда уходил эмир с джамаатом, видел, куда ушел Умар. Может быть, и хорошо, что Раскатов видел это. Чтобы пройти по верхней тропе, нужно месяц проводить разведку, а одного неопределенного указания стороны, в которую джамаат ушел, явно не хватит. Тем более что шли они с дороги, и любой человек должен предположить, что джамаат начал спуск. И пусть попробуют там спуститься... Особенно ночью... Ночью на это можно решиться, потому что ничего не видишь. Но сам Умар даже днем бы на такой спуск не пошел...

– Что Мовсар сказал? – спросил шепотом Астамир.

Оказывается, сын не спал и чувствовал, что отец тоже не спит.

– Он ушел по важному делу...

– Это я знаю. Он всех уже предупредил до нашего прихода. Тебя оставил вместо себя. Я спрашиваю, что он про «летучих мышей» сказал?

– Он не верит, что они найдут тропу. И верит в оборону, которую я создал...

– А ты? – спросил сын.

– Хочется верить, но я слишком уважаю спецназ ГРУ...

Астамир сел.

– Я сейчас шаг за шагом мысленно по верхней тропе проходил... – признался он, и Умар с удовлетворением отметил, что мыслят они с сыном одинаково. – Вроде бы не могут нас с той стороны найти... Трудно очень... Долго искать надо... Месяц потратить...

– Я и сейчас по этой тропе прохожу, – ответил Умар. – Тоже мыслями... И все больше успокаиваюсь... Вот если бы они снизу пошли, там подойти проще... Но тоже не слишком легко... И обороняться мы сможем... Тропа слишком узкая и крутая, чтобы по ней прорываться... Не прорвутся, сколько бы их там ни было... А много их быть не может...

В это время в кармане у Астамира зазвонил причудливо телефон. Младший Атагиев трубку вытащил. Трубку, которую отец у Раскатова отобрал.

– Ответь, скажи, что ошиблись номером... – подсказал Умар.

Астамир ответил:

– Слушаю... Кто? Нет, брат, ты номером ошибся...

Он отключился от разговора, убрал трубку и к отцу повернулся.

– Мужчина звонил?

– Мужчина. Спросил полковника Раскатова... Извинился...

– Еще будут звонить... Ладно... Сколько человек там, у спецназовцев, не помнишь? – Умар вернулся к прерванному звонком разговору.

– Два взвода...

Умар прикинул в уме возможности спецназа.

– Человек шестьдесят, значит... Они при первой же атаке под пулеметы попадут... Нет... Не прорвутся... Спи спокойно... Мне тоже отоспаться надо...

* * *

Умару показалось, что он и правда уснул. Но он быстро проснулся с ощущением, что уже выспался. Хотя понимал, что выспаться не мог никак, потому что заснул не полностью. И даже слышал, как дежурный отправил смену на посты. Это Умар завел в джамаате армейские нормы – смена через каждые два часа.

В пещерке было душно. Умару вспомнилось, как кашлял Мовсар...

Мовсар... Что за дело он задумал? И почему не пожелал посоветоваться, почему не пожелал помощи принять? Вообще-то эмир порой оставлял джамаат под присмотром Умара, а сам уходил иногда по делам общим, иногда по каким-то одному ему ведомым. И в новой отлучке эмира странного ничего не было. Странное было только в том, что он не попросил помощи.

Но высказал свое видение дальнейшей судьбы джамаата. И это тоже хорошо. Особенно радовало, что именно такую судьбу джамаату предсказывал и сам Умар в разговоре с сыном. Он говорил, что надо распустить по домам тех, кто может и хочет домой вернуться, а остальным убираться в глубину России. Почти в каждом большом российском городе существует чеченская диаспора. И диаспора с удовольствием примет в свои ряды таких опытных людей. Опытные люди всегда в цене. А если там, в чужом городе, проживая по чужим документам, которые сделать можно без проблем здесь же, в Чечне, вести себя аккуратно, то никто не заподозрит в мирном чеченце вчерашнего боевика, находящегося в розыске.

Все равно здесь, в Чечне, делать уже нечего... Ну, расстреляли вчера продуктовую колонну... И что с того? Немного подкормили жителей ближайшего села. И все... А ради чего все это делалось? Все ради пары «кладовщиков» из мотопехотного батальона... Пусть не «кладовщики»... Это, конечно, Умар утрирует, но всех, кто имеет отношение к складам, он привычно называл «кладовщиками» и ворами. И пусть эти майор с капитаном называются по-другому, для него они все равно «кладовщиками» останутся. И ворами тоже останутся. Только бывший мент Мовсар мог с такими связаться... И именно они попросили уничтожить колонну с продуктами накануне проверки, которую ждали из полка. Склады-то не батальонные, а полковые, несколько батальонов обслуживают, что в Чечне дислоцированы... И ради этих воров вчерашний мент Байсаров устроил эту глупую засаду... Хотя нет, конечно... Ему было наплевать на проверку и на «кладовщиков». Ему нужны были пленники. Он же так и сказал... И эти пленники нужны были для дела, выполнять которое он отправился уже сегодня. Спешка, конечно, спешка, которую Умар никогда не любил, но, может быть, со стороны Мовсара спешка продуманная? А продуманная спешка обычно называется оперативными и решительными действиями. Так что не стоит за глаза обвинять эмира. Хоть он и бывший мент, но свое дело он всегда делал с ответственностью. И о джамаате заботился. И даже местным жителям иногда помогал, в отличие от других эмиров, которые и своих земляков были не против пограбить...

Где-нибудь там, вдалеке от родных гор, можно будет осесть навсегда. Нужно будет Астамира женить. Многие чеченцы семьями уехали из родных селений. И наверняка у них дочери есть. А если сын пожелает на русской жениться, отец возражать не будет. Он сам столько лет жил среди русских, что привык к ним, и, в отличие от большинства чеченцев, не питает к ним ненависти.

Ненависть была тогда, сразу после гибели жены и дочерей. Лютая, слепая ненависть, заставляющая в течение нескольких лет чувствовать, что на душе становится легче только тогда, когда нажимаешь спусковой крючок автомата. Но ведь и тогда Умар собирался уехать вместе с семьей не куда-то, а в Подмосковье, где старшие сыновья обещали купить небольшой домик. Ехать хотел к русским... И все равно придется ехать к русским... Сейчас ненависти уже нет... Сейчас ум возобладал над нервным срывом, вызванным горем. И осталось только немного подождать... Закончит свои дела Байсаров, и все успокоится, и не надо будет больше прятаться в укромных уголках леса, не надо будет торопливо тушить костер, когда подойдет весть о находящихся неподалеку федералах... Самое странное, конечно, даже для него самого, не говоря уже об Астамире, что не нужно будет носить на уставшем плече автомат... Интересно, как будут чувствовать себя плечи, когда целый день будут обходиться без надоевшего автоматного ремня? Умар давно забыл эти ощущения. Здесь, в лесу, даже если по нужде из пещерки выходишь, автомат все равно с собой берешь... Сегодня, когда разговаривал наедине с Байсаровым, тоже автомат в руке сжимал...

Ко многому придется привыкать заново... Даже походку надо будет изменить, потому что ходить в городе по асфальту и ходить по горам, перепрыгивая с камня на камень – это совершенно разные вещи...

И спецназу ГРУ уже не надо будет за ним охотиться... Ни за ним, ни за Астамиром, ни за Мовсаром... Все будет иначе... Только вот полковника Раскатова... Старшего лейтенанта Раскатова, ставшего полковником, уже некому будет спасать, если он снова угодит в какую-то переделку здесь, в Чечне, потому что здесь остается еще много полевых командиров со своими джамаатами.

Раскатов... Почему-то при воспоминании о нем сейчас стало беспокойно. Идет ли он вместе с отрядом спецназа ГРУ на поиски Умара? Отрядом ведь, кажется, майор командует... Возьмет ли Раскатов на себя командование другими спецназовцами по праву старшинства звания? Или он просто укажет направление, в котором пошел джамаат, а сам запрыгнет в вертолет?..

И вдруг Умар словно бы почувствовал присутствие полковника. Нет, Раскатова не было, конечно же, рядом, но отчего-то предельно четко представилось, словно Умар вживую эту картину перед глазами увидел, что именно полковник Раскатов ведет отряд спецназа ГРУ на поиски базы джамаата. И подумалось, что Раскатов выведет все-таки спецназовцев в нужном направлении. Если их так прочно связала судьба, что повторила ситуацию двадцатишестилетней давности, то существует между двумя офицерами, настоящим и отставником, невидимая нить. И именно эта нить может вывести отряд спецназа ГРУ в нужном направлении. Нужно только чувствовать эту нить, и тогда она выведет. А Раскатов не может ее не чувствовать. Он так же, наверное, думает сейчас об Умаре, как сам Умар думает о нем. Он ведет спецназовцев и думает об Умаре, думает, как освободить пленных, как перебить бойцов джамаата, но как при этом оставить в живых отставного майора ВДВ... Это естественные мысли для такого человека, как Раскатов. Он честно предупредил, когда Умар освободил его, что попытается отбить пленников. И эта честность говорит о многом. Хотя бы о том говорит, что Раскатов на подлость неспособен. Но раз предупредил, значит, попытается вывести отряд спецназа к нужному месту. И нить будет помогать ему идти правильно... Прямо сюда, к тропе в пещерку, через минное поле... Опять через минное поле...

Снова беспокойство как будто начало подступать. Но только до момента, когда Умар вспомнил о минном поле. Невозможно в темноте его успешно миновать, если не знаешь проходов. Невозможно обойти. Будет взрыв... Может быть, потом и второй последует... Мины могут все-таки сдетонировать, а если не сдетонируют, то может второй неосторожный шаг последовать, и, если они не остановятся, то и третий взрыв будет... Но они тоже не такие простаки, и опыта у спецназовцев не меньше, чем у самого Умара. И школа хорошая. Прошел же Умар, не помня прохода после каменной проплешины. Пройдут и они... Наверное, взрыв может быть только один. Не позволят они себе вторую неосторожность. Но и одного взрыва хватит... И на посту его услышат. И пусть спецназ ГРУ выходит на тропу... Спускаться он будет очень быстро... Это Умар обещает им... Стремительно они будут спускаться, камнями будут падать, потому что часовой обязательно даст возможность спецназовцам полностью занять тропу и только после этого начнет стрелять. Он половину отряда сможет уничтожить раньше, чем кто-то сумеет отойти... Умар сам эту позицию продумывал, сам давал инструкции часовым всех пулеметных постов, верхнего и двух нижних, инструкции, строго привязанные к конкретным условиям, и сам придумывал конструкцию укрытий для пулеметчиков, чтобы обезопасить их максимально и дать возможность стрелять прицельно. И лучше всех других, лучше самого Байсарова знал, насколько все надежно...

И из этой ситуации он, старый спаситель, многократный спаситель, уже не сможет вытащить полковника Раскатова... Старшего лейтенанта Раскатова... Он сможет только потом, когда все закончится, найти его тело и с честью похоронить... Это будет последняя помощь со стороны отставного майора настоящему полковнику... И именно это, именно судьба Раскатова вызвала в Умаре чувство дискомфорта. Но теперь, когда картина того, что может и должно произойти, стала ясной, Умар успокоился...

* * *

Он успокоился, но из-за духоты, из-за дыма, который не хотел уходить из пещеры, никак не мог нормально уснуть. Полноценный сон и отдых были необходимы Умару, чтобы со свежей головой заниматься делами джамаата в отсутствие Байсарова. Но сон не шел. То вроде бы Умар проваливался в беспокойную дрему, то полностью просыпался, входил в ясное сознание и лежал просто с закрытыми глазами, ворочаясь с боку на бок.

Внезапно другая мысль начала беспокоить... А случись что с ним, с самим Умаром – что тогда будет с Астамиром? Он никогда раньше не задумывался над этим. То есть задумывался, когда собирался внять просьбам старших сыновей и переехать в Подмосковье. И о судьбе дочерей, и о младшем сыне думал. А потом, когда пришла ярость от одновременной потери сразу четверых близких, такая же ярость и к сыну пришла. И они не думали о будущем... Они тогда мстили, яростно, неукротимо, озлобленно, мстили, пока и от этого не устали... Но, даже когда устали от мести, мысли о завтрашнем дне начали приходить не сразу. Однако, когда приходили, Умар никогда не видел будущей жизни младшего сына без себя, обособленно... Это естественно... Если старшие сыновья получили воспитание в другое время и легко адаптировались во внешней жизни, как это называется, социализировались, то Астамир ничего, кроме долгой войны, не видел... Большинство его сверстников, кто так же, как Астамир, брали в руки оружие, уже давно сложили его. Астамир рядом с отцом оставался. Им сдаваться было нельзя. Слишком много жизней было прервано их руками, чтобы так вот, как другие, пойти и сдаться... Им пощады быть не могло, и они это прекрасно знали. В пору яростной мести они не считали пролитой крови... Они тогда даже не задумывались о том, что же потом будет... Может быть, они оба тогда жить не хотели... Сейчас это прошло... Сейчас и времена другие, и настроение у отца с сыном другое. Они даже обсуждали возможность ухода в мирную жизнь, туда, в глубину России, где их не знают... Они думали, что будут вместе... Но ведь жизнь прерывается так внезапно и так легко... Только глупец считает человека сильным созданием... Нет силы в человеческом организме, чтобы с той же пулей бороться... Убить человека очень легко... И убить могут и Умара... Что тогда с Астамиром будет?..

В том-то и беда, что он почти не застал нормальной жизни, когда люди ходили по улицам без оружия, когда не выстрелом отвечали на то, что считалось или виделось несправедливым, а старались ответить по-иному – кто кулаком, кто судом, кто просто словами... Была такая жизнь когда-то, и Умар еще помнил ее... И если бы Астамир уехал вместе с отцом, то отец смог бы ему, по сути дела, мало чем от слепого отличающегося, быть проводником, помог бы понять, что можно, а чего нельзя в той, в другой, совсем другой жизни... В жизни без оружия...

Но все живут только по воле Аллаха и никто не знает, какой путь Аллах выбрал тебе на завтра... Пуля может каждого найти... Страшно будет, если пуля найдет Астамира. Жизнь тогда совсем потеряет смысл для Умара... Но еще страшнее будет, если пуля найдет его самого, Умара. И страшно не самому умереть, страшно оставить сына в одиночестве...

Говоря по-честному, Умар всегда мечтал иметь сына честного и справедливого, настоящего мужчину, каким сам себя считал. И всегда старался, чтобы сын сам учился отличать добро от зла. Чтобы не чужим указкам подчинялся, а сам думал... И вчера, во время разговора по пути в лагерь, Умар не стал объяснять всего не только потому, что не нашел нужных слов... Умар постарался заставить думать самого Астамира... И, кажется, сын рос таким, каким хотел его видеть отец... Но словами невозможно объяснить, как следует жить в той, в другой жизни. Надо самому в ту жизнь вернуться, имея сына рядом, и подсказывать ему, учить думать не так, как думал раньше, как думают здесь, в лесу и в горах... Иначе в той жизни не выжить...

Судя по ощущениям, уже утро наступало, а Умар так и не смог уснуть... И кашлять хотелось от тяжелой атмосферы тесной пещерки... И глоток свежего воздуха показался просто необходимым... Глоток чистого, горного воздуха, какого не бывает в городах...

Умар встал, потянулся, привычно взял автомат, даже в темноте чувствуя, где он лежит, и двинулся к выходу, придерживаясь рукой за стену. В проходе он увидел, что на улице уже светает. Не совсем еще рассвело, но светать уже начало... И двинулся дальше. Камни, прикрывающие вход, расступились, выпуская отставного майора ВДВ. Умар шагнул вперед и тут же получил сильнейший удар в горло...

Дыхание перехватило... Так хотелось воздуха, чистого, горного, хотя бы глоток сделать хотелось... Именно для этого Умар из пещерки выходил... А воздуха не оказалось и здесь...

Он лежал около входа и задыхался; лежал, будучи не в силах произнести ни звука, и двумя руками за горло держался, но умом прекрасно понимал, что удар был нанесен профессионально... Так умеют бить в спецназе ГРУ...

Но мысль все же четко сработала – значит, полковник Раскатов, то есть старший лейтенант Раскатов, все же пришел...


2. СВЕРХУ ВИДНО ВСЕ...

Слова полковника Мочилова о том, что в РОШе сидит на испытаниях группа управления космической разведки, как-то выпали из памяти Раскатова. Может быть, потому, что Юрий Петрович не сказал ничего конкретно, просто предположил, что космические разведчики смогут помочь своим наземным коллегам, и все. И ничего не пообещал. И Василий Константинович не ждал звонка от коллег. Но когда Раскатов ответил на звонок, причем на звонок повторный, то услышал незнакомый голос:

– Здравия желаю, товарищ полковник. Подполковник Козловский из управления космической разведки ГРУ. Я вас вижу... Советую свернуть на два градуса правее, потому что иначе вы на скалу наткнетесь...

– Меня видите?.. – не понял Василий Константинович.

– Пока только как светящуюся точку на карте... И вас, и вашу телефонную трубку... И всю группу майора Макарова... За второй группой майора Макарова мы тоже, кстати, наблюдаем... Они уже подходят к ручью и скоро свернут, я полагаю, влево... Вы сейчас просматриваетесь в режиме наложения на топографическую карту местности. Топографическая карта – это тоже условное название. В действительности мы накладываем отмеченные объекты на крупномасштабную карту космической съемки, которую в РОШе почему-то зовут топографической... Наверное, из-за сходности масштаба... Вот, кстати, с вами хочет поговорить офицер разведуправления РОШа...

– Я слушаю... – Раскатов еще не все полностью понял, но понял точно, что они под контролем космической разведки. Спутник следит за ними и контролирует прохождение по маршруту. Следовательно, спутник, как их определил, точно так же может определить и боевиков.

До Василия Константиновича раньше доходили уже разговоры об испытаниях приборов космического контроля за какой-то конкретной территорией, и испытания эти давали результаты, близкие к чуду. Но это были только разговоры лиц, не принимавших непосредственного участия в испытаниях. А до массового применения подобной техники, как понимал Раскатов, еще очень и очень далеко. И потому понятно его удивление, когда он столкнулся с подобным вживую, причем столкнулся в момент, когда такая помощь была просто необходима.

– Василий Константинович, подполковник Верхотуров... Здравствуй...

– Здравствуй, Алексей Алексеевич... – Полковник обрадовался, что работать придется через хорошо знакомого офицера. Так всегда легче. – Я в легком, как сам понимаешь, шоке... Может быть, и не в самом легком... Спасай...

– Да, мы все сначала в шоке были... Уже полгода в шоке... Как испытания начались... Короче говоря, мне полковник Мочилов приказал курировать тебя со стороны РОШа... Значит, ввожу в курс дела... К сожалению, мы не успели подослать к вам офицера с ноутбуком... Он мог бы включиться в вашу группу и на месте работать, что называется, в режиме on-line. Вы бы видели и себя, и всех окрест... Все живые, излучающие тепло объекты... Теперь придется вести вас по телефону... Я сообщил об этом Мочилову. Юрий Петрович по нашей просьбе обещал оплатить твой номер чуть ли не на суточный непрерывный объем работы. Поэтому за трубку не бойся... Главное, чтобы заряда аккумулятора хватило...

Раскатов взглянул на дисплей трубки.

– Половина заряда... На сутки явно не хватит...

– Значит, попробуем держать связь не постоянную... Будем позванивать... И ты при необходимости... Переключись, кстати, на виброзвонок. Это для твоей же безопасности...

– Сделаю... У меня еще две трубки есть... В случае чего, сможем их использовать... Только придется оплату на каждую отдельно производить...

– А если менять аккумуляторы?

– Модели все разные... Ладно, ты рассказывай, что и как...

Раскатов остановился и присел на ствол поваленного дерева. И майору Макарову дал знак, чтобы тот остановил группу. Спецназовцы собрались вокруг полковника, понимая, что идет какой-то касающийся их работы разговор. И даже кинолог оказался здесь же, а внимательнее всех за разговором следила собака, наклонив набок умную голову. Посты, однако, Макаров выставить не забыл, и четверо солдат, повинуясь его жестам, выдвинулись по углам небольшого участка, составив простреливаемый и просматриваемый периметр.

– Ситуация такая... Тебе звонили некоторое время назад... – начал объяснять подполковник Верхотуров. – Ты, правда, не ответил...

– Да, как раз вовремя... Я один вел бой против пятерых бандитов. Потому и не ответил.

– Мы поняли это... И поняли даже результаты боя. Видели все, то есть... Правда, не в режиме реального времени, а только в схематическом варианте. То есть светящимися точками на карте... И даже моменты стрельбы видели...

– Что, в самом деле? – удивился Раскатов.

– Это еще не самые интересные результаты. Но по звонку мы смогли определить твое местонахождение для спутника и включить в постоянный режим контроля. Потому и наблюдаем теперь, как ты на камень сел...

– Я сижу не на камне, а на стволе дерева...

– А остальные вокруг тебя сгруппировались. Кроме часовых...

– И часовых видно?

– Всех видно...

– Прекрасно... Тогда вам можно поручить и банду Байсарова найти... – Раскатов согласился принять предложенные услуги.

– Если бы знать приблизительный район поиска, можно было бы и найти... Значит, Василий Константинович, работать предлагаем так... Вы идете прежним путем. Мы контролируем вас и вторую группу, которая пошла понизу... Если впереди появляется живой объект, мы предупреждаем... Кстати. От нижней группы в сторону села удаляется человек... Один... Они кого-то послали в село? Или это не их человек?

– Минутку... – Полковник повернулся к Макарову: – Тихонов кого-то в село послать собирался? Один человек удаляется от группы... Не в курсе?

– Не было такого разговора... Он не будет посылать одного... Черт, связи опять нет...

– Алексей Алексеевич, старший лейтенант Тихонов, что командует нижним взводом, посылать в село никого не собирался. Да он и не стал бы посылать кого-то одного. Человек точно отделился от взвода Тихонова?

– Вот этого мы точно сказать не можем... – Верхотуров чуть-чуть замялся. – Мы начали наблюдение за этим взводом уже тогда, когда точка от него отдалялась. Он мог пройти раньше...

– Понятно... Будем думать... Связи с Тихоновым пока нет... Будет связь, выясним...

– Жители этого села участвовали в обстреле колонны. Туда утром вылетает вертолет с «кадыровцами». Будет «зачистка». Если пришел кто-то из бандитов, там же и попадется... А вы продолжайте движение... Побережем аккумуляторы. Когда впереди что-то появится, я позвоню...

– Добро... Я жду звонка...

Раскатов убрал трубку и встал, почти торжественно оглядывая спецназовцев.

– Что там? – спросил майор Макаров, не выдержав торжества момента.

– Один из спутников Министерства обороны передает привет нашей собаке... Это значит, что мы под контролем спутника управления космической разведки ГРУ. Взвод старшего лейтенанта Тихонова тоже... Появление вблизи нас любого биологического объекта, излучающего тепло, будет сразу зафиксировано...

– И они могут найти нам банду Байсарова? – В голосе Макарова звучала надежда.

– Если бы мы приблизительно показали им место...

– Но нас же им кто-то показал? – спросил старший лейтенант Рубашкин.

– Моя трубка... Они позвонили мне и зафиксировали трубку...

– Хоть бы один номер знать... – В сердцах Макаров ударил кулаком себе в ладонь. Звук получился короткий и резкий, как хлопок.

– А моя трубка... – внезапно остановился шагнувший уже было вперед полковник Раскатов. – Моя трубка у кого-то из бандитов...

– Значит... – У майора Макарова привычка, похоже, такая – не давать человеку подумать и требовать, чтобы сразу все говорил...

– Я не видел, кто трубку взял... Я был без сознания... Мог взять кто-то из села... Этих больше было... Но мог и кто-то из банды... По крайней мере, пистолет и документы были у Умара Атагиева. Он мог и трубку взять, но не пожелал отдать ее... Можно попробовать...

Василий Константинович нажал клавишу вызова последнего разговора. Ответил подполковник Козловский:

– Слушаю вас, товарищ полковник...

– У меня бандиты трубку забрали... Она может быть у кого-то в селе, может оказаться и в банде... Я сейчас номер наберу... Проверить сможете?

– Набирайте... Потом я перезвоню и сообщу результат.

Раскатов отключился и с трудом стал вспоминать номер собственной трубки. Ему на нее звонить до этого как-то не приходилось. Но все-таки вспомнил. И номер набрал. Ответил сонный голос:

– Слушаю...

– Василий Константинович...

– Кто? – спросил голос почти без удивления.

– Мне полковник Раскатов нужен...

– Нет, брат, ты номером ошибся... – ответили и от разговора отключились.

– Интересно, что у нас получилось... – Раскатов ждал звонка от подполковника Козловского.

Но позвонил не Козловский, а подполковник Верхотуров:

– Василий Константинович, есть! Нашли мы их, но сигналы очень слабые. Должно быть, под землей или под камнями прячутся. Но теперь не выпустим... Судя по карте, вам следует сейчас выйти на траверс хребта, потом спуститься до нижней точки и дальше свернуть направо. Но я предупреждаю, что карта не показывает уровень сложности спуска...

– Примерно этот путь просчитал майор Макаров, – сообщил Раскатов. – Мы им и идем... Можно определить, сколько человек на базе боевиков?

– Можно... Мы сейчас ищем посты... Я позвоню чуть позже... Не переживай, сверху видно все... И всех тоже...

– Нормально...

Полковник убрал телефон.

– Пошли, майор... Показывай дорогу, если твой опыт подтверждается данными со спутника... По траверсу... Банду нашли... Сейчас считают численный состав и ищут внешние посты...

– Кинолог... – скомандовал Макаров. – Вперед...

* * *

Чего невозможно было увидеть сверху, так это минного поля. Но его нашла собака. И кинолог-минер сразу остановил группу.

– Отойти всем на безопасное расстояние... – распорядился так, как распоряжаются только старшие командиры.

Но на минном поле минер командиром, по сути дела, и является.

– Здесь основательно постарались... – через «подснежник» сообщил минер. – Поле вполне настоящее... Ставили стандартно, без хитростей... На расстоянии, чтобы не сдетонировало от первого же взрыва все...

– Обойти можно?

– Едва ли... Обычно если так ставится, то перекрывается именно проход. Это целенаправленная установка. Придется подождать... Буду делать коридор...

– Сколько это времени займет? – спросил майор Макаров.

– А вы, товарищ майор, подскажите мне, на сколько заминированный участок тянется, я подсчитаю количество мин... Я постараюсь быстро... Где можно будет пройти, там даже разминировать не буду... Принесите мне флажки...

Один из солдат поспешил к кинологу, на ходу вытаскивая из вещевого мешка флажки-вешки, которыми можно отметить проход...

– Эфир ожил... – сказал, прикрывая одной ладонью ухо, майор Макаров. – Сейчас и Тихонов прорежется... Рубашкин... Выдели средство связи товарищу полковнику... Мы с тобой и так пообщаемся...

Старший лейтенант без большой охоты вытащил из уха наушник, а от воротника отстегнул микрофон. Сама радиостанция никак не хотела вытаскиваться из внутреннего кармана, спрятанного под бронежилетом. Но все же вытащилась. «Подснежник» был удобен даже для пострадавшей головы Раскатова. Если бы пришлось надевать стандартные наушники, их дуга задевала бы рану.

Но воспользоваться «подснежником» Василий Константинович не успел, потому что карман его ощутил виброзвонок трубки. На связь опять вышел подполковник Верхотуров.

– «Тихон», «Тихон», я – «Пастух»... Я – «Пастух»... – тем временем вызывал и вызывал старшего лейтенанта Тихонова Макаров.

– «ух»... Я целый час пробиться не могу... – раздался-таки в эфире долгожданный голос. – Мы идем по дну ущелья...

Полковник Раскатов отодвинул ото рта только устроенный на удобном для разговора месте микрофон и поднял трубку мобильника.

– Слушаю тебя, Алексей Алексеевич... Что-то нашли уже?

– Нашли... С нижним взводом связь есть?

– Только что восстановилась...

– Сообщи им, что метрах в восьмидесяти впереди пост. Видимо, укрыт камнями. Точка пульсирует слабо. Там все точки слабо пульсируют. Такое в городе бывает, когда с нижнего этажа многоэтажного дома кто-то просматривается. Хорошо еще, что спутник смотрит под углом, а не через все перекрытия...

– Понял, сразу сообщаю... – микрофон занял свое привычное место. – «Тихоня», «Первый» говорит... Восемьдесят метров впереди тебя первый пост. Видимо, в каменном укрытии.

– Мы знаем, товарищ полковник. Я о нем вам уже докладывал. Расстояние невелико. Снайпер снимет его через амбразуру...

– Понял, работай... Второй пост тоже знаешь?

– Тоже знаю... Тоже снайпер сработает...

– От тебя кто-то в село ушел?

– Никто не уходил...

– Значит, прошел кто-то из бандитов... Алексей Алексеевич, сколько бандитов на базе просматривается?

– Шестеро тесно друг к другу... Похоже, в пещере или в землянке... Трое на постах. Итого, девять человек...

– Было десять. Вы отслеживаете, куда ушел еще один?

– Нет, он выпал из зоны слежения... Но там только одна дорога – в село...

– «Тихоня», у меня конец связи... Я по телефону разговариваю с «Космосом». Поговори с «Пастухом»... – И опять микрофон отодвинул. – Что еще интересного, Алексей Алексеевич?

– Вы что на месте застряли? Привал?

Разговор Макарова с Тихоновым звучал в другом ухе и мешал вникать в слова подполковника Верхотурова и собираться с мыслями для ответа. Макаров объяснял, как помогает отряду управление космической разведки. Раскатов тумблером выключил радиостанцию.

– Минное поле... Но у нас кинолог есть...

– Понятно. Проход делаете?

– Да.

– В полутора километрах впереди еще один пост. Тоже под камнями. Намного, судя по карте, ниже вас. Скорее всего, именно он контролирует верхнюю тропу. Странная позиция... Снизу вверх... Опасная для часового... Но втройне опасная для других... В таких местах вся тропа может простреливаться... Даже на карте видно, что проход очень узкий и крутой.

– Понял...

– Еще ниже основная база. А ниже базы еще один пост. Контролирует подъем...

– Тот пост Тихонов знает...

– Тогда у меня все...

– Когда двинемся, вы увидите...

– До связи...

* * *

Но следующего сеанса связи пришлось ждать долго. Минер не спешил, и никто не решался поторопить его. Работа у минера такая, что суеты не терпит. Хватит одного неловкого движения, чтобы уже никогда и никуда не торопиться...

Снова вышел в эфир старший лейтенант Тихонов.

– «Первый», я – «Тихоня», кому докладывать?

– Всем... – вмешался в разговор майор Макаров.

– Снайпер сработал на «пять с плюсом». Только один выстрел, и хватило. Я проверил. Попадание в глаз, как белке...[10] Полноценный блиндаж для сидячего поста. Пулемет и автомат... Патронов на две войны хватит... Оружие забрали, сгодится... Выходим ко второму посту...

– Поблагодари снайпера... – сказал полковник. – Докладывай, что будет...

– Понял, мы идем...

Внизу начались полноценные боевые действия. Это, может быть, с точки зрения генералов из больших штабов полноценными боевыми действиями считаются такие, когда ведется интенсивная артиллерийская подготовка, когда задействованы авиация и танковые соединения. Но для спецназа каждый выстрел на пути к цели уже считается полноценным боевым действием. И результат таких действий порой бывает не менее важным, чем полномасштабная войсковая операция.

Когда внизу действие развивалось, вверху нетерпение не давало полковнику Раскатову сидеть на месте. Он трижды за короткий промежуток времени выходил из-за скалы-укрытия, чтобы посмотреть, как работается минеру. И даже приближался к минному полю на десяток шагов.

Минер уже ушел достаточно далеко, миновал каменную проплешину, на которой свои флажки не выставлял – значит, там нет мин. Однако, как далеко минное поле тянется, было неизвестно. Но, по крайней мере на чистых камнях, впереди минера, мину установить незаметно трудно. Хотелось надеяться, что там все и закончится.

Макаров посматривал на полковника с добродушной полуулыбкой. Сам он давно привык к такому и знал, что торопить события бесполезно. А полковник, когда-то в Афгане к военным действиям привычный, сейчас нервничал. Макарову психология полковника была понятна, но успокаивать старшего по званию офицера он не собирался и потому просто лежал, отдыхая, и посматривал, как Василий Константинович мысленно готовится к продолжению операции.

– «Первый», «Пастух», я – «Тихоня»... Есть второй пост... Снайпер сам себе удивляется... Амбразура была – только кулак пролезет... Он опять глаз увидел... Мы сейчас рядом с блиндажом... Запросите «Космос», что у нас дальше просматривается...

– Сделаем... Жди... – пообещал полковник и взялся за трубку.

– Если сверху смотреть, двадцать метров до пещеры... – подсказал подполковник Козловский. – Если по карте, то около километра. Может быть, чуть больше. Подъем крутой, но вполне проходимый... Там ручей... Пещера по другую сторону ручья... Тропа по одному берегу идет... Явственная тропа... Хоженая... Пещера по другую сторону...

– Понял, передаю... Оставайтесь на связи...

Но, прежде чем Раскатов успел передать данные, в эфир вышел минер.

– Проход готов. Можно двигаться. Идете – флажки слева. На метр от флажков все чисто...

– Подъем! – скомандовал майор Макаров.

Должно быть, монитор подполковника Козловского показал начало движения взвода Рубашкина. И потому он сам стал вызывать Раскатова.

– В той точке, где у вас стоит минер с собакой... Я правильно понял, это минер с собакой?

– Правильно, минер с собакой... – ответил Раскатов.

– С той точки начинается спуск. Через несколько метров вы попадете на прицел пулеметчику... Обойти простреливаемую тропу невозможно...

– Понял, спасибо...

Майор Макаров воспринял сообщение полковника спокойно.

Пока Макаров отдавал приказ снайперу, полковник успел передать данные космической разведки Тихонову.

– Мы пошли... – коротко доложил Тихонов.

– Пусть снайпер всю тропу просматривает и поднимается последним...

– Он так всегда делает...

* * *

Как до этого ждали, когда минер закончит свою работу, так теперь ждали, когда выполнит свою снайпер. Тот занял позицию на большом камне сбоку от тропы. Он без проблем нашел место, откуда удобнее всего тропу простреливать, потом уже на этом месте нашел блиндаж и амбразуру. Но уже светать стало, а стрелять было не в кого.

– Пулемет торчит... – сказал снайпер устроившимся за его спиной полковнику с майором.

– А пулеметчик не торчит? – поинтересовался Макаров.

– В прицеле его нет... А прицел всю амбразуру захватывает... – снайпер недовольный тон майора уловил, но сохранил приличествующую каждому снайперу невозмутимость.

В тишине ждали еще минуты три.

– Не показывается... – сказал снайпер. – Может, вздремнул с устатку...

– Камушек... – подсказал полковник Раскатов.

Макаров сразу же нашел небольшой камушек.

– Готовьсь... – скомандовал снайперу и бросил камень на тропу. Тот покатился, тихо постукивая, прямо к каменному блиндажу.

И почти сразу раздался глухой выстрел.

– Готов... – доложил снайпер. – Можем спускаться...

Спускались, поддерживая друг друга, с помощью веревки. Особенно сложно пришлось кинологу с собакой. Собаку спускали на руках, и она несколько раз тихо взвизгнула. Но оставлять ее было нельзя, потому что впереди могла оказаться для нее работа.

– «Первый», «Пастух», я – «Тихоня»... Нашел пещеру...

– Мы рядом... Через пять минут встретимся... – сообщил Макаров. – Жди нас...

Но еще до встречи Тихонов снова сообщил:

– Есть захват... Боевик вышел на воздух... Седой такой...

– Осторожно с ним... – сказал Раскатов. – Это Умар Атагиев, мой спаситель...

ГЛАВА 6
1. КОГДА ЛЮДИ МЕНЯЮТСЯ МЕСТАМИ

Умар не потерял сознание. Вернее, он потерял сознание не полностью. У него все-таки была крепкая шея. Хорошо, что удар был направлен не в кадык, где легко ломаются хрящи, а левее, в сонную артерию. И хотя Умар совершенно не предвидел нападения, в какой-то последний момент он, наверное, что-то почувствовал, и шея при этом слегка напряглась. Это спасло, но не полностью. Это спасло только от полной потери сознания, но оставило отставного майора ВДВ все же бездвижным и неспособным к сопротивлению. А когда он начал в себя приходить, на него уже несколько человек навалились, и сразу же петли веревки захватили запястья рук и ноги. Рот Умару не затыкали...

– Смотри сюда, Умар... – тихо сказал человек небольшого роста, но, видимо, офицер. – У тебя же там сын, кажется, остался... Так что постарайся не шуметь...

Офицер показал гранату, которую он готов был бросить во входную щель, если Умар поведет себя неподобающим образом.

– В плену тоже мало хорошего, но в плену все живы... – добавил офицер.

С верхней тропы послышался легкий шум. Но сейчас шум не нес никакой надежды на спасение. Если спецназ ГРУ уже здесь, значит, пост свою задачу не выполнил, как не выполнило эту же задачу и минное поле. Значит, полковник Раскатов оказался лучше подготовленным, чем предполагал отставной майор ВДВ...

Полковник оказался легким на помине и появился тут же. Это он привел группу сверху.

– Все нормально? – тихо спросил у того офицера, что Умара захватил.

– Нормально...

Второй офицер, возрастом постарше первого, ткнул пальцем в грудь нескольким солдатам.

– В пещере пять человек... Захватывать живыми. Фонари приготовить... За мной!..

И группа стремительно двинулась в проход. Умар смотрел на полковника Раскатова, полковник Раскатов смотрел на Умара, но оба не заговаривали, а только прислушивались к тому, что происходит в пещерке. На удивление, сильного шума оттуда не доносилось. Только однажды раздался какой-то негромкий вскрик, тут же прервавшийся. И еще через минуту стали выводить одного за другим бойцов джамаата. Астамир вышел предпоследним и сразу шагнул к отцу, но получил удар автоматным стволом под ребра и остановился. Но во взгляде сына отец увидел радость и понял, что сын уже и не надеялся увидеть отца живым. А когда увидел, то даже улыбку еле сдержал.

– Развяжите Умара... – не приказал, а попросил полковник.

Офицеры переглянулись. Их, кроме Раскатова, было трое, как сразу понял Умар.

– Убежать постарается... – сказал один из тех, что помоложе.

– Они меня не связывали. И вообще наших не связывали... Развяжите... – Голос стал требовательнее. – Умар слово даст...

– Слова я давать не буду, потому что убегу при первой же возможности... – сказал Умар. – И даже без возможности убегу... Нет у вас такой тюрьмы, чтобы меня удержала...

У него, говоря по правде, мыслей о побеге пока и не возникало. Но он хотел держать в напряжении спецназовцев. Пусть нервничают, пусть Умара стерегут. В это время, глядишь, меньше пригляда за другим будет. И тот убежать сумеет.

– Под мое слово – развяжите... – сказал полковник.

Старший из офицеров кивнул, тот, что захватил Умара в плен, в свою очередь кивнул солдату. Солдат не без труда справился с узлом на руках, а Умар уже сам снял веревку с ног и только после этого помассировал сначала запястья, потом щиколотки. Веревки были тонкие, затянуты туго и врезались в кожу, нарушив кровообращение. Одновременно Умар незаметно сунул под рукав одну из веревок. Пока даже не зная, зачем она может сгодиться. Но в плену пригодиться может все...

– Солдаты где? Пленные... – спросил полковник.

Умар кивнул в сторону зиндана.

– Лестница под скалой стоит...

Четверо солдат сразу бросились освобождать пленников.

– Подождите... – скомандовал один из офицеров. – Кинолог...

Вперед еще один человек вышел, с собакой... По возрасту, тоже офицер или прапорщик. Собака быстро нашла зиндан, обнюхала камни.

– Чисто, товарищ майор...

– Идите, – послал майор солдат.

Лестницу опустили. Пленники стали подниматься. Лица радостные. Они, наверное, и не надеялись на такое чудо – освобождение. Это и в самом деле было чудом, что и сам Умар должен был признать. Он не ожидал, что полковник Раскатов, которого уже не хотелось звать старшим лейтенантом Раскатовым, способен творить чудеса. Без шума пройти минное поле, снять посты и захватить весь джамаат без единого выстрела. Чудо натуральное...

* * *

Астамир сел рядом с отцом. И перед ними на корточки присел полковник Раскатов.

– Вот видишь, Умар, я же говорил, что приду за пленниками, а ты не верил...

– Значит, напрасно не верил... – согласился Умар.

– К сожалению, командую здесь не я, – продолжил полковник. – И не в моих силах тебя освободить... Я помню, ты просил своего эмира Байсарова, и Байсаров разрешил тебе отпустить меня... Я просил майора Макарова, но он не разрешил... Он моим приказам не подчиняется... Имеет право действовать по собственному усмотрению...

– Имею... – согласился стоящий здесь же майор Макаров.

– Фигура у тебя, майор, знакомая... Квадратный ты такой... В Афгане в спецназе ГРУ воевал такой – капитан Макаров...[11] Потом в плен попал и сгинул куда-то... Его еще обменять хотели, но не нашли... Не твой родственник?

– Мой отец...

Даже полковник Раскатов удивленно поднял брови и посмотрел на майора. Он тоже в Афгане был хорошо знаком с капитаном Макаровым, намного лучше знаком, чем Умар, но никогда не думал, что через много лет встретится с сыном своего бывшего командира.

– Вот ведь как судьба людей сводит... – вздохнул Умар. – Не нашелся отец?

– Нашелся...

– И где он сейчас?

– В Интерполе работает... Не в России... Сюда редко приезжает...

– Даст Аллах, встретимся и с ним... – вздохнул старший Атагиев. – А ты вот с моим сыном встретился... Мы с твоим отцом друзьями были, а ты моему сыну другом быть не сможешь...

– Это правильно, не смогу... – майор Макаров демонстративно показывал твердость своего характера, и Умар понял это.

– А что же ваш эмир убежал? – спросил тот офицер, что взял Умара в плен. – У него что, родственники в селе?

Они и это, оказывается, знали.

– Эмир нам не докладывает о своих планах. Ушел, велел ждать... – соврал Умар.

– Байсарова надо бы захватывать... – сказал полковник Раскатов.

– «Кадыровцы» его не упустят... Они всех эмиров наперечет знают... – майор явно не желал отправляться на поиски Байсарова.

Полковник давно уже знал, что спецназ ГРУ в Чечне не любит участвовать в «зачистках», передавая это дело спецназу внутренних войск или «кадыровцам». У тех и специализация соответствующая. А спецназу ГРУ больше по душе операции типа сегодняшней...

– «Кадыровцы» в село вступили? – спросил Умар.

– Кажется, уже вступили... – глянув на часы, ответил полковник. – Должны были прилететь на рассвете...

– Бедные местные жители... – Умар откровенно усмехался. – До чего их довели ваши жадные «кладовщики»...

– Какие «кладовщики»? – не понял майор Макаров.

– С полковых складов мотопехоты... Это они просили Байсарова расстрелять машины и уничтожить продовольствие, которого там и трети положенного не было... Байсаров его местным отдал, пожалел... Думал людям помочь... А оказалось... И все из-за «кладовщиков»...

– А вот об этом мы подробнее поговорим, – заметил Макаров и переглянулся с тем офицером, что взял Умара в плен. – Вернемся и поговорим...

Умар улыбался. Он хотя бы так отомстил ненавистному племени «кладовщиков»... Эти «кладовщики» – тоже из офицеров Российской армии. Значит, он и армии тоже отомстил...

* * *

Идти решили нижним путем. Верхний сложнее, да и о минном поле забывать не следует...

– Кто может мне дать гарантию, что вот он, например, – майор Макаров кивнул в сторону Умара, не захочет наступить на мину и всех нас взорвать к чертовой матери... Пусть он и был когда-то другом моего отца, пусть он был когда-то вашим другом, товарищ полковник... А я ему не верю... Только нижним путем... И к дороге сразу выйдем... Машины вызовем уже туда... Это получится немного дальше, но безопаснее. За своих солдат только я отвечаю...

– А это я могу... – заулыбался старший Атагиев. – Мне мины очень нравятся...

Умару, кажется, было приятно, что от него ждут неприятностей, и он слегка бравировал. И даже идущий рядом с отцом Астамир улыбнулся. Но Астамир лучше других знал, что отец в самом деле способен на такой поступок, если только посчитает его целесообразным. Сейчас, правда, такой необходимости не было, и отец больше страха на федералов нагонял, чем готовился к чему-то подобному. Если бы он действительно готовился, то уж промолчал бы, чтобы никто не воспрепятствовал.

Полковник Раскатов держался рядом с Умаром, но выглядел сумрачным и смотрел больше себе под ноги, чем на своего недавнего спасителя, которому, в свою очередь, он спасителем стать не смог. Астамир все чаще на полковника сам посматривал. Отец так хорошо об этом человеке отзывался, что хотелось бы встретить подтверждение этому, но пока Раскатов казался просто отстранившимся от событий и не желающим принимать в них участия. Правда, отобрать свою трубку у Астамира он не забыл. Ничего, конечно, не сказал, только головой покачал с осуждением.

Спускались спокойно, неторопливо. Около первого, ближнего к пещерке поста Умар чуть задержался и заглянул в амбразуру. И только «цыкнул», когда встретил вопрошающий взгляд сына. Но Астамир все же не удержался:

– Почему часовые не стреляли, отец?

– У снайперов винтовки с ночными прицелами... Пуля попала Хамзату в глаз... Потому и прошли... Шли сразу сверху и снизу... Кто-то нас предал...

– Никто не предал вас, Умар... – сказал полковник Раскатов. – Просто ваши времена кончились... Для всех боевиков кончились хорошие времена...

– А что такое случилось, что времена наши вдруг взяли и кончились? – поинтересовался Умар.

– Ты помнишь, кто такой Че Гевара? – спросил вдруг полковник.

– При чем здесь Че Гевара? – не понял старший Атагиев.

– Значит, помнишь... Пламенный революционер... А не знаешь, как его убили?

– Как?

– С него и началась вся эта история... Первая жертва спутниковой разведки – Че Гевара... Его отряд выследили со спутника... Окружили и перебили... Точно так же, как ваш джамаат... Спутник показал и всех вас, и все ваши посты... От него даже под землей не скрыться...

– Откуда у России такие спутники... – не веря, сказал Астамир.

Разговор все пленники слушали, поскольку касался он их напрямую.

– Есть теперь и такие... Многих уже поймали с помощью спутников, и вас тоже... И всех других поймают... Времена партизанских войн ушли в историю... Даже если бы вы не напали на машины, вас все равно вскоре нашли бы и обезвредили... А вы поторопили события... Сверху видно все... И перспективы у вас никакой не было... Ваш эмир чувствовал что-то и улизнул, бросил вас...

– Это едва ли... – не согласился Умар. – Пусть он и был ментом, но он не самый плохой человек... Он чеченец, а чеченец не бросает своих...

– Не буду спорить, – ответил Раскатов. – Я не знаю его... Но если он попался или попадется сегодня «кадыровцам», спорить уже будет не о чем...

– Это – да... – заметил Умар. – Это не лучшая доля... До прокуратуры его не довезут живым...

Спуск благополучно закончился. Отряд выстроился двумя колоннами, в середину запустили колонну из шести пленников. И двинулись вдоль ручья быстрым маршем. Вот здесь Умар и другие пленники ощутили, что такое подготовка спецназа ГРУ, о которой слышать приходилось много. Солдаты вроде бы и не бежали, но и ходьбой это нельзя было назвать. И никто из них не задыхался от такого марша. И даже полковник Раскатов, тоже идущий рядом с пленниками, не задыхался. А из боевиков этот темп мог поддерживать только один Умар, несмотря на свою больную спину. Даже его сын, человек молодой и сильный, и тот скривил рот и дышал часто и хрипло. Все быстро взмокли, но словом не обмолвились о своей усталости. Боевикам было стыдно признать себя слабыми перед этими молодыми парнями, против которых они воевали. И только когда силы некоторых были уже на исходе, прозвучала насмешливая команда Макарова:

– Если хотим довести пленных до прокуратуры живыми, привал...

Умар нахмурился. Он не любил, когда над ним насмехались, когда насмехались над его качествами мужчины и воина...

* * *

Второй участок пути был чуть короче, но пройден был в том же высоком темпе. Умар не видел за плечами кого-то из спецназовцев рюкзака с рацией и не заметил, что кто-то связывался с командованием. Тем не менее три машины уже стояли у дороги и дожидались отряд. По машинам рассаживались быстро. Пленных разделили по парам – пара в каждую машину. Умар хотел сесть в одну машину с сыном, но их разделили.

«Мера безопасности», – понял Умар. Ни отец без сына не захочет бежать, ни сын без отца – разумно и безболезненно, если учесть, что везут их все равно в одно место.

Повезли их на базу, которую устроил себе отряд спецназа на территории, принадлежащей батальону мотопехоты. Это Умар понял по направлению. Умар трижды был в этом батальоне. Ездил вместе с Мовсаром на встречу в «кладовщиками» на машине жителя одного из местных сел. И дорогу хорошо помнил.

Почему не отправили сразу в районную прокуратуру – это вот было непонятно. Но еще до того, как машины тронулись с места, Макаров разговаривал с кем-то по сотовому телефону, взятому у Раскатова – своей «мобилы» майор, кажется, не имел. И в разговоре несколько раз прозвучало слово «прокуратура». И видно было, что майор во время разговора сердился и с кем-то спорил. Но разговор велся довольно тихо, и услышать что-то еще Умару не удалось. А он старался услышать и увидеть все, что можно. Не зря же он когда-то командовал разведротой. Помнил еще, как должен вести себя настоящий разведчик, даже оказавшись в плену. Умар даже то заметил, что трубка «мобилы» после разговора не вернулась назад к Раскатову, а устроилась в кармане майора. Но и этому нашлось объяснение. Умар же сразу предположил и сыну даже сказал о том, что Раскатов нападет на кого-то из местных жителей, чтобы завладеть трубкой и связаться со своими. Значит, он отдал майору Макарову чужую трубку, поскольку свою у Астамира уже забрал. Подтверждением этому послужило и то, что у полковника еще две трубки в кармане оказались. И их он другим офицерам спецназа раздал. Щедрый... Чужого не жалко, если себе не надо...

Потом поехали... Быстро поехали...

* * *

В отдельном небольшом помещении отряда спецназа ГРУ не было, должно быть, подходящей комнаты, где можно было пленников закрыть. Но такая комната нашлась в пристройке казармы мотострелков. Причем даже окно с решеткой имелось. И вход был отдельный. Часового у наружной двери поставили тоже не из спецназа, а из мотострелков. Но часовой был выставлен не специально для пленников. Просто рядом находился один из складов, которые охранялись батальонным караулом, и часовому вменили в обязанности присматривать за дополнительным объектом.

Хоть так устроили, и то хорошо... Правда, комната всяким старым хламом и строительным мусором была наполовину заставлена и завалена и даже какие-то матрацы с желтыми разводами были в изобилии – в углу свалены, и мебель сломанная под окном. Но это было даже хорошо, потому что в хламе всегда можно найти что-нибудь полезное... И Умар, когда другие улеглись отдыхать, сразу стал хлам разгребать, рассчитывая найти что-нибудь стоящее. Он долго гремел досками, перекладывая их с места на место, но Умару сделать замечание никто не решился, все-таки он был в джамаате вторым после эмира лицом. Но спать и без этого шума никто не мог. Сказывалось нервное напряжение. Как уснешь, если не знаешь, что с тобой завтра станет...

– А кормить они нас будут? – спросил гранатометчик Мовлади.

Насчет кормежки никто никакой информации не дал, а время уже подходило к обеду. Пленников даже водой после продолжительно марша не напоили и во временную тюрьму тоже воды не принесли. Можно было бы, конечно, и в дверь постучать, и пожаловаться, но жалобы никогда не были в чести у чеченцев, и потому терпели и пожаловаться могли только друг другу.

– Сейчас, свинью зарежут, сало тебе принесут... – сказал пулеметчик Беслан.

Беслан всегда был угрюмым, хотя часто рвался шутить. Но своими шутками он любому мог настроение испортить. Впрочем, настроение им дальше портить уже было некуда.

– Сам свинью ешь... – резко, почти истерично закричал Мовлади. – Хоть живую... Живьем съешь... Живьем...

И быстро заходил по комнате от двери к окну и обратно.

Мрачный Беслан от всегда добренького Мовлади не ожидал такого ответа и не нашелся даже, что сказать. Если уж Беслан так нервничает...

Но, помолчав достаточно долго, все же сказал:

– А что, я свинину в армии ел... И ничего... Мясо как мясо... Ты вот в армии не служил... А то тоже попробовал бы... В армии свинина – первая пища... Офицерам мясо, солдатам – сало...

– Вы же вчера, кажется, поели, как с операции вернулись... – заметил Астамир, растянувшийся прямо на полу у стены. Не пожелал, как и отец, лежать на вонючем матраце. – Это только мы с отцом не успели...

– И пленных вы, кстати, вчера тоже не покормили... – заметил Умар. – Забыли, наверное... Теперь и про нас забыли... Нас с теми пленными местами поменяли... И нечего нервничать... Мовлади, успокойся...

Голос у Умара спокойный, сильный. Авторитетный. И Мовлади перестал по комнате ходить, сел на свой матрац, обняв колени, губу закусил...

Умар тем временем нашел в мусоре два тяжелых медных трубчатых контакта от какого-то кабеля. Контакты были с одной стороны сплюснуты и просверлены под крепление болтом. Тут же из рукава показалась веревка, которой Умару руки связывали. Несколько движений – и веревка несколько раз прошла через отверстия в контактах, потом затянулись узлы, и Умар сильно дернул контакты в разные стороны, проверяя прочность соединения.

– Что это? – заинтересованно спросил второй гранатометчик джамаата Завгат.

– Лонг Гиан...[12] – спокойно ответил Умар, словно все должны знать, что это такое.

– А с чем это едят? – спросил Мовлади.

– Нунчаки видел когда-нибудь?

– Ну...

И вдруг, ко всеобщему удивлению, Умар начал раскручивать свое оружие и резко ударил по свернутому матрацу. Медный наконечник разрубил и ткань и вату.

– Лонг Гиан руку вместе с костью разрубает... Только тренировка нужна... Я уже тридцать лет этим не занимался... Пора вспомнить...

– Против автомата в самый раз... – заметил Беслан.

– Не со всех же сторон на тебя автоматы наставили... Иногда и это сгодится...

И пока другие лежали, Умар начал сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, но при этом осмысленно, рисовать в воздухе круги своим необычным оружием. Первым не выдержал и подошел к отцу Астамир.

– Как это делается?

Умар передал оружие сыну и показал первое движение...


2. «КЛАДОВЩИКИ»

После бессонной и трудной ночи, после всех передряг и потрясений – плена, освобождения, перестрелки с боевиками и операции по выручению пленных, полковнику Раскатову принесли кровать в канцелярию отряда и предложили отдохнуть. Канцелярия представляла собой небольшую комнатку с двумя письменными столами, тремя стульями и металлическим ящиком, похожим на сундук, заменяющим командиру сейф. Под единственным большим окном была ржавая батарея отопления. Рядом располагалась еще одна такая же комнатка, но там стояли только три кровати – временное офицерское общежитие...

– Пленники где помещены? – спросил полковник у старшего лейтенанта Тихонова.

– У нас негде... Майор в батальон пошел, договариваться насчет комнаты. Пока в машине под охраной сидят. Договорится, сразу отправят...

– Сколько человек в охране?

– Паритет... Шесть на шесть...

– Осторожнее с ними. Умар очень опытный человек...

– И все-таки, он не спецназ ГРУ... – улыбнулся Тихонов.

– Он командовал ротой разведки полка ВДВ в Афгане. Большой опыт...

– Я его одним ударом уложил. И ребята у меня тоже не промах. Не упустят...

Раскатов вздохнул. Умар тоже считал себя сильным бойцом. Но нарвался на неожиданность и оказался беспомощным. И такое может с каждым случиться. Даже с самым опытным спецназовцем.

– Как только Макаров вернется, пусть ко мне зайдет... Передай...

– Обязательно, товарищ полковник...

И полковник закрыл дверь канцелярии, но не на кровать прилег, а за стол сел, хотя глаза имел красные и сонные, как говорило ему небольшое зеркало, повешенное здесь же на двери. Но красные глаза – это еще и последствие головной боли, которая не проходила все время операции. Врач, оказывавший первую помощь, тот самый старший лейтенант из батальона мотопехоты, показался человеком неопытным и доверия вызывал не больше, чем какой-нибудь санитар со шваброй, но в белом халате. Он даже самый простой тест на сотрясение мозга не провел. И Раскатову пришлось там еще, в полевых условиях, провести его самому, но незаметно для других. Тест в самом деле простейший: не поворачивая головы, в одну сторону до конца глазами повести, потом в другую... Больно глазам – значит, есть сотрясение... Глазам было больно смотреть и вправо и влево. Значит, сотрясение двустороннее. Хорошего мало, нужен покой, и лег бы полковник в госпиталь, если бы не одно обстоятельство. А обстоятельство было очень серьезным для него лично, поскольку с его помощью был взят в плен человек, которому он обязан жизнью. Раскатов понимал, что он не мог не привести спецназ к базе боевиков, потому что в плен попали солдаты и старший прапорщик, которыми он, по большому счету, не командовал, но с которыми ехал. А старший по званию всегда несет ответственность за случившееся в его присутствии. Но полковник понимал и то, что, несмотря на сильнейшую головную боль и, кажется, поднимающуюся температуру, что тоже при сотрясении мозга бывает, и еще дополнительную ко всему сильную тошноту, он не может оставить Умара в таком положении. Не может оставить, но и не может найти приемлемый вариант помощи... Нужно было что-то придумать...

Помочь Умару следовало обязательно...

* * *

– Так ты, оказывается, майор, Сергеем Вячеславовичем зовешься... – сразу встретил Раскатов командира отряда воспоминанием о его отце. – Мне рассказывали, что отец твой объявился во время войны в Югославии, он тогда командовал сербским спецназом в Косово и много страха на боевиков нагнал... Тогда наши там операцию проводили... Он им со своей стороны помогал... Его тогда звали капитан Макараджич... Славко Макараджич...

– Да, товарищ полковник... – майор, однако, к воспоминаниям, кажется, склонен не был и потому ответил скучным голосом и перевел разговор на другую тему: – Вы что-то выглядите неважно... Еще раз к врачу обратиться не хотите? Я только что его видел...

– Если что-то обезболивающее взять... Может, пошлешь кого-нибудь?

– Сам могу сходить... У меня тоже головная боль... Как не высплюсь, голова болит... А высыпаться удается только дома, после командировки...

– Контузия? – полковник мог посочувствовать.

– Давление после контузии барахлит... То вверх, то вниз скачет... Нижний предел в норме, а верхний лихорадит... – Макаров потер пальцами затылок.

– Добро... Сходи... Потом поговорим...

Майор ходил долго, и у полковника уже начали непроизвольно глаза закрываться. Все-таки он давно отвык от такого напряженного графика. На ногах и без сна уже больше суток. Да еще, возможно, с двусторонним сотрясением мозга. Отдохнуть надо бы... Без нервотрепки, под легким одеялом...

Макаров принес какие-то таблетки в капсулах. Сам такую же проглотил и полковнику протянул. Если таблетки одинаковые, значит, они общего пользования. Головная боль сразу, естественно, не прекратилась, и результата действия таблетки предстояло ждать.

– Что с пленниками?

– Плохо с пленниками...

– Что так?

– Выделили под камеру хозяйственную пристройку рядом с казармой.

– А что в этом плохого? Есть возможность убежать?

– Плохое не в этом. Плохое в том, что дверь в помещение находится, грубо говоря, на территории складов, охраняемых батальонным караулом. То есть мы уже не можем выставить там свой пост.

– Не доверяешь мотострелкам?

– Имею основание...

– Интересно... Выкладывай...

Майор Макаров, не спросив разрешения, как положено бы по службе, сел за соседний стол. Минуту, если не больше, собирался с мыслями.

– Я сейчас снова к подполковнику Расько заглянул, это комбат местный, – начал Макаров. – Сначала заходил, насчет помещения договаривался. Договорился, пленников передал местному караулу, разместили... Сейчас заглянул, попросил предупредить начальника караула, что мы скоро будем вызывать пленных по одному для допроса. То есть хотел обеспечить взаимодействие с часовым... Постучал, захожу в кабинет... А Расько как раз с кем-то по телефону разговаривал... Здесь всего один телефон на весь военный городок... И очень он замялся от моего присутствия. Сразу стал прощаться и убеждать кого-то, что все у него в порядке, что место вполне безопасное и время терпит... Не знаю почему, но у меня сразу возникло ощущение, что он с районным прокурором разговаривает.

– А чем тебе местный прокурор не нравится? – не понял полковник, считающий, что спецназ должен работать совместно с прокуратурой.

– Я с ним сталкивался только однажды, когда передавал еще двух бандитов... Нормальный, кажется, мужик... Кард из Гудермеса, в район прибыл недавно, большими связями не оброс, что тоже здесь важно... Понемножку своих подчиненных шерстит – порядок наводит, пару человек уже уволил...

– Тогда в чем вопрос?

– Вопрос в том, что, когда я в первый раз к Расько пришел, он настаивал, чтобы пленных отправили в прокуратуру как можно быстрее, поскольку у него место для содержания не слишком надежное. А он не хочет никакого ЧП, потому что через месяц планирует уехать отсюда с повышением... Ему перевод готовят в штаб дивизии. Документы уже на оформлении... И без того расстрел колонны может сыграть свою роль... А если еще что-то...

– А что может быть? – не понял Раскатов.

– Вот-вот... Я его об этом же спросил. Он просто отмахнулся: «Мало ли... Побег...»

Полковник недолго подумал.

– О побеге я тоже думал... Умар Атагиев опасный человек. И очень опытный. Он побег организовать может...

– Тогда почему подполковник Расько категорически против того, чтобы я выставил свой караул? Я сразу предложил вариант, он отказался – не допустит, дескать, чужого караула на своей охраняемой территории. Потому что в случае эксцесса спросить тогда будет не с кого, а сверху спрашивать будут только с него...

– Здесь нарушение логики... Мы официально не передавали своих пленных в батальон, и Расько не может нести за них ответственности...

– Это я не сообразил ему напомнить... – согласился Макаров.

– Сергей Вячеславович, – сказал Раскатов. – Я напомню, что прибыл сюда с конкретным делом и нечаянно вляпался в другое, не менее конкретное. Но я чувствую, что обстановка здесь, вокруг нас, какая-то нездоровая. И первое дело, с которым я прибыл, как-то этой обстановки касается... Я правильно ситуацию читаю?

– Что уж тут не прочитать. На территории батальона находятся и продуктовые склады полка, и склады боеприпасов. Я не знаю, как обстоят дела на складах боеприпасов, но согласно агентурным данным, не только боевики, но и так называемые мирные жители, что традиционно прячут автомат в огороде соседской бабушки, чуть ли не в открытую покупают на складах боеприпасы. А на продуктовых складах все делается вообще в открытую. Даже не прячутся... На этой почве и произошел инцидент у старшего лейтенанта Тихонова, который пришел получать на отряд продукты и не смог ничего получить, потому что местные жители только что загрузили прицеп для «Жигулей» теми самыми продуктами... Тут распорядок такой... По продовольственному аттестату мы приписаны к отделу тыла мотопехотного полка. Получаем продукты на полковом складе и сдаем их в батальонную столовую. Кроме «сухого пайка», разумеется... Напомнили, товарищ полковник... Извините, прервусь... Пленных-то покормить надо... Расько сам не сообразит...

Майор открыл дверь и позвал:

– Рубашкин!

– Я! – отозвался старший лейтенант из-за стены и тут же вошел в канцелярию.

– Сходи на кухню, договорись, чтобы пленным что-то выделили... Пусть и из наших запасов... И это... Чтобы без свинины...

– Понял, сделаю... – Рубашкин развернулся к выходу.

– Вот, значит, у нас дело такое... – продолжил майор Макаров. – У старшего лейтенанта Тихонова конфликт произошел с начальником продовольственных складов и начальником тыла полка. Ни в полку, ни в батальоне не хотят пускать дело в военную прокуратуру и думают договориться мирно. Прокуратура их трясти начнет...

– А при чем здесь батальон, если склады полковые? – не понял Раскатов.

– Охрану складов ведет батальон. Пускает на территорию посторонние машины, караул батальона. Наверное, подполковник Расько тоже что-то с этой торговли имеет. Иначе он терпеть не стал бы и приказ караулу дал бы конкретный... Такой, как дан сейчас... Сейчас никого не пускают...

– А как все же дело вышло за пределы батальона? – поинтересовался полковник.

– Тихонов был с двумя безоружными солдатами. Тележка у них только была, чтобы продукты со склада увезти... В гараже позаимствовали грузовую тележку. Разумеется, задержать гражданскую легковую машину, которую со склада отпустили, Тихонов смог бы и без оружия, но он возмутился слишком поздно, когда ему продукты отпустить отказались, хотя накладная была на руках. Машина уже уехала. Капитан с майором рассчитывали просто заявить, что старший лейтенант оговаривает их, чтобы себя оправдать, и не было никакой машины, а весь эксцесс произошел только потому, что Тихонов был пьян. У них на столе выпивка стояла, и они Тихонову налили, он выпил. Это еще до драки... На складе всегда выпивка стоит... Вот они и рассчитывали на пьянку дело списать. И потому написали рапорты. Нет доказательств, нет факта продажи... Они только не учли, что имеют дело с разведкой. Тихонов запомнил номер машины, мы «пробили» по базе данных, хозяина машины нашли и хорошенько потрясли. Он дал подробные показания и подписал. Сейчас в батальоне знают, что у нас на руках есть это признание. Причем не одно, потому что мы получили еще несколько адресов. Налицо доказательство массового хищения продуктов со складов. То же самое можно сделать и со складом боеприпасов. Найти покупателей там будет сложнее, но покопаться стоит.

– Документы уже куда-то передали?

– Ждали вашего приезда, товарищ полковник. А они вон что надумали...

– Что они надумали? – не понял Раскатов.

– Вы же слышали, что Умар Атагиев сказал про «кладовщиков»?

– Нет, видимо, я отвлекся...

Ответить майор Макаров не успел. В канцелярию не вошел, а ворвался старший лейтенант Рубашкин. Вид возмущенный, недовольный.

– Что случилось, Георгий? – вопросительно поднял брови майор Макаров. – Стучать в дверь тебя в детстве отучили?..

– В столовой... Они говорят, что начальник караула хотел обед на шестерых заказать, но начальник тыла полка приказал пленным ничего не готовить, обещал их свиным салом накормить вдосталь... Каждому, говорит, по две банки сала... Издевается, сволочь...

– Ох, отпустил бы я на время Атагиева, чтобы он с этим начальником тыла побеседовал... – сказал полковник Раскатов. – А что, если попросить Умара, и он даст слово, что после беседы вернется, ему можно верить... Не обманет...

– И что ты? – спросил Макаров старшего лейтенанта.

– Вы же приказали, что из наших запасов. Я велел приготовить... Через час будет...

– Ладно. Начальника караула найди, предупреди, чтобы с часовым проблем не возникло. Сам обед доставишь... Возьми сопровождение... Обязательно...

Рубашкин ушел.

– Вот же сволочь какая... – оценил человеческие качества начальника тыла полка Раскатов. – Я вполне понимаю Тихонова...

– А я не вполне понимаю майора Ласкина... – думая о чем-то своем, сказал Макаров.

– То есть...

– Он прекрасно, думаю, знает, что пленники – люди из джамаата Мовсара Байсарова.

– И что с того? – не понял Раскатов.

– Ласкину невыгодно злить людей Байсарова. Если только это не хитрый ход. Может быть... – майор говорил скорее сам с собой, на собственные, возникшие в голове вопросы отвечая. Раскатов понял это и ждал объяснения. – Да, это вполне в духе Ласкина и капитана Прядунько... И очень похоже на предыдущие их действия, когда они говорили, что Тихонов их пытается оклеветать, чтобы оправдать драку...

– Сергей Вячеславович... Ты мне объясни все толком... – потребовал наконец полковник Раскатов. – А то ты больше с собой разговариваешь, но ситуацию в Москву мне докладывать... Кстати, надо полковнику Мочилову позвонить, доложить результаты операции... Пока ты с мыслями собираешься...

Раскатов достал трубку, теперь уже свою, и нашел в «справочнике» номер...

* * *

– По номеру вижу, Василий Константинович, что ты свою трубку вернул... – сразу сказал полковник Мочилов.

Раскатов не помнил, чтобы он когда-то давал номер своего мобильника Юрию Петровичу. Из этого легко делался вывод: командующий войсками спецназа ГРУ сам собирался позвонить Раскатову и номер у кого-то спросил. Значит, ждал с нетерпением доклада... Хотя такой небольшой вопрос не мог сильно волновать Юрия Петровича, который обычно отвечает за более серьезные операции. Возможно, номер Мочилову понадобился по какой-то другой причине, и он сам наверняка скажет. Не зря же номер искал...

– Вернул, Юрий Петрович. Операция завершилась почти успешно...

– Что за филологические извращения! В армейской жизни я не признаю такого понятия, как «почти»... Легче женщине стать «почти беременной», чем «почти успешно» завершить операцию. «Почти» – это уже не успешно... Докладывай с подробностями... Из РОШа данные поступают обычно только к вечеру, и я ничего не знаю...

Обычно полковник Мочилов был более сдержанным в выражениях и тон разговора предпочитал более мягкий. Раскатов из этого сделал вывод, что сообщение самого Мочилова, то, ради чего он и нашел номер мобильника, будет не из приятных. Но предварительный разговор призван сообщение Юрия Петровича смягчить... После одного жесткого второе уже не кажется таким жестким, вырабатывается привычка.

– С большущей помощью управления космической разведки, за что соседям огромное спасибо, нам удалось выполнить сложную задачу. Без единого выстрела, если не считать выстрелы снайперов по часовым, блокирована банда Байсарова, освобождены пленные и живыми захвачены шесть бандитов. Это, так сказать, наша основная цель, и она достигнута... Теперь, что касается «почти»... Сам Байсаров, не дожидаясь нас, ушел из джамаата в сторону села по каким-то своим, нам не известным делам. Бандиты или не знают, зачем и куда ушел их эмир, или не хотят говорить. Скорее всего, и то и другое... Одни не знают, другие не хотят... Село, в сторону которого ушел Байсаров, блокировано «кадыровцами», там в настоящее время проводится «зачистка» и проверка паспортного режима. Жители этого села принимали участие в ограблении расстрелянной боевиками продовольственной колонны, и потому РОШ вызвал против них именно «кадыровцев». Информация о присутствии в селе эмира Мовсара Байсарова «кадыровцам» передана. Пусть ловят... У нас начать поиск эмира не было возможности...

– Ну, с таким результатом я соглашусь, назвать его успешным можно без «почти», поскольку задача вам ставилась конкретная – именно освобождение пленных... – уже более мягко сказал командующий войсками спецназа ГРУ. – Тебе из дома не звонили?

– Нет, мне обычно в командировку не звонят... А что? – спросил Раскатов, понимая, что это, возможно, и есть вторая часть разговора – неприятная.

– Я просил, чтобы не звонили... Знал, что трубка не у тебя, и не хотел, чтобы волновались... Просто сказал, что с тобой связи нет, а как только будет, ты сам позвонишь... Позвони жене... Тут неприятная история... Ночью какие-то кавказцы пытались вскрыть дверь в твою квартиру. Жена вовремя царапанье в замке услышала и подняла шум. Сосед снизу на шум высунулся из двери... Там у тебя какой-то мент живет...

– Да, подполковник из МУРа... Прямо подо мной через этаж...

– Вот, он шум услышал, хорошо, стало быть, жена у тебя шуметь умеет...

– Это точно, она умеет...

– Сосед высунулся и увидел на лестнице трех убегающих кавказцев...

– И что?

– Ничего... – сказал Мочилов. – Жена твоя позвонила дежурному...

– Она же номер не знает...

– Нашла, значит, где-то или у кого-то... Позвонила, дежурный соединил со мной... Поговорили, я выслал для охраны двух солдат из разведцентра... Спецназовцев под рукой не было... Пришлось водителями удовлетвориться. Утром уже послал двух наших офицеров. Они днем будут квартиру охранять, поскольку твои все на работе... Вечером их сменят... Охрану я приказал держать вплоть до твоего возвращения...

– Я не вижу причины, чтобы связывать попытку взлома двери со своей службой... – умышленно членораздельно сказал Раскатов, отвечая на не заданный, но уже подразумеваемый вопрос. – Думаю, разговор идет об элементарной попытке ограбления...

– В то время, когда хозяева дома? Не вяжется... – сказал Мочилов. – Смысла нет так рисковать... Все равно я пост оставляю на месте... Ты подумай, как ты в последнее время с кавказцами контактировал? По каким вопросам...

– Я подумаю... – согласился Василий Константинович.

– Что надумаешь, звони... До связи...

Не убирая трубку, Раскатов глянул на Макарова, который разговор слушал, но ничего ему не сказал, и набрал номер жены.

– Здравствуй... Что там у тебя случилось?

– Здравствуй... У меня или у нас? – Ольга до сих пор была, что называется, на взводе, и это неудивительно, любой бы человек чувствовал себя неприятно.

– Что там у нас случилось? – миролюбиво поправился Василий Константинович. – Только, пожалуйста, коротко и вразумительно. Я нахожусь на службе, и мне не до пререканий...

– Какие уж тут пререкания... На квартиру напали...

– Мне Юрий Петрович вкратце рассказал. Ты их видела?

– Только в «глазок»... Кавказцы... Они по всей Москве против нас войну ведут...

– Что-нибудь сказали?

– Что они сказать могут... Я в «глазок» глянула, такой шум на весь подъезд подняла, что бежали, наверное, без остановки до своего аула...

– У тебя это хорошо получается... – согласился Раскатов. – Только сейчас не надо... Сейчас все нормально?

– Если ты считаешь нормальным присутствие дома посторонних людей, причем постоянное присутствие, то нормально...

– Это только до моего возвращения.

– И когда же ты намерен?..

– Как только закончу дела.

– Другие бы люди все дела бросили и домой поспешили, семью защитить... – жена даже закашлялась от возмущения.

– Все, отдыхай и не кашляй...

Он отключился.

* * *

– Продолжим, Сергей Вячеславович... – сказал Раскатов и потер пальцами глаза. Они сильно болели. Мы остановились на ваших загадочных размышлениях, мне не совсем доступных из-за недостатка общей информации...

– Мы остановились на словах Умара Атагиева о «кладовщиках», – напомнил майор Макаров. – Умар сказал, еще там, около своей пещеры, что именно «кладовщики» просили расстрелять колонну и уничтожить груз, которого должно быть в три раза меньше, чем по документам.

– Груза в самом деле было немного, – согласился Василий Константинович. – Я даже удивился, что его так мало для колонны из двух грузовиков... А что там в документах значится?

– С документами мы дела не имели, товарищ полковник. Мы вообще к машинам, если вы помните, не выходили. Туда сразу комиссия из батальона выехала и бригада из прокуратуры.

– А зачем Умар это сказал?

– Во-первых, к слову пришлось... Во-вторых, как мне показалось, просто из ненависти и презрения к армии. К нам, к русским...

– Допускаю такой вариант, хотя такое высказывание Умара мне кажется странным. Он человек немногословный и просто так не болтает... Это могло быть дезинформацией?

– Могло... Будем разбираться...

– Будем разбираться...

В дверь постучали. И сразу после стука вошел старший лейтенант Тихонов.

– Разрешите? Не помешаю?

– Заходи... – сказал полковник. – Что, не отдыхается?

– Не хочу день с ночью спутать... Это в нашей службе случается... В магазин сходил... В гражданский... Там солдаты покупали машинку для консервирования и крышки, чтобы банки закатывать... Поинтересовался, где они урожай выращивали. Сказали, послал капитан Прядунько... Потом на почту сходил, получил посылку от мамочки... Она у меня заботливая и каждый месяц посылает посылку с печеньями, вафлями и конфетами полного магазинного ассортимента. Мальчонки из моего взвода каждую посылку с нетерпением ждут. Я им к посылке еще и чай покупаю...

– А что капитан Прядунько консервирует? – спросил Раскатов. – Здесь офицеры тоже на огородах заставляют солдат работать?

– Вот уж, товарищ полковник, не знаю. Но он человек основательный, хозяйственный. Сам в магазин пока не ходит по причине сломанного и распухшего носа.

Тихонов значительно почесал свой сжатый кулак. Для небольшого по габаритам старшего лейтенанта кулак был достаточно крупным. Таким можно хорошо приложиться к человеческому лицу...

– Ой-ей-ей... – что-то соображая, встал майор Макаров. – Неужели же они...

В дверь опять без стука ворвался Рубашкин. Так теперь ворвался, что дверь чуть с петель не вылетела. Сказал с порога, не дожидаясь замечания:

– Пленных отравили...

– Я как раз об этом сейчас подумал... – сознался майор Макаров. – Идем туда...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА 1
1. ВАШИ ЗАБОТЫ – НАШИ ЗАБОТЫ

– Не-ет... Если они нас сейчас не накормят, я умру... – простонал Мовлади.

Умар Атагиев никогда не слышал, чтобы худенький и добренький Мовлади был обжорой. Обжоры обычно быстро вес набирают, а Мовлади в лежачем положении можно месяц подряд круглосуточно кормить, он все равно останется щуплым.

– Вот от воды я не отказался бы... – сказал Астамир, уже почти полчаса под руководством отца отмахав Лонг Гианом и основательно пропотев. – Хотя бы рот прополоскать... А в лучшем случае и умыться бы не помешало...

– Даже в тюрьме в камеру воду ставят... – заметил пулеметчик Анзор.

Без своего крупнокалиберного китайского пулемета, многократно ругаемого за неприлично большой вес, Анзор просто не знал куда руки деть. И постоянно то их на груди скрещивал, то за голову закидывал, то бессильно опускал.

– А ты разве в тюрьме сидел? – спросил Умар с насмешкой.

Он сам хорошо знал, что из всего джамаата один только Завгат имеет опыт «зоны», но тоже небольшой. И всего-то за злостное уклонение от уплаты алиментов. Это еще в советские времена. Не смог тогда откупиться. И попал за решетку.

– Я в кино видел... – сказал Анзор.

– А я в кино видел, как на слонах ездят, – Умар даже в усмешке сохранял спокойствие и уверенность в себе. – Но в жизни это не каждому дано...

– А что с нами будет теперь? – вдруг спросил мрачный Беслан. – Вместе же нас тоже держать не будут...

– Если только расстреливать поведут, то вместе... – сказал Мовлади.

Умар опять удивился. Мовлади явно злился на Беслана, что вообще-то на него не похоже. Вот ведь как ситуация может на людей влиять...

– Ну, сроки-то нам всем влепят солидные... – заметил Астамир, ничуть не огорчаясь своим будущим. – Только я все равно убегу... Вместе с отцом...

Астамир на Умара посмотрел.

– Если нас вместе оставят, вместе и убежим, – согласился Атагиев-старший. – Разведут, так убежим по отдельности и встретимся... Мы знаем, где можно встретиться...

Он посмотрел на сына, и Астамир, судя по промелькнувшей в глазах боли, понял его. Есть одна общая могила, где похоронены их близкие, точнее, то, что от них осталось, и именно там они могут встретиться. Конечно, могут они встретиться и у старших братьев Астамира. По крайней мере, могут через старших братьев общаться и передавать друг другу весточки. Но память приведет их не к братьям, а совсем в другое место. И это знали оба.

– Ну и убежите, и что... – сказал Анзор. – И снова в лес? И снова загнанным зверем жить... Сами слышали, что тот спецназовец говорил... Теперь в лесу не проживешь... Их спутники выследят любого...

– А что ты думаешь? – спросил Умар.

– А что мне думать... Главное, чтобы не пожизненное дали... Отсижу, вернусь, найду домик с вдовой и буду до конца своих дней на огороде копаться... Я в детстве, мы тогда в Казахстане жили, помню... Соседка у нас была... Нашла себе мужичка... «Откинулся» только что после пятнадцати лет... Его все в поселке боялись... А он тихий такой... Сидел около дома на скамейке или в огороде копался. Даже в магазин сам не ходил... И так до смерти... И я так же... Устал от всего... Хочется в огород с лопатой, и копаться...

– А пулемет где поставишь? – с улыбкой спросил Астамир. – На чердаке?

Анзор не ответил, только посмотрел в сторону с тихой тоской в глазах.

Но вопрос Астамир задал правильный, понял Умар. Убежать всегда можно, если дух у тебя не сломлен, а чтобы сломать дух горца, очень много надо на него бед навалить. Но многих беды не ломают, а только озлобляют. И тогда мстить хочется. Это уже у горца в крови. Можно, конечно, тело сломать и изуродовать, но дух всегда будет впереди. Только дух может телом управлять и из изуродованного тела человека делать существо сильное и неукротимое.

Но вот нужно ли это, нужна ли неукротимость и непримиримость, которая не только самому жить не дает, но и многим еще другим жить мешает? И ответить на этот вопрос Умар не мог. Понимал только, что каждому человеку чего-то дано Аллахом больше, чего-то меньше, и это помогает человеку жить так, а не иначе. И нельзя никого упрекать, что он живет не так, как другие, потому что он иначе жить не может. И не стоит сейчас даже думать о том, как всем им жить, потому что каждому предстоит самостоятельно выбирать себе дальнейший путь. Астамир молод и ему не хочется думать, что он проведет за решеткой и за колючей проволокой так много лет, что станет уже стариком. Он еще жить хочет и потому уверен, что сумеет убежать...

Он убежит... У него и дух силен, и тело сильно...

И сам Умар убежит... Несмотря на то что в голове и в бороде только седина и ни одного черного волоска не осталось. Убежит обязательно. И даже знает, зачем это сделает...

Нет, конечно, в лес, в пещерку его теперь ничем не заманишь. Не тот он человек, чтобы дважды на одни и те же грабли наступать. И пулемет на чердаке ему не понадобится. Но, во-первых, он горец, он до последней капли крови горец, и потому тюрьма и вообще всякое отсутствие свободы для него убийственно. А во-вторых, Умар должен обязательно сыну помочь. Он не успел научить Астамира многому, в первую очередь не успел научить его жить среди мирных людей. А это целая наука... И эту науку сыну еще предстоит постигать...

– И что ты сделаешь, когда убежишь? – спросил у Астамира второй гранатометчик – Завгат. – Первое, что ты сделаешь?..

– Первое, это воды напьюсь... – ответил младший Атагиев мечтательно. – Вдосталь... Прямо из ручья. Суну лицо в ручей и буду пить, пока весь ручей не обмелеет...

– А потом?

– А потом я убью того неблагодарного полковника...

– Это которого? – не унимался Завгат.

– Полковника Раскатова... Старшего лейтенанта Раскатова... Отец отпустил его, как старого друга, а полковник привел к нам спецназовцев...

– Предателей надо убивать... – согласился Завгат.

– Не так все было... – возразил Умар. – Я его отпустил, а он сказал, что не может так просто уйти... Он обещал прийти и освободить пленников... Когда человек предупреждает, он не предатель...

– Тогда – да, – Завгат и с этим согласился. – Тогда он не предатель, и убивать его не стоит... Может, стоит, но не за это...

– Он должен был чувствовать благодарность за свое спасение и спасти отца... – сказал Астамир. – А он этого не сделал. Он должен был на колени перед своим командиром упасть и просить, чтобы отца освободили... А он не упал на колени... И за это его стоит убить... Ведь впервые отец спас его в Афгане, под пулями на себе вытащил... Через минное поле тащил... А он не попросил... И потому отец здесь... За это надо убить...

– За это надо... – Завгат и с такой трактовкой согласился.

– Все не совсем так... Не на своих плечах я его вытаскивал, а на плечах своих разведчиков... Вот через минное поле путь я прокладывал, это точно... Но я знаю лучше всех вас, что, окажись я там раненым, Раскатов точно так же меня тащил бы... И через минное поле, и под пулями... А здесь у него нет власти, и он попросить не смог... За это не убивают...

– А-а... – отмахнулся Завгат. – Убивать – не убивать, стоит – не стоит... Разбирайтесь сами...

Астамир хотел еще что-то сказать. Но Умар на сына посмотрел строго, взглядом показывая свое недовольство. И этого хватило.

– Идет кто-то... – сказал Астамир. – Сюда идут... Четыре человека...

– Где? – не понял Мовлади. – Где ты видишь?

– Я не вижу, я слышу... – сказал Астамир, и стал торопливо прятать под одежду Лонг Гиан. – Может, воду несут?..

– Лучше – еду... – мечтательно сказал Мовлади.

* * *

Еще когда к двери подходили, Умар, конечно же, не мог не рассмотреть ее. Он вообще все, что на глаза попадалось, рассматривал внимательно – привычка разведчика...

Дверь наружу открывается, двойная, крепкая, из толстых досок сколоченная. Распахнуть ее или выбить ударом ноги невозможно, потому что наискосок поперек обеих створок накладывается тяжелая металлическая полоса, и она уже запирается замком. Сколько ни бей ногой изнутри, с этой полосой ничего не сделаешь.

Сейчас он слушал, как скрипит, поворачиваясь, ключ в тяжелом замке. Если этим замком кого-то стукнуть по голове, того же, скажем, часового, то он сам и навсегда подарит тебе свой любимый автомат. Об этом Умар тоже думал, когда снимали замок, перед тем как их запустить в помещение... Замок – хорошее оружие, и грех таким оружием не воспользоваться, если представится возможность. Как грех было не осмотреть кучу строительного мусора, где Умар нашел пару медных контактов. Теперь под одеждой у Астамира Лонг Гиан прячется. А это тоже оружие хорошее. И с таким оружием тоже можно без проблем уговорить часового поделиться автоматом. Одному автомат, второму память о нем, если память после удара Лонг Гианом не отлетит вместе с душой...

Замок сняли. И остался он у кого-то в руках. Хотя, может быть, и на петлю повесили... Тогда до него и дотянуться можно, в случае если их сейчас выводить будут... Теперь заскрипела креплением, одновременно тяжело звякая, крепкая стальная полоса. Надо учесть на будущее... Сняли замок, убрали полосу, и можно ударить ногой в дверь. Дверь наружу распахнется и ударит по автоматному стволу... Или по двум автоматным стволам, в зависимости от того, сколько часовых придет сюда. А сразу после этого можно будет всем вместе выскочить и напасть. Лонг Гиан есть, только два-три удара и следует нанести... И все будет в порядке... И это будет путь к свободе... И автомат или даже два автомата будут под рукой... Это уже будет путь к свободе с оружием в руках... Все так просто... Стоит только поискать и найти... И еще необходимо, чтобы все этот план поддержали, а не желали, как Анзор, копаться остаток жизни в огороде...

Нет, пусть даже есть такое желание... Может быть, и сам Умар не отказался бы от такой участи, только сразу, только без тюрьмы... Копайся себе, и все... И на скамейке возле дома сиди вечерами... И даже в магазин не ходи...

Без тюрьмы...

А для этого следует убежать...

Дверь распахнулась... Умар специально смотрел внимательно, что будет за дверью в этот раз, потому что понимал – во второй раз все может повториться. И сразу отметил, какую прекрасную ситуацию он упустил, не решившись на активные действия. Атаковать можно было бы прямо сейчас, но для этого следовало всему джамаату подготовиться. Распахнулась дверь... Часовой стоит, забросив автомат за плечо, и держит в руках замок... У второго часового в руках какая-то коробка, руки заняты, и автомат тоже за спиной. А два офицера рядом – не помеха. Они пистолеты бы достать не успели, как оказались бы в лежачем положении после ударов Лонг Гианом. Да и без Лонг Гиана их бы просто смяли и растоптали...

Момент был упущен, но Умар не расстраивался, потому что второй момент будет обязательно. То, как федералы пришли в тюрьму, вовсе не исключение из правил – это система. А, изучив ее, с любой системой легко справиться...

* * *

– Заноси... – сказал один из офицеров часовому с коробкой. – Поставь на середину... Все, молодец, иди...

И зашел сам. И почему-то второй офицер прикрыл створки двери. Поведение крайне странное, отметил Умар.

Офицер осмотрелся, кивнул, как старому приятелю, Астамиру, потом нашел взглядом Мовлади и тому тоже кивнул.

– Не переживайте, парни... Сегодня ночью вас вытащим... Немного потерпите... Только до ночи... После трех часов, примерно... Я тут вам пока перекусить принес... Там хлеб и тушенка в банках... Извините уж, тушенка только свиная осталась... На ужин, может, из столовой что-то добуду... Вот консервный нож...

Он наклонился, чтобы положить нож на коробку, и Умар рассмотрел погон – капитан.

– Ладно... До вечера... Значит, после трех часов... Пока держитесь... Прокуратура только завтра приедет... Вас уже не застанет... Ваши заботы – наши заботы... Выручим...

Офицер еще раз всех осмотрел, повернулся и к выходу двинулся. Закрылись створки, заскрипела и легла на них металлическая полоса, щелкнул, закрываясь, замок...

– Кто-нибудь что-нибудь понял? – спросил Умар среди общего напряженного молчания.

Никто не ответил.

– Астамир...

– Это тот капитан, с которым эмир работал... – сказал Астамир. – А второй, что там остался, майор... Вместе они...

– И что это значит? – опять спросил старший Атагиев.

– Это значит, что они не хотят, чтобы мы дали против них показания... – медленно выговаривая слова, потому что одновременно все просчитывал, сделал вывод Астамир. – Он не случайно всех осмотрел, а поздоровался только со мной и с Мовлади. Он нас вчера запомнил, когда мы к нему ездили и он эмиру платил...

– Он заплатил эмиру? – переспросил Умар.

– Да... Я не знаю сколько. «Сколько договаривались», – сказал. Мовсар пересчитал и сунул деньги в карман. Потом мы уехали... Но нас он запомнил... И теперь боится...

– Да, он прокуратуру не зря вспомнил... – добавил Анзор. – Не хочет, чтобы мы со следаками встречались... Боится за свою шкуру...

– И хорошо, что боится... – решил Умар. – Если боится, то поможет нам сбежать... В три часа... В три часа мы будем на свободе... Я знал, что это произойдет... Не так, иначе думал... У меня уже и план был готов, но это легче...

– Конечно, такие свидетели кому нужны... – радостно сказал Мовлади.

И шагнул к коробке.

– Будешь, значит, свинину есть... – с усмешкой сказал Беслан.

Мовлади испуганно отдернул от коробки руку.

Умар взял консервный нож. Вообще-то этим ножом можно не только банки открывать, им и ударить можно так, что если и не убьешь человека, то отключить на время можешь вполне. Особенно если ударить по голове. Короткое и толстое закругленное лезвие своим острием пробьет черепную коробку.

– Там хлеб... – вспомнил Мовлади.

– Воду забыли попросить... – спохватился Астамир.

– Всем поровну... – сказал Умар, раскрыл коробку и вытащил буханку хлеба. Всего одну на шесть человек. Мало, но тоже пища...

Консервный нож совсем не предназначен для резки хлеба. И потому Умар хлеб просто ломал. Куски получились неодинаковые, но никто из бойцов не был настолько голоден, чтобы из-за этого поднимать шум. Однако хлеб не съели, а буквально проглотили...

– Кто хочет, может и свинину есть... – сказал Умар.

Никто, однако, руки к коробке не протянул. Даже Беслан, который в армии служил и свининой там не брезговал. И сам Умар во время службы в армии свинины съел немало. Однако в последние годы он всегда старался соблюдать законы веры отцов. И сейчас тоже не видел причины, чтобы их нарушать. Не так уж он и проголодался.

Только один худенький и тщедушный гранатометчик Мовлади нервно ходил по комнате и бросал на коробку голодные взгляды.

– Да ешь ты, только не бегай так... – сказал Беслан.

Это прозвучало для Мовлади командой. Гранатометчик шагнул к коробке, выхватил из нее банку, осмотрелся, отыскивая глазами консервный нож, почти вырвал его из рук Умара, не заметив его насмешливого взгляда, и стал банку открывать.

– Надо было хлеб-то к тушенке оставить... – сказал Анзор, не решаясь к следующей банке прикоснуться.

А Мовлади начал есть прямо с ножа. И сколько он ни вытаскивал, ему попадалось не мясо, а почти одно застывшее желтое топленое свиное сало. Но Мовлади и его глотал. Опустошив банку и добравшись-таки до кусочков мяса, он довольно заулыбался.

– Если хочешь, еще ешь... – сказал Астамир. – Я тебе свою порцию дарю...

Уговаривать тщедушного человечка со слабой душой надобности не было. Вторая банка так же быстро оказалась пустой.

– Я тоже не буду... – заметил Умар. – Кто желает, прошу...

Мовлади и третью банку начал поглощать так же жадно, но до дна, где пряталось мясо, не добрался. Он вдруг начал вздрагивать прямо с набитым ртом, икать, и испуганно расширенные глаза, казалось, хотели выскочить из глазниц. Потом заспешил в угол, где строительный мусор лежал, но не добежал и упал на четвереньки. Его стало рвать...

– Заноси... – послышался голос.

Умар обернулся. Ни он сам, ни даже Астамир не слышали, как открывали дверь. Вошел офицер спецназа ГРУ, из тех, что захватывал джамаат в пещерке, и с ним три солдата. Двое с автоматами, у третьего – два солдатских термоса в руках и мешок за плечами.

– Обед... – сказал офицер.

Солдат поставил термосы и сбросил с плеч вещмешок.

Тут Мовлади снова начало рвать. Офицер посмотрел в угол.

– Что с ним?

И увидел коробку. Заглянул, пустые банки на полу увидел.

– Кто принес? – спросил грозно.

– Со склада... – тихо отозвался Анзор.

Мовлади рвало все сильнее – просто наизнанку выворачивало.

– Отравили, подонки... – сказал офицер, развернулся и двинулся к выходу.

Солдаты за ним двинулись, держа автоматы наперевес, и стволы смотрели на арестованных. Дверь быстро закрылась. Теперь уже громко звякнула металлическая полоса и брякнул замок. Но поворота ключа слышно не было. Следовательно, солдаты у двери остались.

– Бежит куда-то... – сказал, прислушиваясь, Астамир. – А попить-то что-нибудь принесли?

Он открыл один термос, понюхал.

– Каша гречневая и без свинины... Годится...

Открыл второй термос.

– Что там? – Анвар спросил.

– Компот... Будем жить...

И вытряхнул из вещмешка тарелки с ложками и только две кружки. И сразу зачерпнул себе полную кружку компота. Пил медленно, с наслаждением...

Умар взял тарелку, ложку, протер их рукавом и стал накладывать себе кашу. Следом к термосу все остальные устремились. Только один Мовлади так и стоял в углу на четвереньках...

* * *

Пообедать полноценно так и не успели. Астамир, вдруг отставив в сторону тарелку и кружку, встал и опять прислушался.

– Сюда бегут... Четверо... Нет, двое свернули в сторону... Двое бегут сюда... С часовым ругаются... Дальше бегут...

Никто, кроме него, этих звуков не слышал.

– Что это они забегали? – не понял Умар.

– Чего гадать... Прибегут, расскажут...


2. ОШИБКА

Шли быстро.

– У меня была такая шальная мысль... – сказал Рубашкин. – Этим «кладовщикам» свидетели не нужны... И уж совсем я не понял, зачем они хотят со свидетелями поссориться, свинину им подсунуть...

– У них на складе больше ничего нет... Всю говядину распродали... – сказал старший лейтенант Тихонов. – Новая партия во вчерашней колонне была... Увезли в село...

– Крысы на складе есть? – сразу спросил Раскатов.

– А что это за продуктовый склад, на котором крыс нет... – заметил Макаров.

– Значит, есть и крысиный яд... Как с ним бороться?

– Я знаю только, – сказал Тихонов, – что если крысам отраву ставят, то всю воду убирают. Чтобы доступа к жидкости не было. Жидкость яд вымывает... Так на всех складах...

Полковнику живо представились ящики, которые сбрасывали с обрыва боевики. Дощатые ящики со стеклянными банками. А в банках – сплошной жир. Вскрыть не трудно. Положить яд, перемешать, и банку «закатать» новой крышкой...

– А где эти «кладовщики» сидят? – спросил Раскатов.

– У себя, наверное, на складе... Может, в штабе батальона, но едва ли... Обычно – на складе... Там у них вся документация... В штабе у них кабинета нет...

– Сергей Вячеславович...

– Понял... – согласился Макаров, коснулся локтя Тихонова, и они свернули в сторону склада.

Следовало и обоих офицеров, виновных в отравлении пленных, захватить, и, если удастся, найти улики, чтобы потом можно было провести экспертизу. Тот же крысиный яд...

Полковник с Рубашкиным прибавили шагу, но навстречу им часовой выскочил.

– Туда нельзя, товарищ полковник...

– «Стой, кто идет?» – положено говорить, – ответил Раскатов резко, но шага не сбавил. – Кого к пленникам пускал?

– Никого... – солдат не знал, как себя вести, растерялся. Но со спецназовцами предпочитал не связываться, хорошо зная, что случилось с начальником тыла полка и начальником продовольственных складов. – Никого, товарищ полковник... Только с обедом приходили...

– Это я... – сказал старший лейтенант. – Я у него ключ забрал...

– И до вас еще... – сознался часовой.

– Иди на пост... – кивком головы послал его полковник в сторону.

– Я начальника караула вызову... – солдат не угрожал, он просто предупреждал, причем достаточно миролюбиво.

– Правильно, – Раскатов поддержал инициативу часового. – Пусть сюда с начальником медчасти явится... И побыстрее...

Трое солдат-спецназовцев стояли около входа в пристройку. При приближении офицеров двери сразу раскрыли, и Раскатов вошел вместе с Рубашкиным.

– Что случилось, Умар? – сразу спросил полковник.

– А что случилось? – Умар удивился. – Обедаем... Вот, старший лейтенант нам обед принес... Нельзя без обеда... Пленникам силы нужны, чтобы на допросе хорошо думать...

Раскатов непонимающе посмотрел на Рубашкина. Старший лейтенант кивнул на сидящего в углу Мовлади. Тот был бледен и за живот держался.

– Его рвало...

– Что с ним? – спросил полковник.

– Свинины объелся... На всю оставшуюся жизнь... Больше пробовать не захочет...

Василий Константинович шагнул вперед и вытащил из коробки металлическую банку тушенки. Нет, это не стеклянная банка, которую можно закатать, после того как добавишь в нее яд. Значит, просто недоразумение и совпадение. Эту банку нужно в фабричных условиях запаивать...

За спиной послышался шум. Макаров и Тихонов заталкивали в двери упирающегося капитана Прядунько.

– Начальник тыла сбежал куда-то... Этого вот только нашли... – доложил Макаров.

– Да никого мы не травили... Что вы... – возмущался капитан. – Какой крысиный яд, о чем вы говорите?..

Полковник уже понял.

– Вот это – что? – показал он на ряд цифр, выдавленных в крышке банки с тушенкой.

– Маркировка... – растерянно ответил Прядунько.

– Я понимаю, что маркировка, а не учебник арифметики. Последние цифры что означают?

Капитан, конечно же, понял, но отвечать сразу не захотел.

– Я вас спрашиваю! – повысил голос полковник.

– Год выпуска...

– Вы непригодны профессионально, товарищ капитан, – строго сказал полковник. – Последние цифры обозначают конечную дату возможного использования. После этой даты продукт становится опасным для жизни, поскольку начинает окисляться использованная в банке жесть...

– Все это едят... – сказал капитан. – Все солдаты едят... Такую уже привозят...

– Потому что другую налево продают... А кормят списанной...

– Отправьте его к командиру батальона, пусть напишет рапорт о том, чем кормят его солдат, – сказал полковник вошедшему начальнику караула. – Я, в свою очередь, напишу аналогичный рапорт в управление тыла генерального штаба и в управление сухопутных войск генерального штаба. Там рапорты сверят с рапортом командира батальона.

Капитан, начальник караула, растерянно козырнул. Он не знал, какими полномочиями наделен этот московский полковник, и потому не решился возразить. И осторожно тронул капитана Прядунько за локоть, призывая идти за собой.

– Старший лейтенант... – Раскатов обратился к медику, который делал ему ночью перевязку. – Заберите эту тушенку и отправьте на экспертизу в санитарное управление округа. Я проверю исполнение...

Старший лейтенант молча взял в руки коробку.

– Здесь вообще не принято отвечать согласно положениям Устава Вооруженных сил? – спросил Раскатов.

– Есть, товарищ полковник! – сказал старший лейтенант. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте...

Старший лейтенант вышел.

Полковник тоже хотел выйти, но остановился.

– Умар, что ты говорил о заказчиках расстрела колонны?

Отставной капитан ВДВ усмехнулся.

– Да так, не обращай внимания... Я просто хотел стравить ваших с вашими... Интересно было бы посмотреть, как одни другим в глотку вцепятся...

– Я так и подумал... – Раскатов посмотрел в глаза Умару долгим взглядом. – Ты всегда, помнится, очень любил «кладовщиков»...

Тот взгляда не отвел.

– Выйдите все... – потребовал полковник от спецназовцев.

– Но... – хотел было возразить Макаров.

– С Умаром я в безопасности...

Все вышли.

Старший Атагиев встал.

– Я постараюсь тебе помочь, Умар... – полковник положил руку на плечо своего недавнего спасителя. – Еще не знаю как, но я что-то придумаю...

– Буду рад, даже если ты просто постараешься... Даже если не сможешь... Тогда я буду лучше думать о людях вообще... – сказал Умар.

– Мы еще увидимся... Мой совет – не принимайте ничего от «кладовщиков». Им выгодно видеть вас мертвыми...

Умар хотел что-то ответить, но не стал говорить...

* * *

В свою казарму возвращались понурые.

– Что головы повесили? – спросил Раскатов. – Радоваться следует, что ошибка произошла. Если бы их отравили, было бы гораздо хуже...

– Вы, товарищ полковник, оптимист... – улыбнулся Макаров. – Умеете из неудачи сделать удачу...

В ворота на прицепе затаскивали две обгоревшие машины. Позади, еще за территорией батальона, стоял трейлер с бронетранспортером. Около ворот стоял с солдатами старший прапорщик Лошкарев, командир уничтоженного боевиками Байсарова конвоя. Чего-то дожидался.

– У меня в бэтээре бушлат оставался и сумка с личными вещами... – сказал Раскатов, кивая в сторону ворот. – Я не видел, чтобы боевики их вытащили... Вы идите в казарму, я скоро вернусь. И сразу спать лягу... Голова трещит... Можете и вы отдыхать...

– Вид у вас, прямо скажем, не радостный... – заметил Макаров.

– Не с чего радоваться...

Полковник сразу направился к Лошкареву. Кивнул старшему прапорщику приветственно, как старому знакомому.

– Что тебе-то не отдыхается?

– Свою технику, товарищ полковник, принять надо... – сказал старший прапорщик. – Потом отдохнем... Надо же так угодить... На замену нас послали, и попали в полымя...

– На замену? – переспросил полковник.

– Должна была боевая машина пехоты отправиться. Они обычно и конвоируют. Уже все, конвой назначили, а тут у БМП что-то «полетело»... Уже за боксом гаража... И нас срочно... Подняли, задание в зубы, и – вперед... И так попали...

– Бывает... Селиверстов... – увидел Раскатов солдата. – Мой бушлат все еще в бэтээре?

– Должен там быть, товарищ полковник... Я вас вытаскивал, а бушлат на месте оставался... И сумка там ваша была...

– Так это ты меня вытащил?

– Так точно.

– Спасибо, – полковник почти торжественно и с благодарностью пожал солдату руку. – Я напишу об этом в рапорте... Там, внутри, ничего не горело?

– Не видно было, товарищ полковник, – ответил старший прапорщик. – Взрыв под вторым мостом был, с правой стороны. Четверо солдат с правой стороны погибли. Все вы, что слева сидели, только контужены...

Полковник свою голову потрогал.

– Остальные-то как?

– В санчасти... Только вот Селиверстов на ногах...

– Я ж на бушлате сидел... Мягко... – пояснил солдат с улыбкой.

– Сомневаюсь, чтобы бушлат от фугаса спас... Если не возражаете, я его заберу...

– В гараж приходите... Через десять минут разгрузим, – предложил старший прапорщик.

– Я подожду... Чтобы не возвращаться... Потом сразу отдыхать лягу... Вы-то хоть в зиндане выспались, а мне пришлось по горам за вами лазить...

* * *

Гараж располагался чуть дальше штабного корпуса, и когда полковник шел туда с Селиверстовым, навстречу несколько раз попадались офицеры батальона, разглядывающие незнакомого полковника с любопытством. Вообще-то странно выглядела ситуация, когда полковник даже не познакомился с командиром батальона, и многие считали это плохим для комбата признаком. Никто не брал во внимание, что полковник только что выбрался из опасной ситуации, и у него просто не было возможности добраться до кабинета командира части.

В гараже были распахнуты все ворота, в которые параллельно втаскивали грузовики и БТР. Командовал процессом какой-то человек в чистой черной спецовке и такой же черной шапочке. Видимо, механик.

Люк для десантирования пришлось открывать с помощью лома и кувалды. Для транспортировки его с трудом закрыли, после транспортировки открывали с еще большим трудом. Но все же открыть смогли. Рядовой Селиверстов первым нырнул в люк, через несколько секунд выбрался и передал полковнику его бушлат и спортивную сумку.

– Бушлат как новенький, товарищ полковник...

И даже пыль рукой стряхнул.

– Спасибо... Что теперь с техникой? – спросил Раскатов.

– Акт будем составлять, писать заявку на запчасти, потом восстанавливать... – сказал Лошкарев. – А машины... Восстановлению не подлежат... Их сразу на запчасти... Но они и без того по три срока отбегали, давно пора списать было...

Пожав руки старшему прапорщику и солдату, Раскатов направился в казарму. Офицеры, как оказалось, уже отдыхали. Впрочем, он сам велел им отправляться отдыхать.

– Товарищ майор приказал разбудить его, как вы придете, – доложил дневальный.

– Не надо. Пусть отдыхает...

И самому полковнику отдых требовался, может быть, в большей степени, чем им...

* * *

– Товарищ полковник...

Раскатов с трудом открыл глаза. Рядом с кроватью стоял дневальный.

– Посыльный прибежал из штаба. Подполковника Расько в штаб полка вызывают. Если вы хотите с ним встретиться, он готов, если сейчас не можете, он будет на месте только завтра к обеду... Что передать?

Полковник несколько секунд подумал. К разговору с командиром батальона следовало еще подготовиться, требовалось еще выяснить все подробности у Тихонова и потом только высказывать свое мнение и выслушивать мнение подполковника Расько.

– Передай, что я после контузии плохо себя чувствую. Встретимся завтра...

– Понял, товарищ полковник. Разрешите идти?

Раскатов махнул рукой и отвернулся к стене, надеясь уснуть снова. Головная боль его так и не оставила, разве что совсем немного. Только тошнота прошла. А вот поспать следовало бы еще. Может быть, даже до следующего утра...

Он опять заснул и проснулся только от шума в коридоре, от топота множества ног. Посмотрел на часы. Понял, что солдаты возвращаются с ужина. И тут только вспомнил, что об обеде для пленников офицеры отряда позаботились, а об обеде для полковника позаботиться забыли. Может, просто не захотели будить. Но он не чувствовал голода, и потому сам инициативы не проявил.

Шум за дверью внезапно стих. Должно быть, кто-то дал команду проходить мимо двери отрядной канцелярии тихо, как на боевом задании. Заботятся... Если так заботятся, понял полковник, значит, он в самом деле выглядит неважно.

Раскатов поднялся и быстро оделся. Глянул на себя в зеркало. Вид по-прежнему не самый свадебный, и о таком человеке, если его уважаешь, хочется позаботиться... В кабинете было слегка душно, и полковник окно открыл. Потом нашел в сумке пакет с туалетными принадлежностями и пошел в умывальник.

В умывальнике он еще раз посмотрел на себя в зеркало. Конечно, кому-то идет многодневная небритость, а в условиях боевых действий небритыми ходят все, даже солдаты, хотя в казарме есть горячая вода и побриться вполне можно. Дело командира требовать от солдат аккуратности или позволять им походить на боевиков. Но это, как мода... Все три офицера отряда тоже если еще и не бородачи, то уже близко к этому. Но, чтобы выглядеть аккуратнее, чтобы выглядеть здоровее, чем ты есть на самом деле, бриться следует, решил Раскатов.

Он долго растирал по подбородку и по щекам гель для бритья. Руки почему-то были вялыми и усталыми – словно чужими. Это состояние следовало побороть. После бритья Раскатов туалетной водой полился обильно. И лицо, и тело, и одежду, чтобы не было запаха пота. Посмотрел на себя еще раз внимательно в зеркало. Вид стал менее болезненным. Хотя рану на голове было заметно издали – пластырь был телесного цвета, а волосы совсем другого. Но куски пластыря можно чем-то прикрыть. Фуражку Раскатов потерял во время взрыва и не сообразил попросить рядового Селиверстова поискать ее. И ладно. Фуражка в этом случае все равно не подойдет – рану натирать будет. Надо просто камуфлированную косынку найти. Наверняка у Макарова есть. Надо попросить, пусть подыщет.

Раскатов поднял голову выше, чтобы самому рану не видеть. Лицо совсем другим показалось. И только тогда почувствовал, что даже голова стала болеть меньше. Он уже давно знал, что собственный внешний вид создает и соответствующее настроение. И со стороны человека оценивают в первую очередь по внешнему виду. Не зря же существует поговорка, что встречают по одежке... А то, как встречают, дает человеку ощущение себя. Когда хорошо встречают, и чувствуешь себя иначе. Даже просто когда в зеркало с удовольствием на себя смотришь, тоже чувствуешь себя иначе. Но это не всегда бывает нужно... Например, тому же Макарову и двум его старшим лейтенантам, их солдатам внешняя грубость, небритость, легкое пренебрежение к уставной форме одежды – все это дает возможность и самим чувствовать себя раскованнее, и на противника производит соответствующее впечатление. А полковнику Раскатову сейчас другое надо было. Ему необходимо было себя чувствовать лучше, и он, даже после простого умывания и бритья, стал яснее соображать и готов был начать то, ради чего он сюда и приехал. И еще он готов был подумать над тем, над чем ему обязательно нужно было подумать, чтобы не чувствовать себя подлецом, – как можно помочь Умару. И это, пожалуй, главное сейчас... Если завтра приедет следователь из прокуратуры, тогда уже может быть поздно...

* * *

Макаров оказался у дверей умывальника, когда полковник выходил оттуда.

– Я, товарищ полковник, как раз поторопить хотел. Ужин в столовой ждет... А то мы сегодня...

– Пленников покормили?

– Старший лейтенант Рубашкин взял это на себя. Ему, кажется, нравится быть официантом у боевиков. Начальника караула предупредили, чтобы никого, кроме наших, к пленникам не пускал... Согласился без уговоров...

– У тебя, Сергей Вячеславович, косынка лишняя найдется? Голову прикрыть... Фуражка рану натирать будет...

– У меня своих три штуки... Выделю...

Пока полковник убирал в сумку пакет с туалетными принадлежностями, Макаров заглянул в свою комнату и принес чистую выстиранную косынку, хотя и не новую, уже основательно выгоревшую на солнце. По краю была пришита полоска с тканью, впитывающей пот. И Раскатов с удовольствием прикрыл косынкой голову. Теперь, когда даже пластыря не видно, вид стал вообще нормальный.

– Пойдем на ужин... Я готов...

– Здесь у нас своя столовая... – показал Макаров на дверь в соседнюю комнату. – Мы все принесли...

– Только пить не буду... – даже не переступив порог, категорично отказался Раскатов. – С сотрясением мозга это чревато...

– У вас сотрясение? – поинтересовался старший лейтенант Тихонов.

– Легкое... Вправо смотреть больно...

– У меня полгода назад двустороннее было... – пожаловался старший лейтенант. – Три месяца голова болела, не переставая... Когда перестала, я даже чувствовал себя непривычно... Как-то неуютно было, честное слово... А водочка-то, наоборот, товарищ полковник, помогала, помнится... Она же как обезболивающее, если немного... А много у нас и нет...

– С болью тоже можно свыкнуться... – заметил старший лейтенант Рубашкин. – С физической... Это с душевной сложнее свыкнуться бывает... Иногда что-то вспомнишь и долго потом места не находишь...

Полковник Раскатов ничего не сказал, но подумал, что если он не поможет Умару, то долго еще, может быть, до конца дней своих будет вспоминать это с болью и не будет находить себе места. Но как и чем он может помочь...

– Ладно, если немножко, то можно... – согласился Раскатов, усаживаясь к столу, сооруженному из какой-то древесно-стружечной плиты, положенной на табуретку. Интерьер, однако, никого здесь не смущал – полевые условия...

– Чуть-чуть... Пятьдесят граммов... – остановил Раскатов движение Тихонова. – Я в этом отношении слаб всегда был. Много в меня не лезет. Это вот у Сергея Вячеславовича батюшка был, тот мог стакан с горкой одним глотком выпивать... Может, и сейчас еще может... Мы как-то в Афгане из окружения вырвались, так капитан Макаров тогда бутылку водки прямо из горла в рот себе вылил и не поморщился... Знаешь, Сергей Вячеславович, о такой отцовской особенности? Не наследственная черта?

Полковник глянул на майора и по глазам понял, что тот недоволен вопросом. Но все-таки ответил:

– Я отца помню только до двухлетнего возраста... Своего, естественно, двухлетнего возраста... Потом мы не встречались... Алименты, правда, приходили регулярно, мама так говорила... Но даже писем не было... Я для него не существовал... Меня отчим воспитывал...

– Извини, я не в тему... – сказал Раскатов. – А если в тему уйти, в ту, которая в голове гвоздем сидит, то подскажите, как мне Умара можно вытащить...

Спецназовцы переглянулись...

ГЛАВА 2
1. О ЧЕМ ЕЩЕ ДУМАТЬ, КРОМЕ ПОБЕГА...

– Сижу за решеткой в темнице сырой... – тихо и фальшиво пропел на русском языке Завгат.

Но без грусти пропел, рассчитывая, что сидеть ему придется недолго. Даже какие-то нотки радости и издевательства над ситуацией, над теми же спецназовцами, что заперли их сюда, в голосе явственно слышались.

– Ты что, лужу под себя наделал? – мрачно спросил Беслан, стараясь голосом и интонацией показать удивление.

Беслан даже в таком положении, даже в ожидании «светлого» ночного освобождения оставался мрачным. Он просто не умел выглядеть веселым и беззаботным, и иногда Умар думал, какие страшные мысли придут в голову невесте Беслана на свадьбе только при одном взгляде на «счастливое» лицо жениха, если, конечно, такая свадьба когда-нибудь состоится.

– Почему так? – не понял Завгат.

– Тогда откуда здесь сырость? Ты же поешь, что в темнице сырой... Не так здесь и темно, но для темноты можно просто глаза закрыть, и совсем не сыро... Только любимой свининой Мовлади воняет... Не научился он еще тщательно переваривать...

Умар в разговор не вступал, думая о своем – он никогда раньше не отбрасывал гипотетической возможности своего плена, и теперь мысли подтвердились жизненной ситуацией. Но раньше это были чисто философские размышления о том, что такое может когда-нибудь случиться, и тогда Умар размышлял о том, как стоит вести себя в плену. Опытный боевой офицер, он лучше других понимал всю непредсказуемость войны и часто слышимые разговоры, типа «Никогда не дамся», считал глупой бравадой. Не даться – это что, это значит – с собой покончить? Аллах дал человеку жизнь, и только он может ею распоряжаться. Не в силах человека принимать решения за Аллаха. Шахиды – в понимании отставного майора ВДВ по большому счету просто глупость от неумения жить тогда, когда жить трудно. Для такой трудной жизни мужество следует иметь большее, чем у шахида... А мужество не каждому, внешне его показывающему, дано от природы... И не в том мужество, чтобы умереть, а в том, чтобы выжить и жить... Жить ради чего-то большего... Да, был такой момент безысходности, когда Умар жить не хотел и не видел в жизни никакого смысла, но и тогда он только дрался с отчаянием, с яростью, но себя умышленно не подставлял, не было у него шахидского настроения. И это после гибели жены и дочерей наступило. Наступило, но потом это прошло... Потом опыт воина возобладал над чувствами, и то же самое умение заставлять себя жить в самые трудные времена Умар пытался воспитать в сыне. Он всегда старался воспитывать его на своем примере, потому что видел, как сын стремится этому примеру следовать. И в воспитании сына видел для себя смысл существования. Не в продолжении войны, которую он сам уже давно считал закончившейся, а именно в воспитании сына, в дальнейшем и более глубоком продолжении себя самого, которому уже, наверное, и не так много осталось...

Однако самое главное, чему Умар не смог пока научить Астамира – это жизни без войны. Не смог потому, что оба они в последние годы не жили без войны ни дня. Даже те дни, недели и, случалось, месяцы простоя, когда джамаат не выходил на операции, они все равно жили в войне, с головой погрузившись в ее сущность. Они именно существовали в ней, внутри войны, и не могли думать иначе, потому что война понятие не одностороннее – когда хочу, тогда воюю... Это у террористов так, это только террорист взрывает и убивает, когда хочет, когда у него настроение есть, а в другое время он может быть и студентом, и продавцом в обувном магазине. И даже быть при этом образцовым родителем, ходить в школу на родительские собрания и говорить там о том, как много плохого дает детям телевидение, показывая себя борцом за нравственность... А для бойцов полевого джамаата война – это понятие естественное и постоянное, потому что каждый день приходится беспокоиться о своей безопасности, потому что ежедневно следует выходить на посты и бодрствовать с автоматом ли, с пулеметом ли в руках, всматриваясь и вслушиваясь в окружающий враждебный мир... И еще потому, что каждый день приходится ловить информацию о происходящем вокруг территории, контролируемой джамаатом. Уже не только для обеспечения безопасности самого джамаата, а конкретно для возможности применения оружия, которое без войны попросту ржавеет... Прежде чем провести самую простую операцию, надо много сделать, надо провести разведку не только собственными силами, необходимо найти людей со стороны, которые информацией владеют и готовы ею поделиться из каких-то собственных соображений. И эти соображения тоже следует учесть, чтобы потом использовать. Одному деньги нужны, и приходится платить, другой отомстить за близких желает, и ему надо дать такую возможность, третий душой тоже там находится, в лесу, в пещерке, за бруствером, и только силы духа не хватает, чтобы туда совсем уйти, а четвертый информацией просто из-за гадости характера делится, потому что любит, когда другим плохо, и готов всех предать... Конечно, у эмира Байсарова не было ни опыта войны, ни знаний. И джамаат давно погиб бы, как и многие другие джамааты, не окажись рядом с Мовсаром Умара Атагиева. Умар, сам не претендуя на власть и не беря на себя ответственность за чужие судьбы, сумел наладить в джамаате то, чему многие не придавали первостепенного и достойного значения и за это поплатились жизнями. Умар сумел из каждого практически бойца, подчиненного Мовсару, сделать разведчика. Для этого пришлось основательно потрудиться, но оно того стоило. И тогда, когда большинство джамаатов, что еще воюют в Чечне, состояло уже из трех, от силы, из пяти бойцов, которым просто податься некуда, поскольку крови на руках столько, что видно издалека, у Байсарова под рукой был практически полноценный джамаат, такой именно, какие и планировал создать еще Хаттаб...

Байсаров понимал заслугу Умара и ценил его...

* * *

А возможность плена была всегда, потому что обычно операции, разработанные фактически Умаром, были, в полном соответствии с природной дерзостью отставного майора ВДВ, предельно рискованными. Умар всегда видел слабое место противника, а слабое место существовало, как правило, там, где люди уверены в своей безопасности. То есть там, где не ожидают появления боевиков, надеясь на свою обычную «мнимую безопасность», с которой сам Умар еще в Афгане встречался постоянно.

Что такое мнимая безопасность, Умар сразу втолковал бывшему менту. Выставлен, например, в лесу заслон. Выставлен для того, чтобы не пропустить куда-то боевиков. Командованию всегда, как правило, кажется, что чем больше людей оно задействует, тем безопасность выше. И потому следом за первым выставляется порой и второй заслон. За ним, может быть, даже и третий... Почешешь затылок, подумаешь – да как же здесь пройти! Да как же в таких условиях операцию проводить!

Именно на эти мысли боевиков и надеются федеральные командиры. А в действительности, если психологию солдат учитывать, все совсем иначе получается... Да просто поставь в передовой заслон не двадцать человек, а четверых с пулеметом, и они будут каждый звук в ночи ловить... Они ни один шорох не упустят... Знают, что положиться могут только на собственные силы... А когда на посту двадцать человек, то шорохи только кто-то один, от силы двое ловят, да и то не так внимательно, предполагая, что в группе стволов много, и какой же дурак на такое количество стволов попрет... Кроме того, знают, что и за спиной такая же мощная поддержка...

Про второй заслон, что за спиной первого устроился, вообще говорить нечего. Там, случается, солдаты откровенно отсыпаются, для этого им в части не всегда удается выбрать время. Они полностью на первый заслон надеются и совершенно не думают о том, для чего их самих выставили... Если есть третий, то в третьем могут себе позволить даже храпеть... Это все солдатская психология... Согласно психологии, на войне каждый надеется, что пуля попадет не в него, а в того, кто справа или слева... Согласно этой психологии, мощный заслон всегда слаб тем, что каждый его отдельный боец считает – товарищи подстрахуют... И в результате никто не ждет нападения, никто не готов к полноценному и эффективному отражению атаки... Это вот и есть «мнимая безопасность». В действительности, если есть достойный противник, он легко эту безопасность превращает в повышенную, почти катастрофическую опасность...

Из первой чеченской войны Умар помнил случай, когда он, зайдя сбоку, одну за другой бросил две гранаты не в кого-то, а между заслонами. И оба заслона впопыхах, без проверки, без подготовки, открыли встречный огонь. И почти перестреляли друг друга, а потом были просто добиты подошедшими боевиками. А уж тихо пробраться, лучше даже другой стороной, если она есть, и атаковать последний спящий дозор – это для опытных бойцов одно удовольствие... И Умар часто строил операции именно на знании психологии солдат... Хотя при этом опасность все равно остается повышенной, попасть в крупные неприятности в такой ситуации можно всегда, если вовремя не дать подходящую моменту команду. А что такое неприятность на войне? Не убьют, так в плен угодишь, потому что противник уже будет везде...

В плен попасть можно было в любой ситуации, в более безобидной на первый взгляд, хотя в действительности безобидных ситуаций в их жизни не бывает... В хорошо знакомое село за продуктами пойдешь, и пойдешь даже к людям знакомым, которые никогда не отказывали при необходимости, а там незамеченными уже федералы обосновались и ждут, стволы поглаживая... Можно было в этом случае погибнуть, а можно было и в плен попасть... Полковник Раскатов при всем своем огромном опыте в плен попал, не успев ни единого выстрела сделать, хотя, помнится, стрелял он когда-то хорошо и растерянностью в боевой обстановке тоже не отличался... И случаи все перебирать не стоит... И Умар никогда возможные случи не перебирал, он только был уверен, что не созданы еще путы, способные удержать сильного и умного человека за решеткой... Сильный и умный человек найдет и способ, и возможность, чтобы оказаться на свободе...

Себя Умар всегда считал сильным и умным человеком...

И потому был уверен, что плен – это не для него.

* * *

– А здорово этот полковник переполошился... – вспомнил вдруг Анзор. – Боялся, Умар, тебя потерять... Чуть не потерял Мовлади, а боялся-то, наверное, только за тебя...

– Может быть... – кивнул Умар согласно. – Это говорит только в его пользу... Значит, он хороший и честный человек, который умеет испытывать благодарность...

– Странная у тебя с ним дружба... – заметил и Беслан.

– А что странного в такой дружбе, – словно чувствуя подвох, в сторону Умара направленный, с напряженным вызовом спросил Астамир, сразу на сторону отца становясь, хотя сам только недавно эту дружбу отца с федеральным полковником не одобрял. – Если ты спасешь человека, ты к нему больше привязываешься, чем если бы он тебя спас... Это закон жизни...

Сын повторил недавние слова отца. Значит, он, хотя и не сразу, все же понял, о чем говорил с ним Умар. Хочется надеяться, что и весь остальной разговор обдумает и поймет. Астамир всегда долго думает. Он не только сердца, он привык еще и головы слушаться. А когда сердце к голове прислушивается и наоборот – решение обычно правильным бывает. Только сердце – это гнев, только голова – осторожность. Друг без друга они ничего по большому счету не стоят, они даже вредны, но вместе делают сильного и умного человека...

– Я разве говорю, что это плохо? – Беслан, как оказалось, ругаться не хотел, хотя попрепираться всегда любил. Но сейчас слишком незавидное было у всех положение, чтобы ругаться. Пусть и пообещали их всех сегодня же ночью вытащить отсюда, но каждый боец понимает в глубине души, что любое дело может по каким-то причинам сорваться. И потому даже Беслан соображал, что пока лучше всем держаться вместе. А там уж, когда судьба разведет всех, а она всех, конечно же, кроме отца с сыном, разведет, тогда уже ни дружба, ни ругань будут не нужны. – Я просто возмущаюсь, как так можно... В течение суток... Один другого спасает, а второй его за это ловит и арестовывает...

– Беслан, ты это сможешь понять только тогда, когда окажешься на моем месте... А на моем месте ты уже никогда не окажешься, потому что ты не офицер, и война в Афгане давно закончилась. Может, даст Аллах тебе столкнуться в жизни с подобным, тогда, надеюсь, поймешь...

– Я на твоем месте не окажусь... – все-таки показал Беслан свой нрав, первоначально сдерживаемый. – И не хочу оказываться... Никогда и ни за что... Я никого не спасал и никого спасать не собираюсь, мне бы самому спастись, и этому одному буду всю оставшуюся жизнь радоваться... А на спасителей и спасенных мне просто наплевать... Не нравятся они мне, ни те, ни другие...

– Обычно по жизни так бывает, что спасают именно того, кто сам спасает... Причем необязательно это двух людей касается... – заметил Астамир. – Ты спасешь одного, тебя, случай выпадет, спасет совершенно другой, незнакомый тебе...

– Много ты о жизни знаешь... – встал на сторону Беслана Анзор. – Не пожил еще по-человечески, а рассуждаешь... Там, за этими стенами, другая жизнь идет, которую ты не видел... Не в лесах и пещерах, а среди людей... А если не видел, то и с рассуждениями своими не лезь... По жизни бывает... Ты не знаешь, как по жизни бывает... Ты не знаешь, как по жизни все тебя почему-то «топят» и «топят»... Просто так, ни за что... И ни одного спасителя под руку не попадется... Все рядом – «топят»...

Астамир промолчал. Он в джамаате и в самом деле самый молодой, хотя двадцать восемь лет в годы молодости самого Умара – это было много. В этом возрасте у Умара уже два старших сына родились и старшая дочь... И потому отец не стал за Астамира заступаться и встревать в спор о жизненном опыте. Он сам всегда свой опыт предпочитал. Благо, он у него был богатым...

– А эти, «кладовщики»... – подал вдруг голос вроде бы спящий до того Мовлади. – Они не обманут? А то мы готовимся, а они наплюют на нас и бросят здесь...

Он спросил и после этого только от стены отвернулся и сел.

– А ты тогда на них наблюешь... – сказал Беслан.

– Ищи их потом... – проворчал Мовлади. – Вместе с их свининой... Я водку не пью, а блюю только со свинины...

– А тебе и искать не надо будет. Тебе их следаки на очную ставку под конвоем приведут... – сказал Анзор. – Так же, как и тебя самого... Если они тебе сбежать не помогут, на очной ставке им все претензии и выскажешь... Нужна им эта очная ставка? Когда их в соседнюю камеру с тобой посадят... Нужно им это?..

Анзор говорил не слишком уверенно, он, кажется, хотел, чтобы его тоже успокоили и уверили, что очная ставка «кладовщикам» не нужна, что она им ну просто никак не по нутру. Тогда и назначенного для побега времени можно будет ждать спокойнее...

Но никто не торопился вселить в других уверенность, потому что все сомневались в «кладовщиках», включая самого Умара. Он, может быть, даже в первую очередь сомневался, потому что лучше других знал вороватое интендантское племя, особенно распоясавшееся во время войны, как это обычно и бывает. Это было в Афгане, это же само собой продолжилось и в Чечне. Когда одни воюют, другие, считающие себя умными, старательно на войне наживались. Младшие по чину – в соответствии со своим чином, старшие – вообще без предела, потому что наглость предела никогда не имеет. Но при этом Умар обобщал свой опыт встреч с «кладовщиками» и понимал, что они ответственность нести не любят и всегда стараются вывернуться, что им часто удается, потому что начальство обычно тоже на руку нечистым бывает и к деятельности «кладовщиков» если полностью и непричастно, то хотя бы время от времени с их помощью свой семейный бюджет пополняет... Это давало надежду, что «кладовщики» и в этот раз, и даже особенно в этот раз, постараются вывернуться, потому что сейчас дело уже пахло не просто хищениями со склада, а организацией расстрела автомобильной колонны. А это уже статья очень серьезная, вплоть до пожизненного заключения, что «кладовщикам», скорее всего, не слишком «улыбается». И они очень хотят, чтобы боевики не дали против них показаний. Они очень боятся этих показаний и постараются дать пленникам возможность бежать...

Любой на месте «кладовщиков» поступил бы точно так же...

– Если они не хотят жизнь в камере закончить, они нас выпустят... – Умар, поразмыслив, решил, что лучше коллег по несчастью успокоить, чтобы не нервничали и друг к другу не придирались. Спокойная обстановка всегда лучше. – Им обоим пожизненное грозит, если мы показания дадим...

– А ты, Умар, умный человек, но не можешь себя поставить на их место... – сказал вдруг Анзор. – Поставь, и тогда поймешь, чего они боятся сейчас и чего будут бояться потом, когда нас выпустят...

Умар себя по коленке стукнул.

– А ты прав...

– Что-то я не понял, хотя тоже, кажется, не дурак... – сказал Мовлади, вызвав дружное хихиканье, поскольку все гранатометчика считали если не полным дураком, то человеком не особенно умным.

– Сейчас они одного боятся... – пояснил Умар. – Наших показаний... А потом будут бояться, что мы все равно попадемся и тогда им еще и организацию побега припаяют... Две статьи... Если по одной как-то выпутаться сумеют, спишут на наговор, то по второй-то уж точно станет ясно, что никакого наговора не было...

– Ну тогда им легче убить нас? – спросил Беслан, вставая.

– Полковник Раскатов это раньше нас понял... Потому так и забеспокоился... – сказал Умар. – А вы на него «катите»...

– По-моему, – сказал Беслан, – нам главное – вырваться из-под замка... А там пусть попробуют убить... Там я сам кого угодно убью... Я не спаситель, мне больше убивать нравится...

– Надо подумать, как они смогут это сделать, – предложил Астамир. – Не здесь же, не под носом у всех убивать будут...

– Скорее всего, нет, – согласился с сыном Умар. – Здесь часовой при попытке к бегству может застрелить одного, от силы двоих... Но остальные останутся и могут дать показания... Это их, естественно, не устроит... Я думаю, что, в случае если кладовщики убийство замыслят, они постараются заманить нас куда-нибудь... Может быть, даже машину предложат, которая взорвется, стоит только ключ в зажигании повернуть... Это, наверное, самый верный вариант... Эх, жалко, поторопился полковник с часовыми... Руслана нет... Было бы весело, если бы они нам машину оставили, а Руслан ее разминировал... Я тоже могу попробовать, но у меня это необязательно получится... Кроме того, чтобы идти на такой вариант, необходимо точно знать, как они все хотят устроить... Мы не знаем, что здесь, в батальоне творится... И потому нельзя даже такой вариант отметать, как расстрел прямо в камере, в комнате в этой, то есть... Придут, двери откроют и расстреляют, не дав за порог выйти... Или просто пару гранат бросят... А потом ищи, кто гранаты бросил...

– А часовой?

– Часовой? – не понял Умар. – Что – часовой?

– Часовой им помешает...

– Если они целую колонну не пожалели, чтобы выпутаться, неужели они одного часового пощадят... Часовой будет лежать распластанным на земле раньше, чем они дверь откроют... Вот теперь нам следует думать, что они выберут... Какой вариант их больше устроит?.. И ориентироваться, уже исходя из этого...

– А что толку ориентироваться, – возразил Завгат. – Откроют дверь и бросят... И ничего сделать не успеешь...

– Успею, – возразил Умар. – Я успел бы, еще когда они в первый раз приходили, когда свинину принесли...

Мовлади издал горлом какие-то звуки, напоминающие позывы к рвоте.

– Как? – не унимался Завгат. – Как это сделать? Я сейчас же это сделаю... Я жить хочу и что угодно сделаю, чтобы жить!

– Просто. Они замок открывают, потом металлическую полосу-накладку снимают. А сами рядом стоят... Если ногой хорошенько по двери врезать, она распахнется и их здорово стукнет... Если кто с оружием впереди, для него Лонг Гиан есть... Одним ударом голову раскрошит... Астамир!..

Астамир встал и сделал резкое движение рукой. Лонг Гиан глухо ударил в стену, прорубив штукатурку до кирпичной основы.

– Голову точно проломлю... – сказал Астамир.

– И смять остальных, пока оружие не подняли...

– Идет кто-то... – сказал Астамир. – Четыре человека...

– Ужин несут... – догадался Умар. – Надо хорошо подкрепиться, потому что неизвестно, когда в следующий раз перепадет... Всем, в том числе и Мовлади...

Мовлади на это в очередной раз издал не очень приятные горловые звуки...

– Может, сейчас? – спросил Завгат, поднимаясь.

– Это спецназ ГРУ... Они грамотно входят... – заметил Умар. – К тому же рано еще... Нам темнота нужна, иначе далеко не уйдем...

Дверь открылась. Два автоматчика спецназа ГРУ держали стволы поднятыми. Третий, безоружный, держал в руках два термоса. Рядом стоял офицер.

– Заноси... – сказал офицер. – Покорми сирот...

– Почему сирот, старший лейтенант? – спросил Умар. – У некоторых из нас еще родители живы и здоровы...

– Ваш эмир убит... Байсаров... Прямое попадание из «РПГ-7»... Ничего от него практически не осталось...

– Кто его? – спросил Астамир. – Ваши?

– Ваши... «Кадыровцы»...

– Эти могли просто голову отрезать, потом на гранатомет списать... Не первый случай...


2. РЕШЕНИЕ СУЩЕСТВУЕТ

– Вам, вижу, мой вопрос не по душе, – сказал Раскатов, глядя на офицеров.

– Вопрос как вопрос, товарищ полковник, и мы вполне в состоянии ваши чувства понять, – ответил Тихонов. – Только не знаем даже, что сказать...

– В первую очередь следует в рапорте отметить, что он вас спас, – подсказал Макаров. – И копию рапорта переслать в республиканскую прокуратуру. И обязательно проследить, чтобы он вошел в материалы уголовного дела... За одно это ему могут пару лет скостить... Кстати, пока вы спали, пришло сообщение от «кадыровцев». Мовсар Байсаров уничтожен при попытке покинуть село во время «зачистки»... Причем погиб страшно... Прямое попадание из гранатомета... На куски разорвало...

– Пленным сообщили?

– Я сказал... – Рубашкин себе водки налил. Кроме полковника, здесь все себе наливали сами по причине наличия только одной кружки. – Когда ужин им относил...

– И как отреагировали?

– Считают, что «кадыровцы» голову Байсарову отрезали и сваливают все на гранатомет... Это похоже на правду. Такая практика, говорят, уже имела место...

Раскатов только головой кивал в такт своим мыслям...

– Я о чем говорю, – продолжил майор Макаров. – Теперь им можно все списать на Байсарова... По крайней мере, многое... Тиран, не отпускал, заставлял одного следить за другим, согласно ментовской привычке... Угрожал тем, кто рискнет его покинуть, расправой с близкими людьми. Это тоже случалось... Байсарову теперь все равно, а им это тоже несколько лет срока убавит... Такая практика была... И многие из самых подлых бандитов таким образом выпутывались... Тут главное, чтобы они сговориться успели и давали одинаковые показания. Только тогда им поверят. Иначе поймут...

– Практика хорошая, только я очень сомневаюсь, что Умар Атагиев пойдет на такое, – возразил полковник Раскатов. – Он горец, воин, ему умереть легче, чем оклеветать... И уж никак он не захочет, чтобы его подлецом считали... Бандит бандиту тоже рознь... Похоже, и сын у него такой же... Относительно остальных я рассуждать не берусь, поскольку с остальными не общался... Можно, конечно, попробовать это предложить, но есть у меня большие сомнения...

– Собирался же он, как сам сказал, оклеветать «кладовщиков»... – заметил Рубашкин.

– «Кладовщики» – враги. Оклеветать врага и тем самым нанести им урон – это дело чести, это вопрос продолжения борьбы... Только и это совсем не в характере Атагиева...

– Он же сам вам, товарищ полковник, сказал... – напомнил Рубашкин.

– Вот это и вызывает у меня сомнение, – полковник никак не мог уловить ускользающую мысль. – Мне больше не наливать. Хочу голову свежую иметь. Какие они вообще могут дать показания против «кладовщиков»?

– Могут показать, что получали провиант прямо со склада.

– Серьезные обвинения... А если все же Атагиев правду говорил в первом случае, а во втором заметал следы своей горячности?

– То есть расстрел колонны произошел по «заказу» этих самых «кладовщиков»? – уточнил майор Макаров.

– Да.

– И что тогда?

– Тогда нам следует из двух вариантов выбрать наиболее подходящий...

– Каких вариантов? – майор не понял.

– Двух вариантов, согласно которым Умар Атагиев отказался от своего мнения...

– Так... И что вы предполагаете? – Макаров словно бы насторожился, сам начиная понимать суть предположений майора.

– Первый вариант. Умару самому стало стыдно, что он сдал «подельников», и он отказался только поэтому. В пользу этого варианта может быть возможное давление со стороны других бандитов, которые с «кладовщиками», как я предполагаю, могут быть дружны. Слабые стороны этого варианта... Умар Атагиев всех «кладовщиков» не любит и не имеет причины быть им за что-то благодарным, иначе он даже в порыве горячности не стал бы сваливать на них вину... Кроме того, я повторяю, Умар не тот человек, который считает клевету достойным мужчины оружием... Сознаться в клевете – это легче, чем оклеветать в действительности. Сознаться – это только возможность взять свои слова назад...

– Понятно... – согласился старший лейтенант Тихонов. – Он себя при поимке достойно вел. Как мужчина... Мне он тоже показался таким, как вы, товарищ полковник, говорите... Натура просматривается четко, врагом подобного человека иметь не хочется, но он может быть хорошим другом. Я только не понимаю вашего стремления добавить нам нового врага...

– Об этом потом. Сейчас я продолжу... Второй вариант развития событий... Второй вариант предполагает, что между арестом Умара Атагиева и нашим приходом, когда он отказался от своих слов, произошло нечто, что заставило его отказаться от своих предыдущих слов. Это может быть и первым вариантом, когда на Умара подействовали слова других членов банды, но может быть и что-то другое. Что?

– Только посещение арестованных самими «кладовщиками», – предположил майор Макаров. – Майор Ласкин и капитан Прядунько приносили свиную тушенку, которую решился попробовать только один из бандитов... Я не думаю, что тушенка в самом деле была отравлена, а просроченный срок использования ничего не решает. Такой тушенкой в действительности кормят солдат повсеместно. И ничего, армию еще полностью не вытравили... Но что-то пообещать Ласкин с Прядунько могли... Что-то такое, что кардинально изменило ситуацию... Вопрос – что? Но на этот вопрос напрашивается только один логичный ответ – свободу...

– Мне такое развитие событий кажется наиболее правдоподобным, – согласился Василий Константинович. – По крайней мере, многократно более правдоподобным, чем первый. Этот больше отвечает характеру Умара Атагиева. Не тот он человек, которого легко уговорить отказаться от своих убеждений. Но, чтобы Умар отказался от своих слов, необходима важная причина, такая, например, как сохранение жизни и свободы ему и его собратьям, в том числе и его сыну... Горцы свободой дорожат так же, как жизнью, может быть, самые гордые из них – в равной степени...

– С этим не согласиться нельзя, – кивнул Макаров. – Но здесь же и попутные вопросы возникают. И не менее сложные... Для разрешения они, может быть, и не сложные, но психологически даже весьма... И потому требуют точно выверенного логического решения.

– Какие вопросы, товарищ майор? – спросил Рубашкин. – Здесь все предельно ясно... Необходимо только выяснить способ...

– Если тебе ясно, – довольно жестко сказал полковник, который, видимо, как и майор, вопросы ясно читал, – то скажи мне, что будет с «кладовщиками», если пленники сбегут, а завтра уже снова попадутся нам в руки?

– Мне сегодня уже много вопросов задавали по поводу нашего контактирования со спутником космической разведки, – сообщил Макаров. – И я даже не просто допускаю, я уверен, что майор Ласкин и капитан Прядунько уже многократно об этом спутнике слышали. А что такое слухи, я думаю, объяснять не надо. Когда событие переходит в разряд слухов, оно обрастает фантастическими подробностями. И этим фантастическим подробностям охотно верят, потому что результат деятельности – захват банды! – налицо. В такой ситуации Ласкин с Прядунько должны считать, что уже завтра вся банда будет снова сидеть в той же комнате, только уже под охраной спецназа ГРУ, поскольку предыдущий караул показал свою малую эффективность... И тогда уже доступа к бандитам не будет... Но найдется человек из прокуратуры или из следственного комитета, который задаст резонный вопрос – как осуществлялся побег, кто помогал? И какой смысл бандитам отпираться? Они сразу сдадут «кладовщиков», и если раньше те имели возможность не согласиться с обвинениями боевиков в свой адрес и перевести дело в сферу расследования сговора, то теперь они такой возможности лишатся, потому что явно будет просматриваться заинтересованность в отсутствии таких свидетелей.

– Закон детективного жанра чего требует? – спросил Тихонов. – В данной ситуации решением всех проблем для «кладовщиков» выглядит смерть бандитов. Это уже будет кардинальным средством, против которого ни один следователь не найдет, что возразить. Нет свидетелей, нет и дела... А недостача продуктов на складе – уничтожили вместе с автомобильной колонной. Остатки боевики и местные мародеры растащили... Здесь в какое село ни ткни пальцем – сплошь из голодных мародеров состоит... Вот и все уголовное дело. Останется только наш вариант, который местное командование сильно желает замять... Но это – пустяк.

Тихонова как раз последнее интересовало больше всего, поскольку он в этом деле принимал непосредственное участие, и старшему лейтенанту жалко было затраченных сил, если эти траты окажутся пустыми...

– Я тоже об этом говорю, – согласился Василий Константинович. – Более того, я еще добавил бы, что Атагиев сам способен эту ситуацию просчитать и, возможно, понимает, что им готовят «кладовщики».

– И я об этом же, – добавил Серей Вячеславович.

Говорили они, конечно, не о деле старшего лейтенанта Тихонова, а о вероятности уничтожения остатков банды эмира Мовсара Байсарова. Причем уничтожении предательском, которое им всем претило.

– Уничтожат. А кому тогда достанется завтрак, который я заказал? – подал легкомысленную реплику старший лейтенант Рубашкин.

– Сам съешь, – посоветовал Тихонов. – Всего-то шесть порций.

– Надо их выручать, – подвел итог Раскатов. – Я не могу позволить так вот убить Умара... Понимаете меня, нет?

Ему никто не ответил.

* * *

Молчание длилось долго.

– Мне вообще эта ситуация кажется несколько странной, – наконец Макаров позволил себе даже усмехнуться. – Мы месяц потратили на поиски логовища эмира Байсарова, и в итоге не только с помощью управления космической разведки, но и в итоге своих поисков, произведенных старшим лейтенантом Тихоновым, банду, можно сказать, ликвидировали, как боевую единицу. А что теперь обсуждаем? А теперь обсуждаем вопрос о том, как вернуть бандитам прежний статус, что ли? Не совсем понятно...

– Не о банде речь. Бандой она была, когда имела оружие, когда воевала против нас. Сейчас это только группа арестованных, – возразил Василий Константинович. – Кроме того, с чего вдруг ты, Сергей Вячеславович, так меня понял? Разве я предложил освободить банду? Я предложил только не допустить ее физического уничтожения, поскольку все боевики являются важными свидетелями. Я могу сказать честно... Я бы лично отпустил Умара Атагиева даже с сыном только под одно честное слово...

– Под какое слово? – не понял старший лейтенант Рубашкин. – Что он должен вам пообещать, товарищ полковник?

– Естественно, не сдаться властям в другом месте... Тогда освобождение не имело бы смысла... Я бы отпустил Умара под обещание уехать куда-нибудь и больше не участвовать ни в каких бандформированиях, не брать в руки оружия... Я слишком хорошо знаю Атагиева и слишком его уважаю, чтобы не поверить его слову. И уверен, что он именно так поступит, как сказал.

Полковник поочередно посмотрел на каждого из присутствующих.

– Сына его, товарищ полковник, вы тоже хорошо знаете? – поинтересовался старший лейтенант Тихонов. – И за Астамира Атагиева так же можете поручиться, как за Атагиева Умара?

– Я еще раз повторяю, что мне будет достаточно слова Умара. Он в состоянии за своего сына отвечать. И сын отца тоже позорить не будет, нарушая родительское слово. Мне показалось, что у них именно такие отношения.

– Вы же их слишком мало знаете... – заметил Макаров.

– Я знаю Умара... И знаю, как он мог воспитать сына. Без других вариантов. Только в одном духе... Они настоящие горцы. И слово для них значит очень много.

– Может быть, – неожиданно согласился майор. – Я не сомневаюсь в слове товарища полковника, то есть в слове Умара Атагиева, основываясь только на уверенности товарища полковника. Я за последние годы, признаюсь, разных чеченцев встречал. В том числе и таких, каким Умар, по вашим, товарищ полковник, словам, является. И я даже близок к тому, чтобы согласиться с каким-то вашим вариантом, которого пока не услышал. Но как сделать так, чтобы ушли только отец с сыном и оставили остальных там, под арестом? Человек, которого вы нам обрисовали, тем более если он сам предполагает покушение на жизнь своих лесных собратьев, не оставит их в трудную минуту.

– Тем более что теперь, после смерти Байсарова, он среди них является старшим, – заметил Тихонов. – К нему и при Байсарове прислушивались больше, чем к эмиру...

– Это точно... – добавил Рубашкин.

– Откуда вы знаете? – спросил Василий Константинович слегка раздраженно.

– Мы же месяц их разрабатывали, товарищ полковник... – объяснил Тихонов. – Мы все собирали, что можно... Мы даже знаем, где находится могила жены и дочерей Умара Атагиева... Раз в год отец с младшим сыном обязательно туда ездят... Мы даже возможность их захвата там прорабатывали, но ждать пришлось бы долго...

– А что с ними случилось? – полковник был не в курсе судьбы своего старого знакомого в последние годы.

– Они погибли дома... Артиллерийский снаряд... Еще в разгар первой чеченской... Тогда Умар с сыном сильно озверели, но потом, со временем, поутихли...

– Поутихли потому, что боль притупилась... – напомнил майор Макаров. – А отчаяние Умара в те времена мы все вполне понимаем... Здесь трудно быть обвинителем...

– Я бы попробовал уговорить его, если вы поможете остальным... Умар уйдет, если ему гарантируют безопасность других боевиков. Надежный человек гарантирует... Майор Макаров... Более того, я сейчас предполагаю, что Умар со своими бандитами уже замыслил побег. Он не может не понять ситуацию. Слишком опытен... И я своими действиями могу его планы нарушить... Но он выслушает меня и уйдет... Я знаю...

Макаров задумался.

– А как я могу гарантировать ему сохранение жизни остатков банды, если я не имею возможности даже выставить пост у дверей? Брать на себя такие обязательства, это прыгать выше своей головы. Мне очень трудно договариваться с начальником караула и с каждым разом договариваться становится все труднее и труднее. Я даже не могу дать гарантию, что, если «кладовщики» задумали какую-то пакость, они не вовлекли в свои мероприятия начальника караула... Я ни на кого здесь, в батальоне, не могу надеяться, в том числе и на комбата. Только на своих офицеров и солдат. Кстати, насчет комбата... По приказанию командира полка он недавно писал представление к какой-то награде майора Ласкина. Поскольку полковые склады находятся на территории батальона, представление писал не сам командир полка, а подполковник Расько.

– Значит, если мы не вмешаемся, – сказал старший лейтенант Тихонов, – то Ласкин еще и о своих героических буднях будет внукам рассказывать. И в школу какую-нибудь его пригласят, и он будет там расписывать, что награжден за уничтожение банды Мовсара Байсарова. Для меня, товарищ майор, это слишком... Что ж вы раньше не сказали, я бы тогда повторил сеанс собеседования с «кладовщиками»... И провел бы его более основательно...

– Тогда майор Ласкин, получив перелом носа и ушиб мягкого места, лег бы в госпиталь и в дополнение к боевой награде считался бы раненым во время боевых действий... – обрадовал коллегу Рубашкин. – Так что лучше побереги руки для других дел... Ласкина следует просто сажать, и надолго...

– Лучше бы навсегда... – согласился Тихонов.

– Но посадить его не удастся, если боевики Мовсара Байсарова погибнут, – добавил полковник Раскатов почти торжественно, поскольку старшие лейтенанты сами подвели его к этому выводу, и не согласиться с ним не смог бы даже майор Макаров.

Но Сергей Вячеславович сам только что говорил, что он «созрел» для решения. При этом все понимали, насколько их действия могут быть рискованными. О чем Макаров сразу и сказал:

– Если что, получим мы по шапке... Мало никому не покажется.

Полковник Раскатов эти слова принял как согласие и тут же дал гарантию:

– Я буду действовать в одиночестве. Вы за мои действия, разумеется, никакой ответственности не несете. Ваша задача простая – обеспечить безопасность остальным, поскольку я должен буду гарантировать эту безопасность Умару.

И даже сам почувствовал, как чуть-чуть начал ломаться его голос от ощущения собственного великодушного героизма. Это, впрочем, заставило полковника больше ничего не говорить, но отнюдь не вызвало желания отказаться от затеи.

– А как просто взять и выполнить эту задачу? – не понял Макаров.

– Соображайте, – предложил полковник. – На то у вас и погоны на плечах.

– Я, собственно, уже сообразил, – сказал старший лейтенант Рубашкин. – Все и в самом деле просто, следовательно, и гениально.

Майор Макаров хмыкнул:

– Тогда и выкладывай, гений.

– Охраняется только складская территория. Правильно?

– Правильно, – подтвердил Макаров. – Но это мы и без тебя, кажется, знали. Я еще до армии откуда-то знал, что все складские помещения должны охраняться...

– Двери помещения выходят на эту территорию...

Полковник не вытерпел:

– Говори конкретнее, не тяни!

– Сама складская территория отгорожена не забором, а только низким штакетником...

– Понял, – на лету подхватил мысль Макаров. – Выставляем усиленный пост около штакетника, с тем, чтобы нам было видно двери... Никто без пригляда не войдет...

– Кроме меня, – заметил Василий Константинович.

– А вы, товарищ полковник, должны туда пожаловать до выставления поста, – категорично заявил Макаров. – Иначе нам могут предъявить серьезные претензии... И вообще, лучше не посвящать солдат в суть задания. У них задание свое, у нас свое... Мало ли кто поболтать захочет. Такое тоже случается... Слухи ни вам, ни нам не помогут...

– Да, пожалуй, – согласился Раскатов. – Мне же необходимо не только к двери подойти, мне необходимо еще и ключ у часового взять...

– Это вот как раз тот вопрос, который меня смущает. – Майор понимал, как непросто будет полковнику действовать, и хотел бы заранее все обсудить, чтобы по возможности подсказать и исправить. – Каким образом?

– Я думаю, от одного удара часовой не умрет... Бить буду аккуратно... Просто на отключку. Часовой, думаю, отлежится... Для солдат госпиталь – это отдых... Потом ключ верну, чтобы не сразу хватились.

– А вот этого-то как раз и не надо. Пусть Атагиевы убегают быстрее, а ключ надо у себя оставить... Потом откроем отмычкой, если будет необходимость... Не надо никому ключ доверять. Рискованно... В любом случае замок, который не открывается, это – задержка и возможность для нас вмешаться.

– Хорошо. – Раскатов согласился. – Но мне нужна подсказка. Куда они должны бежать? Оружия, естественно, у них не будет. Надо бежать туда, где на часового не нарвутся.

– Забор позади гаража... Там часовых не бывает. Наверное, единственное место, где почему-то нет часовых.

– Гараж... – вспомнился вдруг полковнику сам гараж, и люди там работающие, и металлические шкафчики для спецовки...

– Что – гараж? – не понял Макаров.

– Нет... Это я для себя отмечаю... Вариант маскировки... В гараже есть во что переодеться... Там дежурный сидит?

– Конторка сбоку.

– Гараж на ночь закрывается?

– Конечно.

– Отмычка мне нужна?

– Вы куда-то ехать собрались?

– Я же сказал – только переодеться.

– Товарищ полковник, давайте без сюрпризов, – категорично заявил Макаров. – Мы должны знать, как все будет происходить.

– В гараже я видел шкафчик. Там спецовка. Чистая, черная, и даже шапочка черная. Как раз для ночи... Из шапочки я в два движения сделаю маску «ночь»... В этой спецовке на себя похож буду мало и вообще мало буду похож на спецназовца.

– Есть отмычка. Выделим. Лучше Рубашкин вам откроет заранее. Какой бокс?

– Правый, где БТР стоит.

– Можете считать, что с наступлением темноты он уже открыт, – сказал старший лейтенант Рубашкин.

– Что дальше? – спросил Макаров.

– Подбираюсь к часовому. Блокирую его... Выпускаю Умара с Астамиром. Добегаю с ними до гаража. Они через забор, я в гараж, переодеваюсь в свое... И в казарму.

– Сразу после этого заступает на пост старший лейтенант Тихонов. С собой берет десять человек. Этого хватит.

– Можно людей готовить? – спросил старший лейтенант.

– Иди... – распорядился майор.

– Стемнеет скоро, – заметил Рубашкин. – Я тоже пойду. Моего возвращения можно не ждать, товарищ полковник. Три минуты после меня, и можете выходить...

ГЛАВА 3
1. ПОДГОТОВКА К ПОБЕГУ

– Совсем у меня нервы никуда стали, – пожаловался Завгат. – Обычное ведь, кажется, дело, ничего особенного, ничего страшного, и потяжелее операции, помнится, бывали, а никогда не нервничал... А сейчас вот что-то нервничаю...

– Это только потому, что твой лучший друг Мовлади почти всю свинину съел и с тобой не поделился, – заметил Беслан.

Беслан перестал бы быть самим собой, если бы не встревал везде со своими колкостями, но колкости его, как правило, были направлены против тех, кто ответить не мог. Когда днем смирный и тихий в жизни Мовлади возмутился с неожиданной резкостью, Беслан не ответил, не рискуя обострять ситуацию. Мало ли, у кого какая истерика может случиться. С истеричными людьми иметь дело никому не нравится...

Завгат и Мовлади на самом деле дружили, и часто их можно было увидеть сидящими в стороне и разговаривающими о чем-то своем, что, впрочем, никого не удивляло, поскольку Завгат и Мовлади на одной улице выросли и были ровесниками. Другие в джамаате были сильнее друг от друга отдалены, и каждый жил своей жизнью, не слишком желая посвящать в нее посторонних.

Беслан ждал ответа, поглядывая на Мовлади. Но Мовлади сейчас не хотел говорить. Он смирно сидел, прислонившись спиной к стене, и глаза закрыл. Наверное, он не слишком хорошо себя чувствовал после ужина, который Умар заставил все-таки его съесть. Время от времени на Мовлади нападала икота, которую он «заливал» густым киселем из термоса. Несколько раз кисель ему приносил Завгат.

– А мне хочется, чтобы побыстрее все закончилось... Или хотя бы началось быстрее... – сказал Анзор. – Я вообще никогда ждать не любил... С самого детства... Хотелось все и сразу... Из-за того часто в лоб получал... Сейчас сижу и думаю – пусть и в лоб, но побыстрее бы...

– Ну-ну... Бывает так в лоб накатят, что не только свою торопливость, мать родную забудешь, – Беслан и здесь не удержался.

Сам Умар Атагиев при всей своей природной горячности восточного человека, как и многие восточные воины, отличался еще и удивительным хладнокровием. Он вообще не помнил, что такое лихорадочное ожидание или смятение мыслей перед началом какого-то важного и большого действия. И потому чужое волнение для него было непонятно. Похоже, Астамир унаследовал отцовские черты характера, и Умар не видел, чтобы сын когда-то проявлял недостойное мужчины волнение. И сейчас сын тоже просто и спокойно, даже с некоторой величественностью, сидел в середине комнаты, не разваливаясь в небрежной позе, не прикасаясь к стене. Сидел и невозмутимо ждал, когда что-то начнется.

– Пока не стемнело, смотрите все сюда, – сказал Умар, даже не спросивший общего разрешения на то, чтобы командовать. После смерти Мовсара право командования у Умара никто не мог бы оспорить. И сейчас Умар просто думал, прикидывал в уме возможности каждого и каждому подбирал подходящую роль. И потому теперь надо было сказать, кому как себя вести в критический момент. Так вообще-то и при Мовсаре было. Наверное, все в джамаате знали, что в делах военных негласно всегда командует старший Атагиев. У Атагиева обычно все получалось, и потому ему верили.

Головы повернулись в сторону Умара. Даже Мовлади открыл глаза.

– Позицию занимаем по команде... Боевую позицию... Это значит, что никому не расслабляться. Команду дает Астамир, который слушает у двери. Не из комнаты, а у двери... – Умар палец восклицательным знаком поднял, показывая сыну, что последние слова очень важны. – Уже в два часа к двери подходишь и начинаешь слушать. Сразу старайся разобрать, сколько человек идет. Чтобы не ошибиться. Как только Астамир даст команду, все к двери выходим. Без звука выходим. Любое неуклюжее движение, любой посторонний звук означает для всех смерть. Выходим тихо к двери... Завгат у нас самый тяжелый... У него ноги, как у слона. Завгат впереди становится. За его спиной никого, чтобы разбежаться мог. Значит, сразу смотри, Завгат, сколько тебе шагов для разбега требуется... Три шага, четыре шага... Примеряйся... Остальные распределяются вокруг, по бокам... Повторяю. Не мешать разбегу Завгата, потому что удар должен быть сильным и резким... От первого удара многое зависит... По бокам стоим... Слушаем, ждем... Тебе, Завгат, особенно слушать надо. И мою команду жди. Сначала замок откроют... Замок не смазан, он скрипит, лязгает. Все услышите. Здесь важно момент поймать... Я его поймаю. После замка момент наступит. Снимут металлическую накладку. Она еще сильнее замка лязгает. Потом ее на землю поставят. Это и есть момент. Когда приходили «кладовщики», слышно было, как ставили накладку. Рука у кого-то неосторожная... Когда приходили спецназовцы, как ставят – было не слышно. Вообще ничего не было слышно... Они все тихо делают. Поэтому на слух не полагайтесь, а мою команду ждите. Я скажу. Сразу по команде Завгат бежит и бьет ногой между дверьми, чтобы обе створки распахнулись. Все остальные на старте. Одновременно с Завгатом никому не двигаться, потому что увидеть не успеете противника. Двери распахнулись, и – все вперед. Когда сойдешься, оружие уже не помогает... Астамир, ты сразу у двери стоишь... Лонг Гиан наготове. Бьешь в прыжке первого, кого увидишь с оружием. Нам надо оружие захватить. Захватишь, не стрелять. Шум поднимать нельзя. Нам еще уйти надо... Это всех касается. Не шуметь.

– Куда бежать будем? – спросил Беслан. – Как бы в «караулку» не прискакать...

– Я там посмотрю. Я не знаю еще, куда бежать, но все военные городки строились по одному принципу. Я во многих бывал. Сориентируюсь. На складах часовые. Туда бежать не надо. Рядом с нами – казарма, ее обегаем. Остальное я посмотрю.

– Хорошо бы машину захватить... Или бронетранспортер, – сказал Анзор.

– Зачем, чтобы за нами сразу погоня двинулась? – не согласился Умар. Нам за забор надо, и в «зеленку»... Там следы не скоро найдут. Вот пока все. Обдумайте, приготовьтесь. Можете поспать до начала. У кого нервы хорошие, уснет... Кто не уснет – сам виноват.

Умар поднял руку и посмотрел на часы, повернув циферблат в сторону окна. Часы спецназовцы ни у кого не отобрали. Это боевики в первую очередь снимают с пленников часы. И хорошо, что не забрали...

– Скоро совсем стемнеет. Отдыхайте, время у нас еще есть.

* * *

Конечно, хорошее качество – устойчивая нервная система. И Умар всегда считал свою нервную систему устойчивой. И сейчас он лег рядом с сыном, глаза закрыл и честно попытался уснуть, хорошо зная, что проснется вовремя. Так всегда бывало, когда Умар давал себе задание. Мысленно говорил, что необходимо через час встать, и ровно через час организм будил его.

Но в этот раз уснуть он не мог, хотя и прошлую ночь не спал, и днем только несколько раз устраивался на голом полу, брезгуя матрацами, и немного дремал. Но, видимо, организм настроился уже на бодрствование, и сон никак к Умару не шел. Рядом спокойно посапывал сын. По ритму его дыхания Умар вполне точно мог сказать, спит Астамир или просто лежит с закрытыми глазами. Сейчас он спал. Хороший признак... Спать в такой ситуации может только человек, полностью в себе уверенный. Значит, Астамир уверен... Правда, здесь еще и уверенность в отце присутствует. Он отцу верит и потому в себе уверен. Как-то будет, когда он без отца останется... Умирать Умар не спешил, но справедливо отдавал себе отчет в том, что он не вечен и когда-нибудь оставит Астамира без своего влияния и своей помощи. Хорошо, если сын к тому времени сумеет стать самостоятельным человеком и адаптируется к новой жизни, в которую его собирается увезти отец...

Он увезет... Неизвестно, как бы что сложилось, если бы не создался этот вынужденный вариант побега. По большому счету это даже не побег – это необходимость, средство к спасению своей жизни... Но спасение будет касаться и жизни оставшихся в живых бойцов джамаата. И не случись такого, даже если бы их всех и не уничтожили, судьба бы преподнесла им всем испытание следствием и тюрьмой. В тюрьме мало хорошего, и это всем известно. Но, как говорят знающие люди, в следствии хорошего еще меньше. После следствия и суда нервные и измотанные заключенные в тюрьму едут, как на отдых.

Правда, Умар не привык подолгу отдыхать... И он уверен, что не задержался бы в тюрьме надолго. Все равно судьба бы преподнесла какой-нибудь случай, и он убежал бы. Она всегда преподносит такие случаи, необходимо только иметь большое желание их увидеть и холодный ум, чтобы отличить действительный случай от обманного, потому что обманные тоже бывают. Но случаи приходят обязательно... Вот еще сегодня днем казалось, что никакого просвета на горизонте не просматривается, только суровые тучи все вокруг обложили. А сейчас уже побег просчитан и подготовлен. Дело осталось за малым – необходимо, чтобы убийцы пришли с желанием выполнить свою миссию... Остальное решится в скоротечной схватке, где успех гарантирован неожиданностью и резким напором. Как только дистанция двух-трех метров сокращается до контактной, вооруженный огнестрельным оружием человек теряет свое преимущество. Он и психологически надеется не на руки, ноги и голову, а на оружие, и потому руками, ногами и головой работает хуже. А безоружному больше не на что рассчитывать. И он действует тем, что у него есть. А уж если человек за свою жизнь борется, то отчаяние всегда дает ему преимущество. Отчаяние – сила мощнейшая. С отчаяния слабые люди подвиги совершают, с отчаяния худенькая женщина, отправившаяся с ребенком погулять в лес, оттаскивает упавшее и придавившее ребенка дерево, которое потом не могут оттащить десять здоровенных мужиков. Что может придать больше отчаяния, чем угроза жизни, причем угроза не такая, как в бою, когда можешь ты убить, а могут и тебя... Здесь приходят люди с намерением именно тебя, безоружного, уничтожить. И ты дерешься отчаянно... И именно потому ты победишь...

* * *

Отчего-то вдруг вспомнилось, как меньше суток назад его самого, вооруженного, без звука свалил и обезоружил с виду не очень сильный старший лейтенант спецназа ГРУ. Только один удар и нанес... И Умар, сильный, крепкий, опытный боец, свалился сразу, обессиленный и беспомощный...

Почему так произошло?

Только потому, что Умар не ждал нападения. Если бы он этого нападения ждал, он сумел бы, скорее всего, поставить блок и нанести ответный удар. Он сумел бы и оружие применить, и тревогу поднять, и тогда неизвестно еще, как повернулось бы все дело. Но неожиданность свалила Умара раньше, чем он смог хоть что-то предпринять. Один короткий удар, и силы кончились, и воздух в легких кончился, и ни руки, ни ноги не захотели обладателю сильного тела повиноваться...

И здесь все будет так же... Придут убийцы, готовые только к тому, чтобы уничтожить бойцов джамаата... Они не готовы к тому, что их самих будут уничтожать. И прежде чем начать сопротивляться, им следует ситуацию осмыслить и понять, что происходит. Не успеют они за те ничтожные доли секунды, что потребуются на преодоление двух-трех метров, осознать происходящее. И погибнут... Погибнут обязательно, потому что предателям и убийцам следует погибать. В этом правда, а правда всегда в итоге побеждает...

Когда Умар пошел по зову Джохара Дудаева, он уверен был, что идет за правдой. И это было правдой, пока Джохар был жив. Это было правдой его народа. Беда в том, что за правду не все шли драться, в основном дрались за свое благо, путая его с правдой. И потому все дело из правого превратилось в неправое, и потому оно полностью провалилось, и потому Умар с сыном и с другими бойцами джамаата сейчас здесь, под замком... Так было... Но сейчас правда на их стороне. Правда всегда лишена подлости и предательства. И она победит. Не может подлец долго править ситуацией. Не бывает такого. И «кладовщики» обречены на гибель. Умар уничтожит их, потому что не уверен, что их сможет уничтожить суд. Такие люди слишком скользкие, они всегда от правосудия ускользают... И уже не будет свидетелей, которые готовы указать на вину подлецов и предателей. Умар уведет своих людей, и никто из них не захочет добровольно вернуться и дать показания только ради того, чтобы отправить подлецов и убийц за решетку. Нет, их наказать следует сразу...

* * *

Мовлади тоже не спалось. Он встал и тихо начал ходить по комнате, время от времени за решетку поглядывая, на небо, которое только и было видно в это высоко расположенное окно. Небо чистое, уже темное, и вот-вот на нем звезды выступят. Значит, ночь приходит и приближается решающий час. Но что Мовлади не спится? Умар с открытыми глазами лежал и на тихого бойца джамаата смотрел, словно мысли его прочитать пытался. Мовлади никогда трусом не был. Да, он не умный человек, добродушный по характеру, не склонный к войне, но попав в ряды бойцов, уже не нашел в себе сил уйти. Мовлади в тюрьме пришлось бы, наверное, труднее, чем другим. В тюрьме слабости характера не прощают. А у Мовлади как раз характер слабый. И он нервничает. Наверное, не боится, но нервничает от ожидания. Это чем-то сродни предстартовому волнению спортсмена. Тот тоже перед стартом начинает нервничать, но, когда старт дан, все забывает и думает только об одном. Тут главное, не «перегореть». Но это случается обычно с неопытными. А у Мовлади за плечами больше пяти лет войны. Он ко всему уже привык. Но все равно почему-то нервничает...

Может быть, он вовсе и не из-за побега так беспокоится? Что такое этот побег – не слишком и сложная с боевой точки зрения операция. Главное, все указания выполнить в точности, и все будет в порядке. Но Мовлади думает, возможно, о том, что потом с ним будет... Думает и боится, потому что давно отвык от мирной жизни, к которой придется возвращаться...

Это будет трудным моментом для всех. Нужно будет не только «чистые» документы раздобыть, нужно будет где-то устроиться так, чтобы на тебя никакого подозрения не падало, нужно будет себя держать совсем иначе. Да и многое другое нужно будет предусмотреть. С бесхитростным характером Мовлади это сложно... Но он тоже сможет, подумалось Умару. Сможет, потому что бесхитростность иногда бывает сильнее самой изощренной хитрости. Хитрость все видят и подозревают, и с ней стараются бороться. А на бесхитростность внимания обращают меньше, и потому Мовлади тоже сумеет, наверное, устроить свою жизнь...

* * *

Отчего-то вспомнился старший лейтенант Раскатов... Нет, теперь уже не старший лейтенант, конечно, теперь уже не стоит так называть его. После того как он показал свое умение, после того как он нашел своих пленных и освободил их, более того, после того, как и Умара вместе с остальными в плен взял, он достоин того, чтобы стать полковником Раскатовым. Василий Константинович Раскатов, полковник спецназа ГРУ. Звучит... Может быть, и награду за операцию получит... За то, что победил того, кто самого Раскатова когда-то учил воевать. Там, в Афгане... Ну, не то чтобы учил, но кое-что подсказывал, потому что воевали рядом и встречались время от времени. На сколько он моложе самого Умара? Лет, кажется, на двенадцать... Разница в возрасте солидная. И было время у Раскатова, чтобы догнать и перегнать старшего товарища. Они были товарищами там, а Афгане... Конечно, они были товарищами, несмотря на разницу и в возрасте, и в званиях. Там все были товарищами...

Афган был хорошей школой. Русская поговорка – за одного битого двух небитых дают! – себя полностью оправдала. Научились воевать... Потом, правда, их старательно разучивали... Свое же правительство очень старалось разучить армию воевать... Но потом научились снова...

Столько лет прошло, но Умар с первого взгляда Раскатова узнал, несмотря на то что лоб у того был кровью залит... Или, скорее, наоборот... Именно благодаря этому узнал... Тогда, в первую их встречу, когда Раскатова пришлось тащить через незнакомое минное поле и искать проход самостоятельно, только в теории зная, что следует делать, тогда у него тоже был залит кровью лоб, и именно это совпадение заставило Умара взглянуть на пленного полковника пристальнее. И он узнал в полковнике старшего лейтенанта...

А что было бы, имей Умар память похуже? Или просто не обрати он внимания на этого человека. Ведь не на кого-то другого посмотрел, хотя их там пятеро было, а именно на этого... Почему? Кажется, привлекло внимание, как солдат вытаскивает из лежащего на боку бронетранспортера офицера. Офицер крупнее и тяжелее солдата, а тот тянет, корежится, пули кругом летят, а он тянет... Солдат думает, что БТР взорваться может... Внимание это привлекло, и потому взглянул... Подумал тогда, что этого офицера, наверное, солдаты любят... А оказалось, что он вообще из другой части, просто солдат такой жалостливый попался. Вот и посмотрел Умар на полковника. Если бы внимания не обратил, может быть, и полковник не посмотрел бы на него. Он ведь его не сразу узнал. И не узнал бы и дальше... И все было бы иначе...

Что было бы иначе? Были бы новые засады, было бы ожидание случая, который толкнет к окончанию своей личной войны? И долго бы ждать пришлось, когда случай заставит бросить оружие, и уйти, уехать, убежать, и отказаться от прошлой жизни...

Неправда это... Нельзя от прошлой жизни отказываться... Само появление рядом полковника Раскатова показывает, что прошлое никогда не отпускает. Шагнешь от него в сторону, сделаешь несколько быстрых шагов вперед, но не знаешь, где прошлое в настоящее время находится. А оно всегда рядом, и нельзя от него убежать... Да и как убегать, куда? От кого? От погибшей жены и дочерей? От чего? От земли, которая тебя вырастила? Трудно это... И все равно прошлое нагонит...

Если уж почти в одно время нагнало сначала встречей с Раскатовым, потом встречей с сыном Славы Макарова, которого Умар знал лучше, чем Раскатова... Оно догоняет... Уедут они с сыном в глубину России, уедут они в Сибирь или куда-то еще дальше, в Забайкалье, на Дальний Восток, на Камчатку... Время пройдет, а прошлое нагонит...

И что-то спросит... Или к суду призовет... И будет это суд высшей инстанции, решение которого обжаловать уже никому не дано...

Так стоит ли бежать так далеко? Так стоит ли бросать все, что так хорошо знаешь, что так любишь, к чему привязан? Наверное, и бежать не стоит, если высший суд тебя и там и здесь может догнать... Но и здесь, здесь жить невозможно...

Но как все-таки быть? И не один ведь остался на свете... Сын рядом... Как быть с собой, как с ним быть? Куда бежать... Зачем бежать...

* * *

А Мовлади все ходил и ходил... Наверное, даже не просто ходил, а метался...

Умар встал, глядя на Мовлади, словно предлагая ему рассказать о том, что его мучает. Гранатометчик посмотрел на старшего Атагиева, но не подошел и продолжил свое хождение по комнате. Если Мовлади не хочет говорить, то и не надо было бы его тревожить, но что-то заставило отставного майора ВДВ тихо задать вопрос:

– Что мучаешься? Что ходишь, как зверь в клетке...

– Зверь в клетке и есть... – отчего-то шепотом сказал Мовлади. И даже оглянулся, словно своего голоса опасался. – Как в зоопарке зверь... Маленьким был, в Волгоград мама меня возила... Был в зоопарке, смотрел на зверей, и мама пугала, что если буду себя плохо вести, она меня навсегда в клетку посадит... А я не о себе думал, я думал, если они из клетки вырвутся, убегут, как они жить смогут? И смогут ли... Сейчас сам чувствую себя в клетке...

– А где мы, не в клетке разве? – спросил Беслан, он тоже не спал. – В клетке и есть... Но скоро убежим, не переживай...

Как-то непривычно для себя, добро сказал.

– Это не клетка... Это так... – сказал глупенький Мовлади. – Вот убежим мы из клетки, из той, из большой, в которой все последние годы жили... Куда податься, как мне без клетки жить?.. Как жить, если не умею я иначе?.. Хожу и думаю... Думал раньше, что уеду далеко-далеко, где никто меня не знает, и новую жизнь начну... Ну, совсем новую... Совсем... Другим человеком стану... А сейчас представить не могу, как я без клетки буду? Как?..

Вот и глупенький Мовлади, оказывается, теми же мыслями живет, что и Умар... Для Умара клетка – прошлое, включая сегодняшний день. Для Мовлади клетка – почти вся его жизнь, с тех пор как от мамы убежал. У каждого какая-то своя клетка... Но клетка-то одна, только все видят ее и называют по-разному... Они все себя в эту клетку загнали, думая, что клетка – это свобода... Оказалось, что сильно ошибались...

И не умеют жить без клетки... И как без нее жить?..

* * *

– Умар...

Умару показалось, он узнал голос...

Глянул на окно, за которым уже совсем темно стало. Но, конечно, звали его не из-за окна. Обернулся и увидел, что дверь приоткрыта и кто-то стоит там, в более светлой, чем комната, уличной ночи. Стоит и зовет его...

Умар двинулся к двери...


2. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Как и договорились со старшим лейтенантом Рубашкиным, полковник Раскатов решил идти, не дожидаясь сигнала. Через три минуты после выхода старшего лейтенанта. Но у крыльца стояло много солдат, разговаривали, смеялись. Время до отбоя еще оставалось, и в душную казарму со свежего воздуха никто не спешил.

Постояв несколько секунд в дверях, полковник вернулся в канцелярию, снова открыл окно, посмотрел вокруг – не наблюдает ли кто за ним, и одним стремительным прыжком оказался на газоне. И тут же растворился в кустах.

Чтобы попасть к гаражу, минуя солдат у крыльца, полковнику пришлось сделать крюк. Он не желал, чтобы кто-то видел, как он уходит в ночь из казармы. Даже наоборот, хорошо было, что солдаты видели его вышедшим к двери и тут же вернувшимся в канцелярию. Не иначе, перед сном воздуха глотнул. Теперь два десятка человек, не кривя душой, подтвердят, что Раскатов был на месте...

А он тем временем прошел до окончания зарослей, но дальше метров пятьдесят предстояло пройти по открытому месту перед штабом батальона, во многих окнах которого горел еще свет. Рабочий день давно закончился. Этот свет могла зажечь и уборщица, моющая полы. Но полковник решил не рисковать и открытое место просто перебежал. В любом случае, увидят его идущим или бегущим, внимание он привлечет. Но времени для пересечения открытого пространства на скорости требуется меньше, следовательно, меньше вероятность, что его заметят.

Никто Василия Константиновича не окликнул. Снова скрывшись в кустах, он внимательно осмотрел все позади себя. Спокойно... Никого нет... Никто вслед не смотрит... И только после этого дальше двинулся.

Перед гаражом тоже открытое пространство, только открытое не полностью. Тут и полуразобранные машины стоят, и просто рамы без колес, но на бревенчатых подставках, и какие-то разбитые прицепы. Можно пройти, прячась, никому на глаза не показываясь. И из окна дежурной комнаты, где тоже свет горел, ворота не видно. Полковник не задерживался и сразу подошел к нужным воротам. Сами металлические ворота закрывались изнутри, а на замок закрывалась только калитка. Замок был открыт, но Рубашкина поблизости видно не было. Сняв замок и забрав его с собой, чтобы кто-то, проходя мимо, не запер, Василий Константинович шагнул в гараж. Там было темно. Низкие вытянутые окна и днем-то пропускали мало света, а уж ночью... Но расположение шкафчиков полковник хорошо помнил. А нужный ему шкафчик стоял вообще отдельно от других. И был без замка. Рука сразу нащупала спецовку. Переодеться было делом минуты. И свою одежду в шкафчик повесить... На полке, где и положено было ей быть, нашлась и шапка. Делать в темноте прорези для глаз было неразумно – еще сделаешь не там, и полковник быстро покинул гараж. Замок повесил на прежнее место. Кто не знает, подумает, что гараж закрыт.

Теперь снова в кусты. Там Раскатов достал нож и проделал все необходимые манипуляции с шапкой. Теперь – за дело...

Так же, по кустам, он обошел казарму мотострелков, обошел и пристройку, в которой содержались пленники, и почти десять минут потратил на то, чтобы высмотреть часового. Обнаружить его удалось только тогда, когда вспыхнула зажигалка и начал тлеть огонек сигареты. Вот, оказывается, как вредно нарушать устав караульной службы... Этого солдата научит в следующий раз не курить на посту...

Василий Константинович шел не пригибаясь, и даже не перебегал, а быстро шел. Прямо со спины часового. Тот ничего не слышал. И даже, наверное, не почувствовал удара по затылку. Ничего, пару дней в санчасти отлежится и на ноги встанет. Но курить на посту больше, хочется надеяться, не будет...

Раскатов быстро вытащил из автомата затвор и забросил его в кусты. Если даже часовой в себя придет не вовремя, то выстрелить не сможет. Здесь же, в трех шагах, под грибком, полковник увидел обыкновенный полевой телефонный аппарат прямой связи. Чтобы позвонить, следует крутануть ручку динамомашины. Пришлось и эту ручку выдернуть и выбросить. Теперь, сколько ни поднимай трубку, позвонить не сможешь. Но время терять тоже было нельзя, потому что неизвестно, когда пожалуют «кладовщики». Ключ от навесного замка висел рядом с телефонным аппаратом. Другого ключа не было. Не было ключей и в карманах часового. Естественным было предположить, что это и есть нужный ключ.

Так и оказалось. Замок полковник открывал осторожно, без звука. Точно так же снял накладку и отставил в сторону. И только после этого приоткрыл дверь и заглянул в помещение. Там было темно. Пленники разговаривали на чеченском языке. Не теряя даром времени, Василий Константинович позвал:

– Умар...

* * *

– Интересный маскарад... – сказал Умар, рассмотрев Василия Константиновича, так и не снявшего с головы вязаную шапочку, ставшую маской «ночь». – Я так понимаю, что ты пришел предложить мне свободу?

Он очень внимательно смотрел на полковника. И не просто внимательно, а как-то чуть свысока, но не из-за того, что ростом был чуть выше. Раскатов часто встречал подобный взгляд у властных чеченцев, но никогда прежде не замечал его у Умара. Это вообще было как бы несвойственно самому Умару. Тогда, понял Василий Константинович, это должно быть свойственно ситуации, в которой Умар оказался. И вообще что-то в голосе старшего Атагиева не понравилось Раскатову, и он сразу предположил возможные трудности с уговорами. Однако откуда такие трудности должны возникнуть, полковник догадывался. Не зря потратили время с парнями из отряда Макарова, разбирая ситуацию.

– Мне хотелось бы вернуть долг... И не хотелось бы, Умар, чтобы ты считал меня неблагодарным... Я очень благодарен тебе и чувствую себя неуютно из-за твоего пленения. Я хочу тебе помочь, я пришел отпустить тебя, сам видишь, в каком виде, и сам понимаешь, почему в таком виде. Хочу отпустить, но с одним условием...

Умар опять усмехнулся с несвойственным себе высокомерием.

– Условие твое я понимаю... Без этого и быть не может...

– Да... Не понять сложно... Ты должен слово дать, что прекратишь войну. Твою, личную войну. И сына уведешь. Куда угодно... Лучше подальше, где тебя никто не знает, – не наблюдая быстроты реакции на предложение, Раскатов решил, что пора торопить старого товарища. Времени и без того было много потеряно. – Но я вижу, что тебе не все нравится в моих намерениях... Может быть, объяснишь?

– Объясню... Это просто... Я не могу уйти один...

Раскатов сразу понял, о чем речь, но сделал вид, что говорит о другом.

– Ты можешь взять с собой сына, я же сказал...

Атагиев отрицательно покачал головой.

– Кроме сына, со мной четыре человека...

Он явно хотел отказаться от услуг полковника не просто, как можно было бы отказаться, а красиво и благородно, с оттенком героического эффекта, и не догадывался при этом, что полковник прекрасно понимает и его самого, и причины отказа.

– Это невозможно. Ты должен понимать... Я же не просил тебя отпустить меня тогда, у дороги, со старшим прапорщиком и солдатами...

– Там не я командовал.

– Здесь тоже не я командую.

Умар опять головой покачал:

– Нет. Я не могу бросить людей, которые на меня надеются...

Прозвучало это категорически. Должно быть, у отставного майора ВДВ был свой реальный план освобождения, – понял полковник. И он своим вмешательством грозится этот план разрушить. Попросту говоря, просто мешает побегу. Но время тянуть было нельзя...

– Я знаю... Тебя обещали освободить «кладовщики», – сказал Василий Константинович, умышленно вкладывая в фразу максимум презрения. – Какой ты наивный... Разве можно верить их слову... Они никогда не освободят ни одного из вас. Они просто хотят вас всех уничтожить. И вы, как дети неразумные, голову в ловушку суете.

Теперь уже и Умар догадался, что полковник знает больше, нежели он предполагал.

– С чего ты взял? – спросил он уже совсем другим тоном.

– Ты и сам это знаешь, – уверенно ответил Раскатов. – Им не нужны свидетели... Но просто так отпустить вас – это лишнюю статью заработать...

За дверью послышалось движение. Кто-то в помещении забеспокоился. Умар сунул туда голову и всмотрелся в темноту.

– Тихо сидите... Я разговариваю с другом...

Шум моментально смолк.

– Так что ты предлагаешь? – спросил Умар.

– Я тебе уже сказал...

– Я могу только вместе со всеми уйти...

– Они не уйдут... Их отправят под суд... Умар, поверь мне, и время не теряй...

– Не могу их бросить... Ты тоже понять должен...

Умар опять за свое взялся. Но эта игра Раскатову уже надоела.

– Не получится у тебя...

– Что не получится? – переспросил Умар и показал голосом легкое беспокойство.

Раскатов пошел ва-банк.

– Побег. Побег всей группой. Не получится.

– Ты не слишком ли много знаешь? – В голосе Умара даже раздражение проскользнуло. Совсем ненужное сейчас раздражение, но естественное, потому что, оказывается, намерения остатков джамаата читались спецназовцами, как с листа.

– «Кладовщики» не придут. Майор Макаров выставляет рядом свой пост. Отделение солдат. «Кладовщики» не рискнут прийти при них. Спецназ их просто перебьет...

– Ты это знаешь точно? – спросил Умар после долгой паузы.

– И потому тороплю тебя. Пост вот-вот появится... Макаров тоже не может ждать.

– И что тогда нам делать? – в голосе отставного майора послышалась даже несвойственная ему легкая растерянность. Так случается, когда рушатся хорошо продуманные и подготовленные планы, когда успех, в котором не сомневался, оказывается вовсе не успехом, а провальной попыткой, глупой «пустышкой»...

– Зови сына, и уходите... Только вдвоем, – категорично настаивал полковник.

– Ладно... Твоя взяла... – вздохнул Умар. – Но, как ты обещал прийти за своими солдатами, так и я обещаю прийти за своими.

– Как ты предлагал мне попробовать, так и я предлагаю тебе... Только это бесполезно. И еще... Астамир не должен знать, кто освободил его. Только ты. Я специально буду говорить с акцентом, чтобы он голос не узнал. Что ты никому не скажешь, я не сомневаюсь.

Умар, умеющий оценивать ситуацию быстро, опять сунул голову в дверь, и позвал:

– Астамир...

Астамир настороженно вышел за порог. Полковник тут же, не сомневаясь больше, наложил на двери металлическую полосу и навесил замок. И ключ повернуть не забыл...

– Уходим. Астамир, друг нам помогает. Он может выпустить только нас.

– А другие, отец? – замер Астамир в непонимании. – Их же без нас...

Умар понял, о чем беспокоится сын.

– Нет... Их не убьют... Полковник Раскатов знает, что готовилось убийство, и выставляет здесь свой пост и никого не подпустит. Он сам нас охраняет, и это проявление его благодарности... Нам надо торопиться, пока пост не выставили... Идем... Куда нам? – спросил Умар.

– За мной, – скомандовал Раскатов, умышленно добавляя в голос невнятный кавказский акцент. На Кавказе слишком много разных народов и языков, и разобрать акцент каждого отдельного человека бывает порой невозможно даже местному жителю. – Сначала кустами до гаража... Я покажу дорогу... Через забор переберетесь за гаражом... Там почти не бывает часовых... Сам я не знаю точно, и не было возможности проверить. Но мне именно так сказали. Хотя тоже посматривайте... Сначала проверьте... Я не знаю местных условий... Потом сразу в лес... И... Умар... Никто не должен знать... Это очень важно...

– Я понимаю... – согласился Умар и окинул взором окрестности. Но взор был не настороженный, скорее опытный, сразу определяющий места, наиболее вероятные для нахождения там противника. Это был взгляд бывалого воина.

Василий Константинович аккуратным шагом разведчика шел через кусты знакомой уже дорогой, в обход мест, где их могли заметить, в обход казармы и штаба и быстро оказался около гаража. Но и здесь следовало торопиться, потому что «кладовщики» могли прийти, а пост спецназа будет выставлен только после возвращения полковника. С одной стороны, ну и пусть расправились бы с боевиками... С другой, расправа будет не с боевиками, а со свидетелями... А свидетели необходимы...

– Вам туда... – показал Раскатов направление и только после этого перевел дыхание – его задача была выполнена.

Умар молча протянул руку. За отцом и сын обменялся с полковником рукопожатием.

– Я благодарен тебе... – сказал Астамир.

– Будет время, расплатишься... – Василий Константинович ответил почти грубо, хотя и слегка высокопарно. – Всем выпадает время платить...

* * *

Расставшись с освобожденными, Раскатов заспешил в гараж. Гаражный двор был по-прежнему пуст. Пройдя рядом со стеной, Василий Константинович сразу оказался у нужной калитки. Замок висел нетронутым. В боксе была все та же темнота, не помешавшая полковнику переодеться. Спецовка была возвращена на место, шапочка была подвернута так, чтобы не видно было прорези для глаз. И все аккуратно, даже в темноте... Только после этого Раскатов вышел из гаража. Он уже почти миновал открытое пространство перед штабом батальона, когда услышал за спиной стрельбу и резко остановился. Стреляли, как сразу определил полковник, там, куда Умар с сыном направились, уже за забором... Стреляли одновременно из трех автоматов, следовательно, это не мог быть часовой. Чуть кольнуло в груди – кроме как в Умара с Астамиром, стрелять было не в кого... По характеру очередей, быстро прервавшихся, можно было предположить и то, что сразу «положили» обоих, и то, что это была предупредительная стрельба...

Долго стоять на открытом месте Раскатов не стал и быстро прошел дальше, в кусты, где остановился и снова прислушался. Выстрелы подняли тревогу. Скоро из-за угла штаба выскочила группа солдат человек в десять и побежала за гараж. Но солдаты вернулись быстро, и еще через несколько минут уже два десятка солдат во главе с начальником караула бегом двинулись к воротам. За забором явно что-то произошло.

– Что случилось, товарищ полковник? – неожиданно раздался за спиной голос Рубашкина.

Лейтенант каким-то образом отыскал Раскатова в кустах и подошел совершенно неслышно.

– За забором стреляли...

– А Умар?

– Должен был там быть...

– Я возьму отделение и проверю.

Но не успел старший лейтенант уйти, как из-за забора раздались еще две короткие очереди. Караул, двинувшийся в обход, еще только покидал расположение батальона через проходную. Значит, за забором еще не все кончилось.

– Проверь, – послал Раскатов старшего лейтенанта. – Тихонов выступил?

– Наготове. Ждет вашего возвращения.

– Скажи, пусть выступает.

– Понял.

Полковник не обернулся сразу, привычный к тому, что распоряжения выполняются без задержки, но почему-то не услышал, как уходит Рубашкин. Тишину ничто не нарушало, и обернуться все же пришлось, чтобы поторопить старшего лейтенанта. Но того уже не было рядом. Передвигается, как привидение... И появляется, и исчезает без звука...

Из-за забора выстрелов больше не раздавалось. Вот-вот караул будет там и начнет разбираться. Василий Константинович, не покидая зарослей, двинулся к казарме спецназа, чтобы обойти ее и забраться в канцелярию через окно. Он не увидел, как покидал казарму Рубашкин, видел только, что куда-то в темноту торопливо уходит группа Тихонова. Раскатов уже собирался было за угол свернуть, когда издали едва слышно донесся звук разбиваемого стекла. Били по стеклу, видимо, несколько раз, потому что звон был долгим. И почти сразу за этим очень глухо раздалось четыре – один за другим – взрыва. По звуку полковник без труда понял, что гранаты рвались в помещении. Он понял все – свидетелей деятельности «кладовщиков» больше не было. Если ушли Умар с сыном, они единственные оставшиеся в живых. Но где их теперь искать?.. Они уедут далеко, как и просил их Раскатов, и уедут, вероятно, под чужими именами, по чужим документам, производство которых в Чечне процветает и дает хорошую прибыль подпольным дельцам.

Понимая, что он пока бессилен что-то предпринять, полковник все же обошел угол казармы, осмотрелся для проверки и быстро забрался в окно.

* * *

Полковник включил в канцелярии свет, глянул в зеркало и удовлетворился тем, что глаза у него по-прежнему были красными, словно бы слегка заспанными. Для большего эффекта он потер их дополнительно, взял полотенце и вышел в казарму.

Неподалеку с тремя сержантами стоял майор Макаров, ожидающий вестей от своих старших лейтенантов. Сержанты ждали приказов, которые мог отдать майор, если поступят соответствующие вести. Весь личный состав отряда был уже на ногах и мог выступить в течение пары минут.

– Что случилось? – спросил Раскатов, старательно исполняя роль заспанного человека.

– Где-то рядом стреляли... – ответил майор, и Василий Константинович увидел у него в глазах беспокойство. Значит, ситуация еще не под контролем.

– Сейчас... Я только умоюсь... Сон с лица сгоню...

Полковник прошел в умывальник, поплескал себе в лицо водой и насухо вытерся. Надел косынку, спрятанную в карман. Теперь, несмотря на красные глаза, вид уже вполне боевой. И только после этого вернулся к Макарову.

Майору докладывал что-то еще один сержант, видимо, только что вошедший. Когда Раскатов подошел, Макаров, уже выслушавший доклад, к нему повернулся:

– Неприятности, товарищ полковник...

– Докладывай.

– Сначала стреляли где-то за забором гаража. Гарнизонный караул отправился выяснять. Я в усиление выслал туда старшего лейтенанта Рубашкина с группой и направил на дополнительную охрану пленников вторую группу со старшим лейтенантом Тихоновым. Тихонов не успел. Кто-то разбил окна помещения, где пленников содержали, и забросал комнату гранатами. Спрятаться там было негде. Сейчас Тихонов пытается преследовать гранатометателей, как выяснит подробности, доложит.

– Действительно, большие неприятности. Понял, пойдем в канцелярию.

ГЛАВА 4
1. КТО ПОМОЖЕТ?

Как легко дышится, когда знаешь, что не закрыт на замок в грязной и вонючей комнате и что тебя вскоре ждет не менее грязная и, может быть, даже более вонючая камера и нудный следователь, а потом и мучительный суд. Никогда на свободе не думается о том, как, оказывается, легко и счастливо просто вот так – дышать... Дышать свободой, которую только что вернул себе... Не сам, пусть и с чужой помощью, но – свободу. И как много свобода для человека значит... Какое счастье быть и чувствовать себя свободным. Счастье, наверное, большее, чем чувствовать себя живым. И странно, что понимать это начинаешь только после того, как появляется возможность сравнить.

Умар легко смирился с тем, что он не смог вытащить из плена всех бойцов джамаата. Как бывший боевой офицер и опытный боевик, то есть человек, с войной во всех ее проявлениях связанный тесно, он хорошо понимал, что человек может только предполагать развитие событий, а события иногда развиваются по совершенно непредсказуемому сценарию, непонятно кем написанному. То же самое произошло и сейчас, когда все выверенные просчеты оказались ненужными только потому, что спецназовцы выставили свой караул. И несмотря на полную готовность всего джамаата к действию, действие не может состояться потому, что не рискнет действовать противная сторона – «кладовщики», а они на глазах у спецназовцев действовать, конечно же, не решатся...

Но все-таки хорошо, что Умар с Астамиром освободиться сумели. Значит, судьба не совсем еще отвернулась от них. Одно вот только покоя не давало – что не смог предупредить других, а сам исчез, сбежал, как они это понимают, как они должны это понять. Иными словами, спасаясь сам, бросил их на произвол судьбы. А объяснить было невозможно. При объяснении джамаат наверняка бы взбунтовался. Никто, находясь в предвзрывном отчаянии, уже не стал бы слушать Умара, никто не стал бы вникать в его доводы. Как никто не поверил бы в его обещание выручить их. Хотя точно так же, в подобной ситуации, и сам Умар не верил, что полковник Раскатов сумеет выручить своих пленных. Повторилась ситуация. Повторилась пока только наполовину, и теперь уже дело Умара повторить ее полностью...

Здесь еще одна тонкость существовала... Тонкость небольшая, но существенная... Раскатов начал требовать от Умара слова, что тот сложит оружие и уедет куда-нибудь далеко-далеко, где никто его не знает... Он и освобождал, как было недвусмысленно сказано, именно с этим условием. Но, если бы Умар слово дал, то он не смог бы ничего предпринять для помощи своим парням. И он даже предупредил Раскатова, что постарается освободить их. И как-то весь разговор скомкался, что Раскатов больше не требовал слова... Но где-то в воздухе витало ощущение, что слово уже дано. Если Умар согласился бежать, значит, он согласился и с условием полковника. Но в то же время и предупредил о своих будущих действиях, и с этим вроде бы полковник Раскатов тоже согласился...

* * *

Раскатов на прощание предупредил, чтобы Умар и Астамир были осторожны. Хотя за гаражом, кажется, и нет, как он сказал, часового, но точно, полковник человек здесь чужой, этого не знал и знать не мог. Он на чьи-то слова опирался. А у того человека могла быть или ложная, или просто устаревшая информация. Проверять всегда следует самому. Даже не одно наличие часового, а просто любую случайность... Все следует предусмотреть...

И потому, расставшись с полковником, тоже куда-то спешащим, отец с сыном стали проявлять обычную осторожность разведчиков. Они не бросились сразу перебираться через железобетонный забор, а решили сначала осмотреться. Сидя в кустах, они наблюдали за территорией. Долго наблюдали. Но никого не заметили. Здесь, как казалось, спрятаться было негде. Только после этого Умар с Астамиром вышли к самому забору, и, не сговариваясь, каждый отыскал щель и постарался через нее прослушать, что с той стороны происходит. Конечно, по большому счету Умар мог бы и на одного сына положиться. Тот слышит, как муха по стеклу ползает... Но Умару тоже необходимо было действие, чтобы вернуть себя в нормальное состояние. По крайней мере, ему так казалось. Может быть, вместо действия стоило бы просто взять автомат в руки. Но автомата им никто не приготовил, даже одного на двоих.

– Тишина... – сказал Умар, самостоятельно делая вывод.

– Разговор где-то... Шепчутся, что ли... Или просто далеко... Ветер не оттуда... Сбоку поддувает, относит... Иначе, я услышал бы...

– Ветру я приказать не могу, – сказал Умар с некоторым сожалением. – На каком языке они говорят?

Астамир снова ухо к щели приложил. Минуту с небольшим слушал, и отец в это время не смел пошевелиться, чтобы не помешать сыну случайным звуком.

– Слов не могу разобрать... Разговор, как фон... Кажется, русский, но утверждать не буду...

– Что за забором? Не знаешь?

– Мы только мимо проезжали, когда на склад добирались... – сказал Астамир. – Из машины много не увидишь... Сейчас... Попробую вспомнить...

Когда-то Умар сам занимался с сыном. Их в десантуре не обучали способности к «задней памяти». Умар однажды услышал от капитана Макарова, отца, как оказалось, нынешнего майора Макарова, про активизацию «задней памяти». Оказывается, спецназ ГРУ учили этому. Умар заинтересовался и стал расспрашивать. Конечно, полноценных тренировок не получилось, потому что такие тренировки проводятся в спецназе со специалистом-психотерапевтом. Такого найти было негде. И Умар занимался самостоятельно и кое-чего все же достиг. А потом и сына учил. Сейчас Астамир именно так пытался вспомнить...

– Вспоминай...

Астамир сосредоточенно опустил голову и глаза закрыл.

– Мы проехали мимо КПП... Мовсар наклонился, чтобы на ворота посмотреть... Сказал, что хорошо бы по воротам как-нибудь в праздник из «РПГ-7» шарахнуть... Едем дальше... Поворот направо... Дорога вниз идет... Как в яму... Слева заросли... Кирпичный забор... Потом опять заросли... Справа... Справа только пригорок... Редкие кусты по пригорку, трава высокая... Поверху забор... Да, такой... Бетонный забор... Дальше дорога поднимается... К следующему углу забора... Но до него больше километра...

Астамир открыл глаза и на отца посмотрел.

– Где мы сейчас? – спросил Умар.

Астамир опять долго соображал.

– Мне кажется, что в самой середине спуска... Сразу за забором должна быть ямина и спуск к ней... Высокая трава, редкие кусты... Это помню... Может быть, чуть дальше середины... Спуск до самой дороги...

– А за дорогой?

– А за дорогой заросли...

– Откуда разговор слышишь? Далеко?

Астамир снова стал слушать, а отец опять замер.

– Теперь вообще не слышно. Мне кажется, из зарослей говорили, прямо напротив... Если ветер учесть, могли говорить чуть выше...

– Помоги...

Умар положил руки на верхний край забора. Астамир наклонился, подставляя спину, и тяжелая нога отца без стеснения на нее встала. Умар только едва-едва высунул из-за забора голову. И спрыгнул после пары минут наблюдения.

– И что? – поинтересовался сын.

– Ничего не видно... Но если не видно мне, то не видно и меня... Так?

– Не так... – Астамир не согласился. – Когда ночью по дороге едешь, село издалека видно. Оно светится и воздух над собой освещает... Как зарево... Батальон так же... Светлый фон... На забор забираешься, ты на светлом фоне...

– Согласен, – кивнул Умар. – Ночевать здесь будем?

– Идем... – сделал сын выбор.

В самом деле, ждать было нельзя. А разговор вообще мог ветер принести. Или померещиться. Ветер в ветках деревьев шумит, тоже иногда на разговор похоже. Ручей по дну ущелья бежит, тоже кажется – кто-то шепчет...

* * *

Первым забор преодолел Умар. Вернее, за верхний край они взялись одновременно, но Умар и ростом был выше, и физически сильнее, и подтянуться, чтобы перебросить через забор тело, ему было легче. Но и Астамир тут же оказался на той стороне.

Присели, стараясь стать как можно ниже, и стали осматриваться. Ничего опасного не заметили. Выпрямились настороженно, готовые к резкому рывку в случае опасности. Опасность себя никак не обнаружила. Если бы кто-то караулил их, уже начал бы стрелять, потому что прицелиться можно было трижды по три раза. И Умар двинулся первым...

И в это время ударили автоматные очереди – сразу три... Из тех самых зарослей, что были внизу, по другую сторону дороги.

Умар сначала услышал, как ударили пули в бетонный забор за спиной – стрелки были не самые, видимо, лучшие, потом увидел, как падает сын. Он даже бросился было к Астамиру, но его самого тут же ударила в бок пуля, а вторая задела руку и ударилась в забор. А потом что-то случилось с ногами, и они отказались держать его сильное тело. Астамир уже скатывался с пригорка, а следом за ним, все видя и понимая, желая задержаться, но не имея для этого сил, начал скатываться и сам Умар. Он катился долго, неимоверно долго, он катился целую вечность и при этом больной спиной ударился о какой-то камень, перекатился через него, с сожалением отмечая, что сейчас травму получить ему было бы совсем некстати, и не понимая еще, что это уже неважно...

Внизу, из-за неровности спуска, хотя наверху они стояли рядом, Умар от сына оказался метрах в пяти. Он хотел было встать, чтобы к тому месту, где Астамир лежал, подбежать, но встать почему-то не смог. И только тут понял, что ему прострелили обе ноги и помочь Астамиру он уже ничем не сможет... Это было концом... Вернее, началом конца... Но перед этим Умару хотелось все-таки узнать, кто же их подкараулил. Трое военных в камуфлированной форме вышли из зарослей... Они даже не прятались, потому, наверное, что знали об отсутствии оружия у беглецов. Двое двинулись к Умару, один пошел в сторону Астамира. Умар отчего-то резко ослабевшим зрением всматривался в подходящих людей. Нет, он ни секунды не сомневался в честности полковника Раскатова, он не думал, что полковник подставил его. Но он хотел знать, кто сидел в засаде...

* * *

Астамир почти не терял сознания. Он услышал очереди, хотел было присесть, чтобы пропустить пули над головой, но не успел... Пули ударили в забор за спиной, одна из них срикошетила и угодила Астамиру точно по затылку. Он упал и покатился. Но еще в непроизвольном и бесконтрольном движении по склону Астамир уже пришел в себя и пытался оценить ситуацию. У него, конечно, не было такого богатого боевого опыта, как у отца. Но всем, что знал, отец всегда старался делиться с младшим сыном, в котором видел продолжение самого себя. И потому Астамир, сам того не сознавая, был уже хорошо подготовленным бойцом. И присутствия духа не потерял. Он сразу ощутил, что не ранен, пуля только ударила по голове, но она уже потеряла свою кинетическую энергию и в голову не проникла. И пусть кровь ручьем за шиворот бежит... Это кровь только от рассечения кожи... Ну, ушиб еще может быть, даже сильный ушиб, но не больше...

Еще не докатившись до низу, где предстояло естественным образом остановиться в канаве у обочины дороги, Астамир уже начал принимать позу, удобную ему, и не забыл вытащить из рукава и зажать в руке единственное оружие, которое у него было, – Лонг Гиан. Даже в беспомощном падении он не собирался сдаваться без боя и к бою готовился.

Но канава, к счастью Астамира, в том месте, где он в нее угодил, оказалась в дополнение ко всему еще и глубокой. Настолько глубокой, что он легко сумел в ней перевернуться незаметно для постороннего взгляда, и змеей отползти в сторону, где рос большой и густой куст.

Беспокойство за отца, естественно, заставило его сначала отыскать взглядом Атагиева-старшего. И ради этого Астамир даже на риск пошел, излишне приподнявшись. И увидел-таки... Отец лежал, так и не свалившись у канаву, под самым склоном, уперевшись боком в камень и неестественно подвернув под себя ногу. И пытался голову поднять. То ли он отыскивал сына взглядом, то ли смотрел куда-то на дорогу. Да, смотрел на дорогу, на которую и Астамир посмотрел. С той стороны, из зарослей, к ним шли трое в военной форме, с автоматами. Но автомат в руках уже держал только один, высокий и сутулый. Он что-то сказал, распоряжаясь, а сам в сторону Астамира направился. Вернее, в ту сторону, где Астамир был минуту назад. Двое пошли к отцу. Они шли неестественно медленно, словно умышленно Астамира дразнили. И он мысленно подгонял их, старался заставить быстрее ноги переставлять... Сутулый шел медленнее всех. А двое других уже к отцу подходили. Только бы они не надумали сразу выстрелить... Только бы не решили сразу добить...

Сутулый к канаве подошел. И не сразу понял, что Астамира там нет. А когда понял, когда голову поднял, чтобы посмотреть по сторонам, было уже поздно. Астамир уже летел в прыжке, и одновременно с его полетом со свистом разрезал воздух Лонг Гиан. Увесистый медный наконечник опустился сутулому прямо на темечко, что-то громко хрустнуло... Автомат сутулого начал падать раньше, чем он сам. И упал прямо в подставленную Астамиром руку, из которой только что выпал Лонг Гиан...

Дальнейшее было выполнено на полном автоматизме. Перекатываясь, потому что равновесие после удара удержать не удалось, Астамир проверил предохранитель, и убедился, что стрелять можно сразу. И, едва остановившись после переката, сразу занял позицию для стрельбы с колена. Он хорошо видел, как двое напарников сутулого лихорадочно снимали с плеч ремни автоматов, как вскидывали стволы, но они не были воинами, сразу понял Астамир, потому что воин уже отпрыгнул бы в сторону, каждый в свою, желательно подальше от товарища, упал, и только после этого начал бы готовиться к стрельбе, если не успел бы приготовиться в прыжке. Астамир успел дать две короткие очереди раньше, чем солдаты сутулого подняли оружие...

* * *

– Сейчас сюда придут... – сказал Умар хрипло. – Уходи быстрее...

– Неужели ты думаешь, что я брошу тебя! – сердито сказал Астамир и попытался посадить отца спиной к камню, чтобы потом взвалить его на плечи и унести отсюда подальше. Сначала просто подальше от места, куда наверняка вот-вот кто-то пожалует, привлеченный такой активной стрельбой.

– Отставить! – через силу громко сказал Умар. – Сюда смотри...

Он ткнул себя пальцем в верхнюю часть бедра, показывая. Вся штанина была пропитана кровью.

– Артерия... Здесь у человека артерия... Если она перебита, ему необходима помощь в течение десяти минут... Потом потеря крови будет безвозвратной... Не надо меня мучить... Здесь нет никого, кто сделает мне операцию... Не надо мучить... Я умру спокойно, зная, что ты ушел... Уходи...

– Я понял, папа, – сказал Астамир. – Я понял... Я уйду. У меня есть еще время. Пока кто-то подойдет, я уйду. Я успею... Но мне лучше бы вместе с тобой погибнуть.

– Не тебе решать, когда тебе гибнуть, – сказал отец сердито. – Есть высший суд... Там... – он поднял глаза к небу. – И там все решается... Если тебе дали жить сейчас, ты должен этим пользоваться... Никогда не гневи, сынок, Аллаха.

Отец чуть-чуть пошевелился, и лицо его не показало боли. Он никогда боли не показывал, как помнил Астамир, даже тогда, когда ходить не мог из-за контуженной спины. Даже не морщился. Только глаза открывались шире и становились темнее.

– Кто нас подкараулил? – спросил старший Атагиев. – Ты не знаешь этих людей?

– Я думаю, это «кладовщики»...

– Почему так думаешь?

– Они воевать не умеют... Реакции нет, не знают, как себя правильно вести, что делать вначале, что потом, как залечь... Это «кладовщики»... Даже мотопехота все это умеет... А «кладовщики» не умеют... Их войне не учат...

Где-то за забором, на территории, занимаемой мотопехотным батальоном, раздались глухие взрывы. Даже Умар услышал это.

– Что это? – спросил он.

– Сначала стекло разбили... – сказал Умар. – Потом бросили гранаты... Четыре... Одну за другой... В комнату... В камеру...

– В нашу?

– В нашу...

– Там негде было укрыться...

– Негде, отец...

– Ты один остался... Из всех...

– Еще и ты...

– Может быть... Если их врач что-то сможет сделать...

– Отец, сюда идут...

– Уходи, Астамир... Прощай, сын... Уходи... Если будет плохо, обратись к полковнику Раскатову... Только не к старшему лейтенанту, а к полковнику... Он поможет... Может быть, и ты ему будешь нужен... Помоги ему...

– Он не захотел тебе помочь, отец...

– Он сделал все, что смог... Обратись к нему... По крайней мере, он тебе скажет, что со мной произошло, и скажет, где меня похоронили... Ты же знаешь, что нас не хоронят, как положено... Полковник скажет, ты выкопай меня и перенеси к матери... Рядом похорони... А сейчас – все... Уходи... Пусть хоть военный врач меня осмотрит... Без врача я умру. А он может что-то сделать... Не мешай им... Уходи...

– Я пошел... – Астамир начал пятиться, приседая, и при этом в каждой руке по автомату держал.

Откуда-то издалека раздалась автоматная очередь. Видимо, Астамира заметили. За первой очередью последовала и вторая. И только после этого он несколькими широкими прыжками пересек дорогу и скрылся в зарослях...

– Прощай, сын... Не может здесь быть врача, способного мне помочь... Если врач и есть, здесь не может быть операционной... И помочь никто не захочет... Прощай, сын...


2. УНИЧТОЖЕНИЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

Макаров, как заметил полковник Раскатов, не расслабился даже за закрытой дверью в канцелярии, где его не могли услышать ни солдаты, ни сержанты. Похоже, Сергей Вячеславович начал жалеть, что пошел на поводу у полковника и ввязался в эту историю. Сейчас, видимо, майору казалось, что гораздо проще было бы вообще в стороне остаться... По крайней мере, так Раскатову показалось, и он рад был бы ошибиться в сыне своего бывшего командира и товарища. Оставаться в стороне все равно было никак нельзя, поскольку свидетели обвинения против «кладовщиков» были нужны в первую очередь старшему лейтенанту Тихонову, чтобы удачно закончить его историю.

– Как думаете, товарищ полковник, это не мы натворили дел?.. – прозвучал вопрос, и задан он был таким голосом, словно по вине офицеров спецназа, по крайней мере, локальная атомная война началась.

Макаров смотрел в лицо полковника внимательно и без эмоций, что как-то не соответствовало тону вопроса. И непонятно было, что в данном случае правдивее, интонации или выражение лица.

– А каких мы дел могли натворить? – не понял Раскатов. – Мы все сделали чисто. И не наша вина, если обстоятельства оказались сильнее нас. Все предусмотреть было невозможно, потому что мы не умеем читать мысли противника. Мы даже сейчас не знаем, что произошло...

– Ладно. Это узнаем... А как Умар Атагиев с сыном?.. Как все прошло?

– Не сразу согласился, как мы и предполагали. Хотел уйти от меня красиво и заявлял, что не может бросить товарищей. Пришлось ему объяснить, что майор Макаров его ситуацию просчитал, как просчитал действия «кладовщиков», и намерен выставить неподалеку, в видимости дверей, пост из бойцов спецназа... Таким образом, Умар понял, что дело не выгорит, и решил воспользоваться меньшим. Вызвал сына, и я закрыл дверь. Вот, кстати, ключ. Мы расстались около гаража. Я показал забор... Чуть позже оттуда послышались выстрелы... Уже после того, как я переоделся... Три автоматные очереди... Одновременно... Следовательно, это стрелял не часовой, поскольку часовые по трое, как комендантский патруль, не ходят, а комендантского патруля здесь не существует. Но кто-то оказался там, за территорией, словно специально ждал там Умара... Однако о том, что Умар будет бежать именно там, знали только мы четверо...

– Подозрения исключены, – сухо и резко заявил Макаров. – И Рубашкин, и Тихонов в это время находились рядом со мной. Мы на крыльце сидели, и я сразу послал Рубашкина вам навстречу – выяснить, что там происходит.

– Я не высказываю подозрения, Сергей Вячеславович... Ты неправильно меня понял. Я просто пытаюсь представить, что случилось. Мы просчитали ситуацию точно так же, как просчитал ее Умар со своими парнями. Это что значит, понимаешь? Это значит, что ситуация, в принципе, была достаточно простой, если сразу две независимые друг от друга группы ее просчитали одинаково, и кто-то еще, третий, мог ее просчитать со своей стороны и предположить наши действия. И, естественно, принять свои контрмеры... При этом допускаю необязательность такого утверждения и приму как должное, если произошло элементарное наложение одних событий на другие, в результате чего возникла череда случайностей... Но сейчас об этом говорить смысла нет, поскольку проще дождаться вестей, чем гадать, как авгуры.[13] Скоро твои старлеи пожалуют?

– Выйдем на крыльцо, – предложил Макаров. – Все на двадцать пять шагов ближе к информации...

– Пойдем, – согласился полковник.

Сейчас на крыльце не было лишних. Отряд, хотя и поднятый по тревоге, хотя и готовый к любому действию, напряженно сидел в казарме, словно спортсмен на старте, дожидаясь приказа.

– Ночь хорошая... – сказал Макаров. – Теплая...

– Шумная очень, – не согласился Раскатов, кивая в сторону казармы мотострелков.

Площадку перед казармой за кустами видно не было, но оттуда слышались голоса. В отличие от солдат-спецназовцев, солдаты-мотострелки ни к чему, как обычно, не готовились, только, похоже, вывалили из казармы, чтобы удовлетворить свое любопытство.

– Георгий идет, – первым услышал шаги майор. – Только почему оттуда?

Полковник повернулся.

Старший лейтенант Рубашкин с отделением солдат только что свернул на дорожку, ведущую к казарме спецназа. Но шел он не от ворот, а со стороны штаба батальона. И остановился около старших офицеров, сделав знак солдатам, чтобы они не задерживались на крыльце и проходили в казарму.

– Разрешите доложить? – обратился старший лейтенант к полковнику, но ответил ему майор, причем ответил вопросом:

– Ну?..

– Три трупа... Старший прапорщик и два прапорщика... Все с оружейных складов... «Кладовщики»... Старший прапорщик убит ударом по голове, – протянул Рубашкин подобранный на месте Лонг Гиан. – Прапорщики просто расстреляны... Тяжело ранен Умар Атагиев. Врач говорит, нужна срочная операция, которую он провести не в состоянии. У него даже инструментов для такой операции нет. Пробита артерия на бедре... Наложили жгут, ввели что-то для кровесвертывания, но надежды практически никакой. Истечет кровью...

– Вертолет, – сразу сориентировался Макаров. – Наш вертолет... Поднимай пилотов... Отправим в госпиталь.

Пилотов, как уже знал Раскатов, устроили на проживание в одной из комнат штабного корпуса, и Рубашкин хотел уже туда отправиться, когда Василий Константинович остановил его новым вопросом:

– А Астамир Атагиев?

– Не видел, – старший лейтенант развел руками. – Караул стрелял в какого-то убегающего человека... В «камуфляжке», но военный или боевик, сказать никто не может. Далеко было. Я не преследовал, потому что не видел беглеца. Я вообще сразу Умаром занялся. Приказал отнести его в санчасть.

– Поторопись, – подогнал Макаров своего командира взвода и показал полковнику Лонг Гиан. – Этой штукой убить можно любого... Только я всегда думал, что нунчаки бывают только деревянными...

– Это не нунчаки, – сказал полковник. – Это вьетнамский аналог. Называется Лонг Гиан. Иногда может иметь три окончания, иногда усиливается острыми ребрами.

– Приходилось встречаться?

– Знакомые показывали... Встречались с этим чаще американцы, еще во вьетнамскую войну, которую твой отец, кстати, прошел. Вьетнамцы этой штукой часовым шейный позвонок перерубали... С одного удара...

– А здесь как такое оказалось?

Полковник повертел Лонг Гиан в руках.

– Где-то я такую веревку видел...

Теперь и майор посмотрел на веревку.

– У нас у каждого такая есть...

– Вспомнил... Руки Умару связывали... Тихонов связывал... Когда развязали, Умар веревку прихватил... И сделал Лонг Гиан...

– Где он наконечники нашел?

– Обгоревшие... С какого-то кабеля... Скорее всего, от сварочного трансформатора... В комнате, где их закрыли, какой-то строительный хлам был свален. Там и подобрал...

– Тихонов идет... Тоже из штаба...

Старший лейтенант Тихонов с солдатами шел с той же стороны, откуда минутой раньше пришел старший лейтенант Рубашкин. Солдаты были отправлены в казармы, а сам Тихонов остановился около полковника и майора.

– И что? – спросил Раскатов.

– Теперь меня точно местное начальство съест, – сказал старший лейтенант.

– С водкой или без? – поинтересовался майор. – Что опять?

– Преследовали тех, кто гранаты в окно бросал. Одного удалось застрелить. Солдат из караульного взвода... Из отдыхающей смены... Остальные, как в воздухе растворились... Или в казарму спрятались... Казарму я обыскивать, конечно, не стал. Не увидел смысла.

– Да уж... – тяжело вздохнул майор. – Теперь нас точно «с квартиры» погонят... А Тихонову пожизненный срок обеспечен... Что там с пленными произошло?

– Мы еще подойти не успели, когда звон стекол послышался. И сразу за этим взрывы. Они стекла выбили и забросали помещение гранатами.

– Не смотрел, что там?

– Дежурный по батальону сбил замок... Всех там, понятно, в клочья – четыре-то гранаты для такого пространства... Похоже, даже «Ф-1»... Даже стены разворотило... Осматривать было нечего... Но сразу поняли, что двоих не хватает... Потом только часового нашли. Ничего не помнит. Ходил на посту, как положено, по периметру.

– Курил в неположенном месте, – поправил полковник.

– Откуда вы, товарищ полковник, можете об этом знать!.. – удивился Тихонов. – Он говорит, что ходил по периметру и потерял сознание. Очнулся, хотел выстрелить в воздух, в автомате не оказалось затвора... Телефон прямой связи с «караулкой» оказался без ручки «динамо»... Сообщить не мог... А тут подошли свои, из «караулки» подняли его, посадили, побежали за начальником караула. А тут – взрывы... Кто с часовым разобрался – загадка... А с гранатометателем – ясно, и теперь на меня опять все шишки посыпятся...

– Каску носить надо, – заметил Раскатов. – От шишек спасает.

– Рубашкин возвращается...

– Что у него? – поинтересовался Тихонов.

– Три трупа «кладовщиков» с оружейных складов. И раненый Умар Атагиев...

– А сын?

– Ушел...

– Бросил отца, значит...

– Выполнил приказ отца... – поправил полковник.

* * *

– Вертолет уже «заводят», – сообщил старший лейтенант Рубашкин. – Я тоже полечу... Дежурный хотел своих отправить, из конвойного взвода, я сказал, что сам полечу со своими... Возьму двух человек.

– Правильно, лучше не рисковать и не доверять жизнь Умара местным... – согласился Макаров.

– Он в сознании? – спросил полковник. – Разговаривать может?

– В полном. Только на вопросы не отвечает... Даже лежа смотрит свысока...

– Где вертолет стоит? Я хочу с Умаром проститься.

– Минутку, товарищ полковник, – попросил Рубашкин. – Я взводу пару приказаний отдам и провожу вас. Здесь недалеко, на стадионе... Больше площадки поблизости не нашлось. Пришлось специальный пост выставлять... Но пост там мы свой ставим, поскольку командование батальона взять вертолет под охрану не пожелало. У них и так охранная территория из-за полковых складов норму превышает.

– Я жду.

Вернулся старший лейтенант в самом деле быстро, уже облаченный и в бронежилет, и в «разгрузку», вооруженный полностью, готовый к любым неожиданностям во время полета.

– Можно через всю часть пройти. Там калитка есть, можно через КПП. Через КПП ближе.

– Идем как ближе.

В сопровождении солдат они прошли к стадиону, примыкающему к территории части с северной стороны. В вертолете был зажжен свет, но винты еще не вертелись. Рядом суетилось множество людей, кто-то стоймя держал санитарные носилки, из чего можно было сделать вывод, что Умара Атагиева отправляют просто лежа на металлическом полу, как, часто случалось, отправляли раненых боевиков, да и не только боевиков. Впрочем, лежа на полу лететь удобнее, чем на носилках с выдвижными ножками. Ножки могут и сложиться, вертолет может где-то в крен лечь, и тогда Умару трудно будет удержаться. Но Раскатов сразу решил проверить, на что уложили раненого, желал обеспечить ему максимальное спокойствие. Заглянул в салон, пока Рубашкин беседовал с пилотами. Оказалось, санитары принесли матрац. Или, скорее, самого Умара вместе с окровавленным матрацем принесли, потому что кровью он матрац залил наверняка не здесь. Погрузкой командовал какой-то совсем молоденький лейтенантик, что задержался в салоне вертолета рядом с Атагиевым и при скверном свете тусклой салонной лампочки осматривался кругом с таким видом, словно искал, каким образом сможет раненый боевик убежать из вертолета во время полета.

Полковник забрался в люк.

– Свободен, лейтенант.

Тот козырнул и быстро покинул салон.

Умар, услышав знакомый голос, открыл глаза. Василий Константинович присел перед ним на корточки, положил свою руку на руку боевика.

– Ты вертолет послал? – спросил Умар.

– Нет. Это сразу решил майор Макаров. Вертолет в его подчинении. Я здесь вообще не распоряжаюсь. Я приехал в качестве миротворца в местном конфликте. Наш старший лейтенант избил двух старших офицеров, «кладовщиков»...

Как ни странно, Раскатову вдруг показалось, что ему нечего сказать Умару. Утешать такого опытного воина, говорить банальные прописные истины не хотелось. Когда там, в Афгане, старший лейтенант Раскатов сам был ранен, майор ВДВ Атагиев тоже не утешал его. Правда, там раны не были настолько опасными... Тем не менее...

– Я не знаю, дотяну ли до госпиталя... – сказал Умар. – Я сильный... Я постараюсь...

– Ты постарайся, – повторил вслед за ним Раскатов. – Ты сильный...

– Умирать почему-то не хочется... Никогда не думал, что могу жизнью дорожить... А сейчас не хочется... Я ведь ни разу внуков не видел... А у меня их в Москве пятеро... Все внуки... Внучек нет... Как дочерей – тоже нет... Хотел бы с внуками заниматься, их воспитывать... И Астамира...

Зафыркал двигатель вертолета, потом винты зашумели и по металлическому телу машины пошла дрожь. Говорить стало сложнее, приходилось голос повышать.

– Как все случилось? – спросил все-таки Раскатов. – Кто там был?

– «Кладовщики»...

– Как они узнали?

– Это я у тебя хотел спросить... Я думаю, они ждали всех нас... А мы вышли только вдвоем... И потому не сразу стреляли... Пауза была слишком долгой... Нас должны были бы послать именно туда... «Кладовщики» тоже знают, что там нет часового...

– Да, – согласился Раскатов. – Это вариант...

Говорить громко Умару было трудно, и Раскатов, уловив движение пальцев Атагиева, наклонился ниже, чтобы слышать слова.

– К тебе Астамир должен прийти... Если меня похоронят, покажи ему могилу... Он перенесет меня к жене... И Астамиру помоги...

На языке вертелись слова о том, что рано думать о похоронах, что все обойдется, но Василий Константинович не захотел говорить это. Он только кивнул, давая Умару обещание.

– Позаботься о нем, если понадобится... Помоги, чем сможешь... Ему трудно будет... Он не жил мирной жизнью...

– Я помогу, – пообещал Раскатов.

– Кто со мной полетит?

– Старший лейтенант Рубашкин.

– Тот, что меня у пещеры «вырубил»?

– Нет, тот – Тихонов. Этот – второй, который высокий...

– Скажи ему, что я готов дать показания на «кладовщиков»... Пусть он запишет, я подпишу... Если я не доживу, показания останутся... Пусть свидетелей возьмет... И свидетель пусть подпишет... Так вернее будет...

– Хорошо, Умар. Мне хочется верить, что ты доживешь... Но я не буду утешать мужчину... Рана в самом деле очень опасная. Я пошел, меня зовут.

Старший лейтенант Рубашкин уже дважды звал полковника с улицы.

– Прощай... – тихо прошептал Умар, и слова его можно было понять только по движению губ. – Прощай, мне кажется, я совсем уже ухожу... Глаза закрываются, не вижу ничего, только белый-белый свет вокруг...

– Прощай... Отдохни... Во сне будет легче...

Раскатов сжал кисть Умара и вышел из вертолета.

– Товарищ полковник, – сразу встретил его старший лейтенант. – Пилоты говорят, что в два раза ближе лететь до госпиталя МВД в Дагестане, чем до Ханкалы... Но в Ханкале нас будут встречать сотрудники прокуратуры... Жаждут допросить Умара...

– В прокуратуру я сам позвоню. Если хотят, пусть в дагестанскую прокуратуру обращаются. Хотят, пусть сами туда летят... Допрашивать его будешь ты... Летите в Дагестан... Есть бумага, карандаш?

– И бумага, и карандаш, и ручка есть...

– Умар обещал все рассказать о «кладовщиках». Запишешь с его слов в присутствии свидетелей... Возьми свидетелей... Своих солдат, и для разнообразия механика вертолета, что ли... Запишешь. Умар подпишет... Пока у нас это единственная возможность получить показания. Астамир неизвестно где, и неизвестно, объявится ли...

– Сделаю...

– Все, не теряйте время... Номер моей трубки знаешь?

– Нет... Я и своей не знаю... – старший лейтенант вытащил одну из трофейных трубок, презентованных полковником офицерам.

– Набирай мой номер... – Раскатов продиктовал и вытащил собственную трубку, принявшую вызов. – Все, номера у нас в памяти... Как только доставишь Умара в госпиталь, звони... Сообщи... Все понял?

– Вроде бы, товарищ полковник, без проблем...

– С богом...

Лейтенант, командовавший погрузкой, и вне вертолета вертел по сторонам головой, кого-то отыскивая. Полковник проводил взглядом Рубашкина с парой бойцов, посмотрел, как закрылся люк, и спросил лейтенанта:

– Кого потерял?

– Тут какой-то человек был... Не из наших... Сейчас пропал...

– Не из ваших, значит, из наших, – ответил полковник. – Других я не видел... Отходим, машина взлетает.

Раскатов первым побежал в сторону, придерживая рукой косынку. Косынку придерживать не надо было, это не фуражка и не берет, – ветром не сорвет, но сработала привычка.

* * *

Раскатов проводил поднимающийся вертолет взглядом и вместе с санитарами вернулся в военный городок. Дежурный по КПП остановил его:

– Товарищ полковник, по поводу сегодняшних событий с вами хотел поговорить подполковник Расько. Он уже дважды звонил. И начальник штаба просил вас к нему зайти, как только освободитесь. Командир батальона, кстати, начальнику штаба звонит. У нас нет других телефонов, только внутренние.

– Какой у комбата номер? – спросил Василий Константинович.

– Я не знаю... Телефон в штабе у дежурного.

– Ладно. Я свяжусь... А начальник штаба...

– В штабе. На месте сидит.

В штабе дежурный капитан козырнул лихо, почти по-гусарски, даже каблуками звонко щелкнул и сразу повел полковника в кабинет начальника штаба майора Захватова.

– Капитан, ты открывал помещение с пленниками?

– Так точно. Все вдрызг, но двоих не хватает... Я сразу предположил, что эти двое своих же... Но кто-то им помог... Кто-то их выпустил...

– Когда были взрывы, один из этих двоих уже был застрелен за забором, второй там же уходил из-под обстрела... По времени не совпадает... А что с часовым?

– В санчасть доставили... Удар по голове – возможно, сотрясение мозга.

– А кто часового нашел?

– Солдаты караульного взвода.

– Где эти солдаты?

Капитан пожал плечами и распахнул перед полковником дверь кабинета начальника штаба.

Майор Захватов при появлении Раскатова встал.

Василий Константинович махнул рукой, прерывая уставные фразы, пожал майору руку и сел за стол. Сел на свое место и начальник штаба. Сел и ждал настороженно.

– Фамилии у нас с вами созвучные, – сказал Раскатов достаточно прохладно. – Надеюсь, и понимать друг друга мы будем созвучно. Это в ваших же интересах.

– Я не совсем понял вас сразу, не знаю, как потом будет, – сказал не менее холодно круглолицый и румяный майор. – Вы нам пытаетесь обвинения предъявить или мы тоже имеем право заявить о своих претензиях?.. Я не говорю сейчас о побеге бандитов, которых вы нам навязали под охрану, я сейчас говорю только о гибели караульного солдата, застреленного вашим офицером. Тем самым офицером, который накануне избил двух наших старших офицеров. Это что, открытый террор против нашего батальона?

– Вот как вы дело поворачиваете? А мы на это смотрим с другой стороны...

– Рад буду, товарищ полковник, выслушать ваше мнение.

– Наше мнение такое. Мало того, что ваши «кладовщики» – так мы зовем и начальника тыла полка, и начальника складов, и всех служащих складов – постоянно торговали и продуктами, и вооружением со складов. Продавали и местным жителям, и боевикам, в том числе и боевикам из джамаата Мовсара Байсарова...

– Такое обвинение надо доказать! – сразу побагровел круглолицый и румяный майор.

– Это доказано множественными свидетельскими показаниями. Показания запротоколированы и переданы в военную прокуратуру.

Показания, конечно, не были еще переданы, поскольку представитель военной прокуратуры пока не добрался до батальонного городка. Но этой маленькой неточности майору Захватову можно было и не знать. Так он будет более сговорчивым.

– У меня нет оснований подозревать командование батальона в соучастии, но я могу обвинить вас в том, что вы закрывали на это глаза...

– Это полковые склады, и нам они не подконтрольны, – возразил Захватов.

– Тем не менее караул выставляет именно ваш батальон. И наверняка солдаты или начальник караула не могли не видеть, что имущество со складов отпускается гражданским лицам... Но я даже не об этом хотел сейчас сказать. Мое обвинение гораздо более серьезно... Я готов утверждать, что ваши «кладовщики», чтобы скрыть факты хищения со своих складов, «заказали» джамаату Мовсара Байсарова уничтожение автомобильной колонны с продуктами. В результате погибли военнослужащие и была повреждена материальная часть.

– Что?! – майор встал и из багрового стал черным.

– Можете сидеть, – разрешил Раскатов. – Вот в расследовании этого инцидента я и надеюсь найти с вами полное взаимопонимание. А все последующие события, это только попытки убрать свидетелей «заказа». То есть боевиков Байсарова. И убирал свидетелей, кстати, солдат караульного взвода, которого потом застрелил лейтенант Тихонов. Этот солдат, вместе с двумя другими, бросал в окно гранаты...

– А кто тогда выпустил Атагиевых – отца с сыном? Кто на нашего часового напал?

– Это вы у меня спрашиваете?

– Там был какой-то человек в черном. Не в «камуфляже», а в черном. И в маске «ночь». Его видел капитан Прядунько, когда этот человек выпускал пленников. И сразу выслал своих подчиненных за забор, чтобы перекрыть пути отхода.

– Он знал и место, где Атагиевы и человек в черном будут через забор перебираться? – спросил Раскатов.

– Здесь все знают, что за гаражом нет часовых...

– А что же Прядунько сам не стрелял? – спросил полковник.

– Он был без оружия.

– Но прапорщиков послал вооруженных...

– Я не совсем в курсе, но я думаю, Прядунько просто позвонил.

– Ладно. Будем разбираться. Я думаю, с рассветом прилетит и следователь следственного комитета военной прокуратуры. Лучше было бы, чтобы и комбат сюда же пожаловал... Да и командира полка неплохо было бы пригласить... Спрашивать будут в первую очередь с него – склады-то полковые, а командир полка уже будет спрашивать с вас...

– Я доложу... – согласился майор Захватов. – С комбатом говорить будете?

– Передайте ему мое мнение. Я думаю, вы сумеете сделать это правильно... Ваша активность в этом вопросе и активность комбата может решить вашу судьбу. Поймите это... Кто будет покрывать, тот станет соучастником.

Раскатов встал.

ГЛАВА 5
1. КТО ПОМОЖЕТ БЕГЛЕЦУ?

Астамир не потерял хладнокровия во время бегства. И убегал он, не в панике спасаясь, хотя бежал быстро. Ни о какой панике речи быть не могло, было только душевное смятение из-за того, что он вынужден был оставить отца. Это походило на предательство. Но это не было предательством, потому что, во-первых, таким был приказ отца, во-вторых, если бы Астамир не ушел и попытался отстреливаться на месте, он задержал бы отправку отца к врачу, и отец истекал бы кровью до тех пор, пока Астамира не убили бы... И каково было бы отцу смотреть, как убивают его сына?

Но и убегал Астамир тоже не безоглядно, несмотря на то что в него стреляли. Он не забыл прихватить с собой два автомата и к каждому по дополнительному рожку. Без оружия в его положении трудно было выжить. И, перебежав дорогу, Астамир в первых же подходящих кустах залег и стал смотреть, что там будет происходить, по ту сторону раздолбанного асфальтового полотна. Шальная мысль в голове мелькнула, что федералы захотят отца пристрелить, и Астамир приготовил оба автомата и один сразу в руки взял, прицелился, чтобы, если что, за отца отомстить. Солдаты шли открыто, не прячась, в полный рост и совершенно не ждали атаки под забором своего батальона.

Тут же к солдатам и спецназовцы присоединились во главе с офицером. Они отцом и занялись. Развернули плащ-палатку и стали отца перекладывать на нее. Астамиру хотелось крикнуть, чтобы осторожнее брали, но спецназовцы и без того старались быть осторожными. Переложив Умара, они сразу его понесли в сторону части. А офицер что-то с земли поднял. Издали в темноте не было видно, что именно, но Астамир по месту понял, что офицер подобрал его Лонг Гиан – последний подарок отца. Жалко, что сам Астамир забыл про него...

Но, если отца унесли, значит, есть надежда, что он останется в живых. Не может такого оказаться, чтобы в большом мотострелковом батальоне не было санчасти, чтобы не было в санчасти врача. А какой врач всегда бывает главным в армии? Конечно, хирург. Отцу хирург нужен... Может быть, и прооперируют его... Ведь сколько раз бывало, слышал Астамир, что в самом отдаленном горном селе, без оборудования, без света даже, врач проводил такую операцию, которую, считается, можно только в суперсовременной клинике проводить.

Здесь поблизости светилами медицины не пахнет. Но может же оказаться хороший хирург. Может... Отец сам всегда говорил, что он везучий... Должно ему повезти.

Спецназовцы ушли. На склоне остались только мотострелки. Они что-то искали там, осматривали место. Потом перенесли и положили рядом тела убитых Астамиром прапорщиков. Потом из-за угла машина выехала и остановилась рядом, закрыв Астамиру обзор. Но он, сдвинувшись в сторону на двадцать шагов, сумел увидеть, как грузят в машину тела.

Машина уехала. Следом за ней ушли и мотострелки. Наискосок по склону шли, недружно, без строя, прямо к углу забора. Видимо, с настроением не самым лучшим. И никто не оглядывался. А Астамир с трудом себя сдерживал, чтобы не наградить их несколькими очередями. Он мог бы многих уложить раньше, чем они среагировали бы. А потом сам бы ушел подальше... Но нельзя... Не нужно сейчас этого... Ведь у них в руках его отец.

* * *

Оставшись один, Астамир никуда не пошел. Он плохо знал эти места, никого не знал в недалеком поселке, и идти ему, по сути-то дела, было отсюда некуда. А место, где он пока лежал, казалось сейчас, в темноте, чуть ли не самым надежным укрытием. И сначала Астамир просто на спину откинулся и в небо смотрел. Небо было чистым и звездным, и эта чистота слегка успокаивала своим величием и грандиозностью. А успокоиться ему было необходимо, чтобы хотя как-то с мыслями собраться и решить, что следует сделать. Невозможно постоянно бродить вокруг батальона мотострелков и оставаться незамеченным. Обязательно кто-то увидит, сообщит, и тогда опять начнется – погоня, перестрелка, запутывание следов... Все это привычно и не слишком мучило бы Астамира, если бы не желание никуда не уходить отсюда, по крайней мере, не уходить далеко от места, где находится отец. И надо было решать...

Решение пришло само собой и было даже для самого Астамира неожиданным. Он вдруг осознал, что труднее всего найти его будет там, где меньше всего будут искать. А искать меньше всего будут как раз на территории батальона. Значит, следует как-то на эту территорию проникнуть и там уже найти место, где можно укрыться. Не может не быть там места, где можно укрыться... Чердак ли, подвал ли... Всегда там, где живут люди, есть места, им необходимые, но посещаемые крайне редко, если вообще посещаемые... Задача Астамира найти такое место до того, как рассветет.

Он встал и осмотрелся. Выбрав кусты почаще, Астамир спрятал там один автомат. Второй оставить не решился. Автомат для него – и защита, и средство выжить. Конечно, одновременно с этим, автомат сам по себе является угрозой. Это ночью, в темноте, его камуфлированный костюм могут принять за солдатский, и никто не обратит внимания на солдата с автоматом. Но днем с солдатом его никто не спутает...

Теперь предстояло решить, как на территорию батальона проникнуть. Если бы знать расположение постов, но никто их ему не покажет. Значит, надо соображать...

На восточной стороне неба уже высоко поднялась яркая Венера. Астамир сам никогда названиями звезд не интересовался. Это отец ему Венеру показал. Что это название означает, он не знал, знал только, что существуют венерические болезни, которыми часто заражаются от шлюх, привозимых в джамааты. И спросил у отца. Отец долго смеялся:

– Нет, на этой звезде шлюх не водится... Богиня такая была – Венера. Богиня любви. А Венера вообще-то и не звезда даже, а планета, как Земля. Это мы ее звездой видим... Но она хорошо показывает фазу ночи. Восходит, значит, влюбленным пора расставаться... К середине неба подходит, ночь уже в середине...

Венера обещала скорое наступление утра. Часа два, наверное, в запасе у Астамира есть... И эти два часа следует использовать с толком, а не валяться в траве...

Естественным было бы попытаться проникнуть на территорию мотопехотного батальона именно там, где покидал ее. Но с той стороны забор был легко преодолим. А с этой он казался высоким, и достать до верхнего края, даже подпрыгнув, было невозможно. Однако Астамир, зная, что издали и вблизи разные предметы по-разному показываются, все же решился подняться по склону, с которого недавно скатывался. Поднялся и примерился... Трудно... Наверное, даже невозможно... Не стоит и время терять...

Спустившись к дороге, он начал обходить территорию батальона по периметру. Двинулся в ту сторону, куда вела дорога – к складам. Сами склады обходил уже по большому кругу, углубившись в кусты. Понимал, что здесь часовых должно быть гораздо больше, чем в других местах. Хорошо было бы определить посты... Но часовые почему-то не торопились показаться Астамиру. Да и ходят они, скорее всего, по ту сторону забора. Хочешь попасть под обстрел, здесь именно через забор и прыгай...

В принципе, сразу было ясно, что это совсем не то место, где стоит искать убежища. Вернее, найти бы его здесь – было бы прекрасно. Прекрасно было бы, если бы часовые твой покой охраняли. Но вот как к убежищу пробраться – это вопрос... И потому, не желая такой глупый вопрос решать, он прошел мимо складов. Дальше Астамир увидел еще один забор. Он был легко преодолим. Астамир отставил в сторону автомат, ухватился за край и, помогая себе ногами, подтянулся так, что смог увидеть, что за забором находится. А находился здесь стадион, который, понятно, никто охранять не будет. Полностью просматривалась площадка для гимнастических тренировок, брусья, сваренные из труб, такие же трубчатые турники и еще что-то. Дальше шло футбольное поле, и Астамир отчетливо рассмотрел ворота без сетки. Ночь была светлой, но сколько Астамир ни всматривался вдаль, он так и не смог определить, что там такое громоздится дальше, уже за серединой футбольного поля.

Он спустился, пристроил автомат за плечами и перебрался через забор. Не желая идти по открытому месту, Астамир свернул влево, в сторону трибун в четыре ряда, и двинулся по трибуне. И там уже только рассмотрел, что же стоит посреди футбольного поля. Оказалось, это вертолет...

Это сразу насторожило. Вертолет – любой волк лесной поймет! – не мог быть неохраняемым, более того, Астамир знал, что вертолет приписан к спецназовцам, значит, именно они могут его охранять, а Астамир по неосторожной расслабленности шел открыто, почти не прячась... Присмотревшись, он увидел все-таки часового раньше, чем часовой увидел его. Тот ходил вокруг вертолета по большому кругу. И в то время, когда Астамир проходил по трибуне со стороны территории батальона, часовой шел по другую сторону вертолета. Это его и спасло...

* * *

Предстояло решить, что делать. Сначала Астамир хотел было убраться подальше от вертолета, потом вдруг голову посетила мысль – а ведь он именно такого места и желал. Здесь, под присмотром часового, искать его никто не будет. Плохо только то, что сам он будет в состоянии высунуться только ночью. Но, может быть, здесь, на стадионе, под трибуной ли, еще где-то, есть место, где можно спрятаться? Если здесь есть футбольное поле, наверное, есть и футбольные мячи, и раздевалки... Но если поле занял вертолет, то никто не придет сюда играть, пока вертолет стоит на месте, ему отведенном. Может, стоит поискать раздевалку и посмотреть, как в нее войти и как в случае экстренной необходимости из нее выбраться? Проверить возможность обзора...

Дождавшись, когда часовой завершит очередной круг и повернется к нему спиной, Астамир стал пробираться к середине, где рассчитывал найти разделяющий трибуны проход. Проход нашелся, но едва Астамир хотел в него спуститься, как услышал шаги и приглушенный разговор. Шли к стадиону, шли быстро, почти бегом, и что-то при этом обсуждали. Три человека...

Может быть, новости какие-то можно узнать?

Астамир быстро залег между скамейками трибун, но звякнул автомат, ударившись о скамейку, и, наверное, повернулся на звук часовой. Не шевелясь в неудобной позе, Астамир старался дышать как можно тише. Сердце стучало слишком сильно – и казалось даже, что, пробегая мимо, люди могут услышать его стук.

Едва выйдя на поле, трое остановились и что-то очертили в воздухе фонариком.

– Идите! – крикнул часовой, приняв пароль.

Глядя в спину людям в комбинезонах, Астамир понял, что это идет экипаж вертолета. Около машины произошел короткий разговор с часовым, потом люди в комбинезонах забрались внутрь вертолета. Зажгли свет. Значит, собираются куда-то лететь... Может быть, улетает полковник Раскатов, и это последняя возможность переговорить с ним...

Почему вспомнился именно Раскатов, Астамир не знал. Но больше ему было не у кого спросить про состояние отца. А как до Раскатова добраться?..

Астамир все-таки спрыгнул с трибуны, воспользовавшись тем, что часовой заглядывал в распахнутый люк вертолета и беседовал с кем-то. Сейчас он уже придерживал автомат, чтобы оружие не звякнуло и все прошло благополучно. Три шага через проход... Недалеко от прохода выход со стадиона, который одновременно является входом на территорию батальона мотопехоты. Простая металлическая калитка. Сейчас калитка была распахнута, Астамир заглянул в нее и увидел только дорожку, окруженную с двух сторон кустами. Часового рядом не было. Видимо, калитка на замок закрывалась и здесь не держали постоянный пост. Может быть, и на замок не всегда закрывали. Зачем сейчас закрывать, если на стадионе стоит вертолет и там ходит часовой...

Откуда-то издалека слышались голоса. Шла большая группа людей. Несколько раз до тренированного уха Астамира донеслось восклицание «Осторожнее!». Значит, что-то несут. И Астамир, даже не составив никакого плана действий, вошел в калитку, сделал по дорожке десяток быстрых шагов навстречу людям и свернул в кусты. Оттуда ему несложно было наблюдать за происходящим, оставаясь самому невидимым. Он увидел, как четверо солдат несут носилки. На носилках человек. Астамир почему-то был уверен, что несут его отца. Еще трое шли позади, а четвертый вообще отстал от всех и тащил свернутый матрац.

Астамир не раздумывал, он не строил никаких планов, но действовал инстинктивно, повинуясь порыву. Едва группа прошла мимо, он выскочил из кустов и нанес человеку с матрацем удар прикладом в затылок. Остальные уже вошли в калитку и свернули к проходу на стадион. Ничего не услышали. Делом нескольких секунд было оттащить упавшего в кусты, разорвать его камуфлированную рубашку на полосы, связать руки и ноги и в рот втолкнуть кляп. Потом снова на дорожку, схватить матрац и побежать, догоняя группу. Носилки уже грузили в вертолет.

– Матрац где? – крикнул кто-то. – Давай матрац...

Астамир матрацем закрывал свое лицо и шел с ним так же неуклюже, как и его предшественник. Только тот был без автомата, но никто не обратил внимания на автомат Астамира. Матрац, конечно, следовало только подать, и кто-то из вертолета пытался вытащить его из рук Астамира, но Астамир упрямо лез по трапу в салон.

В салоне горела только одна тусклая лампочка, почти не дающая света. Но все же Астамир сумел увидеть, что на носилках в самом деле был окровавленный и перебинтованный отец. Матрац расстелили рядом, осторожно перенесли раненого на него и стали выходить.

Астамир вовремя понял, как ему вести себя. В задней части салона по бокам стояли какие-то большие белые баки. Незаметно отступив туда, в полную темноту, он спрятался за один из них. Из салона вышли все, кроме одного худосочного молодого офицера. Этот стоял и озирался. Потом кто-то вошел и приказал офицеру выйти, а сам склонился над отцом. Астамир высунулся побольше, чтобы рассмотреть человека, но видел только спину. Однако голос узнал сразу, как только начался разговор.

Это был полковник Раскатов...

* * *

Астамир слышал почти весь разговор отца с полковником. Только в конце, когда завели винты, пришлось напрягать слух, но все равно услышать удалось не все. Потом полковник вышел, и Астамир думал уже, что отец будет в салоне один, но туда взобрался тот самый офицер спецназа, что уносил отца со склона в санчасть, и с ним два солдата. Они уселись на откидных сиденьях.

Говоря честно, только перед взлетом Астамир осознал положение, в которое он сам себя поставил. Он оказался здесь, в замкнутом пространстве, один против офицера и двух солдат спецназа да плюс к тому же трех вертолетчиков. И обнаружить его могли в любую минуту, стоило кому-то сделать два шага в хвостовую часть. Но это не сильно беспокоило Астамира. Во-первых, он был рядом с отцом, и уже одно это успокаивало, во-вторых, гораздо больше волновало Астамира другое – сам полет. Он в свои годы много повоевал, сам много крови пролил и был несколько раз легко ранен. Он считал, что нет на свете вещи, которая испугает его. Но сейчас только он понял, что такое бояться... Да, он боялся... Он боялся – полета...

Вертолет весь вибрировал, дрожал, и казалось невероятным, что такая махина может взять и полететь и людей понести. Да она в воздухе от одной вибрации развалиться должна... Астамир сам слегка дрожал и отдавал себе отчет, что его дрожь нервного характера. Он все ждал и ждал, когда вертолет взлетит, и что непременно произойдет нечто неприятное, но потом вдруг машину завалило набок так, что Астамир чуть не вывалился из своего укрытия. И только тогда он понял, что они давно уже летят и ничего страшного не происходит...

Так летели долго, минут двадцать... И ощущение страха начало притупляться... Оно почти исчезло, когда офицер спецназа вдруг пересел на пол, поближе к отцу, и стал разговаривать с ним. Потом офицер послал одного из солдат к пилотам. Солдат вернулся с человеком в комбинезоне, присевшим по другую сторону от отца. Отец начал говорить, а офицер записывал все услышанное в тетрадь. Отца было совсем плохо слышно, а скоро голос его так ослаб, что Астамир не мог разобрать ни слова.

А потом он совсем замолчал...

Офицер что-то спросил у отца, не дождавшись ответа, спросил повторно, уже громче и настойчивей. Но ответил ему человек в летном комбинезоне:

– Он умер...

Астамир замер, не желая верить в услышанное...

– Да... К сожалению... Умер... Он был сильным человеком и достойным уважения, несмотря на то что он был враг, – сказал офицер. – Жаль, конечно... Он не успел подписать свои показания... Я не знаю, насколько поверят нам. Будем подписывать сами: вы, я, солдаты. Вы все слышали, что он говорил...

И провел рукой по лицу отца, закрывая ему глаза.

– Я подпишу! – для самого себя неожиданно громко сказал, почти крикнул Астамир. – Я подпишу все, что сказал отец. Он так хотел.

Стволы автоматов солдат смотрели на него, но Астамир свой автомат отложил в сторону. Он принял решение... Он завершит то, что не успел завершить отец! Отец сам бы попросил его, но он не знал, что Астамир так близко...

– Разворачиваем вертолет, – спокойно сказал офицер. – В Дагестане нам делать нечего... Возвращаемся... А ты садись, чего стоишь...

Последние слова относились к Астамиру. Астамир шагнул вперед, выглянул в иллюминатор, за которым горы уже открыло утро, и сел рядом с отцом, взяв его за еще теплую руку...


2. ВОСКРЕСШИЙ ЭМИР

Только подходя к казарме спецназа, Василий Константинович вспомнил, что все это время он даже и не думал о своем сотрясении мозга. А как только вспомнил, голова снова начала болеть.

С майором Макаровым встретились у крыльца.

– Сергей Вячеславович, таблетки, как в прошлый раз, нет больше? – спросил у Макарова.

– Нет, товарищ полковник. Если надо, я схожу в санчасть. У здешних медиков сегодня тоже ночь бессонная...

– Если не трудно... Это в штабном корпусе?

– Да.

– А я только что оттуда. Знал бы, зашел сам, да тогда про голову не вспоминалось... С начальником штаба общался. Этот майор хотел предъявить обвинения Тихонову, а в результате я предъявил обвинения всем им. На том пока и расстались. Майор встал в стойку бультерьера и готов, кажется, всех преступников хватать и кусать.

– Рано радоваться, – заметил Макаров. – Захватов мнение меняет за десять минут одиннадцать раз. Он еще может и нам что-то предъявить...

– Сейчас предъявит, – сказал подошедший со стороны старший лейтенант Тихонов. – Рядом с выходом на стадион нашли связанного солдата. Его ударили сзади, связали, и потом кто-то вместо него отнес матрац в наш вертолет. Поскольку вертолет не бронетранспортер и не боевая машина пехоты и к мотострелкам никакого отношения не имеет, претензии, думаю, опять будут обращены в нашу сторону... Валить будут, как и полагается, за компанию, на меня... Хотя я ни сном ни духом... Но я терпеливый... До полного выяснения смогу выдюжить...

– Так я схожу, – сказал Макаров. – Заодно узнаю, что мы еще натворили...

– Там лейтенант, который погрузкой командовал, то ли кого-то потерял у вертолета, то ли кого-то нашел... Я не понял... Поинтересуйся...

Макаров ушел.

– А что с твоим подопечным? – спросил полковник старшего лейтенанта.

– С которым?

– Которого ты подстрелил...

– Ничего... Морга здесь своего нет, положили, наверное, в продуктовый подвал в столовой... Там зимой рубленый лед запасают, с гор привозят, потом с опилками мешают, и все лето не тает. Нормальный холодильник...

– Ты сам видел, что этот солдат гранаты бросал?

– Нет, этого я не видел... Мы выбежали из-за угла... Они убегали... Мы догнать пытались, они в казарму ломанулись... Одного я подстрелил...

– Ошибки быть не могло?

– Обижаете, товарищ полковник... Других людей у разбитого окна не было, этих мы из поля зрения не выпускали. И просто так в людей я стрелять не обучен. Я даже в воздух стрелять не обучен просто так...

– Там еще где-то в стороне присутствовал капитан Прядунько. Наблюдал за человеком в черном костюме и в маске «ночь»...

– Вот кого не видел, так это капитана Прядунько. Если бы видел, подстрелил бы обязательно. Но он сам, кажется, гранаты не бросает.

– Он ловко находит тех, кто бросает. Твои солдаты подтвердят, что убитого из поля зрения не выпускали?

– Они уже обсуждали это. Подтвердят. Понимают, чем грозит ошибка.

– Ладно, я умоюсь и отдохну немножко. Макаров вернется, пусть мне таблетку занесет.

* * *

Полковник успел не только умыться, дожидаясь Макарова, но даже заснуть. Усталость последних суток и головная боль сказались, и Василию Константиновичу достаточно было только лечь на спину, не раздеваясь, и глаза сомкнуть, как он сразу провалился в сон. Даже свет выключать не надо было... Но все же стоило Макарову негромко постучать в дверь канцелярии, как полковник сразу проснулся, поскольку нервная система и во сне была напряжена.

– Да-да... Заходите...

Макаров вошел, серьезный, нахмуренный. Протянул таблетку, которую Раскатов сразу проглотил, и запил водой из стоящей на столе кружки.

– И что там? – спросил после этого.

– Там, товарищ полковник, уже вам обвинения готовы предъявить... Это первая новость, самая незначительная...

– По какой статье Уголовного кодекса? – отшутился Василий Константинович, хотя в голосе его шутливости не слышалось.

– Вы что сказали тому лейтенанту при погрузке в вертолет?

– Что я ему сказал? По-моему, ничего не сказал... Выгнал его из вертолета, чтобы не мешал с Умаром разговаривать... Ах, потом, когда вертолет вылетал... Он сказал, что видел кого-то чужого, теперь чужого нет... Я сказал, что там были только мотопехотинцы и спецназовцы...

– Вот теперь майор Захватов берется утверждать, что спецназовцы напали на солдата с матрацем... Основываясь на ваших словах...

– Зачем? И где логика в этих рассуждениях?

– А вот этого не знаем ни я, ни майор Захватов, ни сам пострадавший солдат не знает... Напали, наверное, чтобы донести матрац до вертолета... Какой-то маньяк-носильщик...

– Глупость какая... Кстати, когда мы туда пришли, матрац уже в вертолете был.

– А лейтенанту показалось, что вы в курсе всего, там происходящего...

– Пусть перекрестится... И что ты сказал им?

– Просто послал по-дружески. Довели, разозлили, сами виноваты. Хорошо, что до рукоприкладства не дошло. Потом извинился, но послать – послал с удовольствием.

– Ладно... С этим пусть они сами разбираются, кто там у них кого и чем стукнул, чем и зачем связал... А чем ты мне в дополнение пригрозил?

Макаров головой покачал.

– А вот тут дело совсем, кажется мне, темное... Почти мистическое... – Макаров выдержал артистическую паузу. – Наш старый знакомый Мовсар Байсаров объявился. На КПП из поселка пришла жена местного участкового мента, сказала, что пришел Мовсар Байсаров с тремя бандитами и под угрозой расправы посадил в машину и увез ее мужа. Она Мовсара знает с детства. Из штаба позвонили в райотдел, оттуда выслали бригаду ОМОНа...

– Воскрес, что ли?

– Выходит, воскрес, – согласился Макаров. – Мне сразу как-то не понравилось сообщение «кадыровцев». Кого они там из гранатомета расстреляли, не знаю... Но само сообщение было каким-то скомканным, невнятным... Им просто отчитаться хотелось за уничтожение крупного бандита, и все... Обычно самим таким бандитам это нравится, они «на дно» ложатся, а потом снова всплывают. Такое уже не раз было.

– Стиль работы, – кивнул Раскатов. – Но награду за исполнение уже не отберут...

– Есть, кстати, в появлении Байсарова и положительный момент...

– Это который?

– Майору Захватову сразу захотелось идентифицировать его с черным человеком, освободившим Умара с сыном.

– Разубеждать, надеюсь, не стал?

– Не стал...

– И не стал спрашивать, почему Байсаров остальных в камере оставил?

– Подмывало... Но не спросил... Только головой покивал, соглашаясь и сомневаясь, на всякий случай, но откровенно не возражал... Конечно, «кадыровцами» я повозмущался, они с удовольствием присоединились. И я забыл напомнить, что банда Мовсара в полном составе была здесь. И ему появляться в поселке было просто не с кем. Разве что кого-то взял из того села. Из тех, что колонну расстреливали.

– Тогда все в порядке. Меня сейчас другой вопрос волнует... Астамир Атагиев... Плохо будет, если он с Мовсаром встретится. Отец очень надеется, что парень вернется к мирной жизни. А пока отца рядом нет, Астамир вместе с Мовсаром может много дел натворить.

– Где нам его искать, этого Астамира? – майор Макаров спросил так, словно Раскатов обязательно должен знать, где Астамира искать, и сейчас же даст конкретный приказ отправить группу для встречи.

– Искать его бесполезно... Но ему отец велел ко мне обратиться... Если будет прорываться, приведите... И так... Спокойненько... И лучше, чтобы без лишних глаз...

– Добро, я предупрежу, чтобы чрезмерной активности не проявляли. У меня, товарищ полковник, все. Я бы советовал вам отдохнуть все же... С сотрясением шутки плохи.

– Я согласен, – улыбнулся Василий Константинович.

Он закрыл за майором дверь, выключил свет и лег, теперь уже раздевшись, потому что если и ждал кого-то в такой сложный предутренний час, то только Астамира Атагиева. Но даже Астамиру нужно время, чтобы разобраться с ситуацией и выяснить, где искать полковника Раскатова...

И, пока Астамир ищет, самому полковнику не грех выспаться, чтобы голову иметь более свежую, способную к принятию правильных решений. Наступающий день обещал быть не менее напряженным, потому что к утру обещали прибыть следователи. Сразу из двух следственных комитетов: из гражданского – для опознания погибших боевиков, фиксирования уничтожения банды Байсарова, и из военного – для выяснения всей сложившейся здесь ситуации со складами...

* * *

Полковник Раскатов обычно, проснувшись, не помнил снов, но четко ощущал настроение того, что он во сне видел. То есть спросили бы у него, что снилось, он бы сказал: что-то хорошее... Или же наоборот: что-то плохое... И в этот раз сны тоже были какие-то, но какие, он вспомнить не мог. Снилось что-то энергичное, движущее, толкающее, но при этом тонкое, легко разрушимое...

С таким настроением полковник проснулся, посидел около минуты в кровати и стал одеваться, чтобы пойти в умывальник. Полковнику почему-то казалось стыдным ходить перед солдатами в трусах, хотя вчера они перед ним ходили и не стеснялись...

В соседней офицерской комнате было тихо. Похоже, Макаров и Тихонов еще не проснулись. И солдаты в казарме спали после бессонной ночи, только дневальный, обходясь без традиционной уставной тумбочки, вытянулся при виде полковника по стойке «смирно». Раскатов махнул рукой, разрешая расслабиться.

В умывальнике никого не было, и Василий Константинович мылся долго и с удовольствием. А когда вышел из умывальника, то услышал, как из раскрытой двери канцелярии доносится звонок его мобильника. И поспешил на зов трубки, одновременно заметив, что звонок разбудил кого-то в соседней комнате, дверь в которую начала открываться, но кто проснулся, майор или старший лейтенант, он не увидел.

– Слушаю, полковник Раскатов, – торопливо, из опасения, что звонок звучит уже давно и звонивший может отключиться, ответил Василий Константинович.

– Кто-кто? – переспросил незнакомый голос с откровенным кавказским акцентом.

– Кто звонит? – спросил Раскатов.

– Ты мне ночью звонил... Прошлой ночью... Не этой... У меня трубка в другой комнате лежала... Не слышал я... Вчера трубку забыл... Сейчас смотрю, неотвеченный звонок? Чего надо было? – Голос был груб и настойчив.

– Я никому не звонил... – Почему-то сразу вспомнилось, что минувшей ночью кто-то пытался вломиться к нему домой, и тоже кавказцы. – Кажется, никому... А вы кто? Может...

– Ваха я... Ваха Атагиев...

– А-а... – вдруг промелькнула мысль. – Вы сын Умара Атагиева?

– Да, я Ваха Умарович...

– Моя трубка была некоторое время у Астамира... Наверное, он звонил... У меня к вам просьба. Если Астамир вдруг объявится, ну, позвонит вам... Передайте, что отец просил его связаться со мной. Обязательно. Номер у вас теперь есть.

– Хорошо... Как отец? Где он?

– Я отправил его в госпиталь в Дагестан. Вертолетом... Он серьезно ранен.

– А ты кто? – спросил Ваха.

– Мы с вами разного возраста. И я предпочитаю, чтобы со мной разговаривали на «вы». Я полковник спецназа ГРУ.

– Ты какое отношение к отцу имеешь?

Ваха не умел, кажется, на «вы» разговаривать.

– До свидания... В следующий раз звоните, когда вежливости научитесь... – сказал полковник и выключил телефон.

За окном было уже светло и ясно. И голова, к счастью, не болела. Василий Константинович посмотрел на часы. Без пятнадцати семь... Уже пора начинать работать... Хотя работа обычно приходит сама собой...

* * *

Работа приходит сама собой...

Так получилось и в этот раз. Она пришла с очередным звонком. Звонил старший лейтенант Рубашкин. Раскатов узнал номер, который ночью видел только раз.

– Слушаю тебя, Георгий... – сказал сразу. – Как погода в Дагестане?

– Мы вернулись с половины пути, товарищ полковник...

Голос был безрадостным.

– Умар?

– Да... Уснул и умер... Тихо... От потери крови всегда тихо умирают... Мы с Астамиром закрыли ему глаза... – это была, видимо, заранее подготовленная фраза, призванная удивить.

Но полковник не очень удивился. По крайней мере, он сразу просчитал ситуацию и стукнул кулаком в стену, вызывая майора Макарова.

– Попроси Астамира не бить больше солдат по затылку... Прямо сейчас скажи ему... И передай привет от брата Вахи...

Слышно было, как Рубашкин говорит что-то Астамиру.

Коротко постучав, вошел Тихонов.

– Макаров где?

– Умывается. Позвать? Он любит поплескаться...

– Зови.

– Астамир понял. Не понял только я... Насчет солдатского затылка. Но он не понял насчет Вахи. Откуда там взялся Ваха?

– Ваха звонил мне... Ладно, это потом, докладывай.

– Мы взяли у Умара показания. И не видели Астамира. Он в вертолете спрятался, за спиртовым баком... Но подписать Умар не успел. Астамир сам предложил подписать. Он хочет продолжить дело отца. Мы только что приземлились на стадионе. Из вертолета пока не выходим, ждем приказаний. Думаю, «кладовщикам» вовсе не обязательно видеть Астамира...

– Я понял... А ему самому неплохо было бы отлежаться в каптерке[14] вашей казармы... Ждите на месте. Сейчас придет Макаров, решим... Я позвоню...

Макаров как раз вошел в дверь, по пояс голый, еще держа полотенце в руках. И остановился на пороге.

– Есть новости?

– Есть. Рубашкин вернулся вместе с Астамиром. Умар не долетел...

– Понял... Две минуты...

Майор удачно уложил две минуты в тридцать секунд и появился в канцелярии вместе со старшим лейтенантом Тихоновым.

– Астамир спрятался в вертолете... Летел вместе с отцом...

– Понял... Это он матрац принес.

– Конечно. Как мы сразу не догадались. Он не мог далеко убежать, пока отец здесь... Умар скончался, не успев подписать показания. Подписать их вызвался Астамир, самостоятельно. Вертолет вернули с половины дороги. После смерти Умара... Только что приземлились на стадионе.

– Нельзя всем показывать Астамира, – сразу заявил майор Макаров.

– Тогда решай, как его доставить к вам в каптерку.

– Переодеть. Найдем что-нибудь подходящее, станет на время «летучей мышью».

– Бороду куда спрятать?

– Перебинтовать голову.

– Действуй... Без суеты, спокойно.

– Тихонов, – переадресовал майор приказ.

– Понял.

* * *

Раскатов набрал номер.

– Ваха, если вы научились разговаривать вежливо, я могу вам сообщить скорбные вести... Вы научились?

– Что вам надо?

– Ваш отец умер, не долетев до госпиталя. Его следует похоронить, как он просил меня перед смертью, рядом с женой и дочерьми... Астамир это сделать не сможет, поскольку ограничен в свободном передвижении...

– Астамир арестован?

– Почти. Он не на свободе... Это все, что я могу вам сообщить. Рекомендую вам с первым же рейсом в Грозный вылететь...

– Я понял, – Ваха говорил уже совсем другим тоном. – Я вылетаю... Что мне делать в Грозном? Как отца найти?

– Как только прилетите, звоните мне.

– Спасибо.

Раскатов не ожидал этого услышать. Но, видимо, скорбные вести делают людей вежливыми.

Макаров, предоставив Тихонову возможность доставить в казарму Астамира, отправился в штаб батальона за новостями.

– Наверное, рано... Захватов наверняка еще спит... Но дежурный должен быть в курсе всего... Скажет, что еще на нас взвалить собираются... Может быть, какие-то новости относительно Байсарова появились... Что ему понадобилось в поселке...

* * *

Старший лейтенант Тихонов все сделал быстро, правильно и так, что трудно было со стороны что-то необычное заметить... Он просто взял с собой солдата с вещмешком. В вещмешок положил одежду для Астамира. Одежда, как оказалось, пришлась как раз впору, что говорило о точности глазомера старшего лейтенанта. И привел всю группу из вертолета в казарму вместе с Астамиром, которому забинтовал голову так, что узнать его было невозможно.

Полковник пожал Астамиру руку и сказал тихо:

– Я вместе с тобой скорблю. Но он погиб, как воин, и плакать не надо... Дайте ему, чем побриться... – распорядился под конец. – И пусть отдохнет...




ЭПИЛОГ

– Я же не напрасно ожидал чего-то такого, привычно плохого, – почти радостно сказал Макаров, вернувшись из штаба батальона. – Так и есть. Все шишки на нас, и впору правда каски надевать, как вы советовали. Безопаснее будет.

– Рассказывай, – Раскатов осторожно почесал затылок в предчувствии шишек.

– Майор Захватов решил выяснить все до конца. Чтобы исполнить следственные функции, он послал начальника караула с нарядом за майором Ласкиным и капитаном Прядунько и приготовился провести допрос по полной следственной форме. Он мне даже список заранее подготовленных вопросов показал. Талантливый интервьюер... Подготовился... Чтобы не о жизни вообще говорить с «кладовщиками», а об их конкретных делах, хотя о конкретных делах Захватов ничего не знает и может только лишь с наших слов что-то утверждать. Без доказательств. Вообще непонятно, зачем такой разговор заводить... Или Захватов надеялся, что «кладовщики» в простоте душевной все ему выложат и сразу с повинной пойдут... Наряд, короче, поехал... Оба «кладовщика» живут на частных квартирах в поселке. Время еще было ночное, Ласкину с Прядунько впору бы спать сладким сном, а их на месте не оказалось... Приехала какая-то машина, как слышали хозяева, и уважаемых товарищей офицеров увезли. На рабочем месте, как говорят часовые, они тоже не показывались. И что вы, товарищ полковник, думаете, как повел себя майор Захватов?

– Как он себя повел?

– Он, естественно, решил посоветоваться с командиром батальона, тот провел консультации с командиром полка, и все трое дружно решили, что это исчезновение – происки спецназа, который не обладает никакими доказательствами и потому решил просто похитить офицеров, чтобы потом обвинить их в бегстве. А в бегство ударяется, как вы понимаете, только виновный.

– Обдуманный ход, чтобы свою задницу от пинка прикрыть, – согласился Раскатов. – И хорошо, что они не знают про Астамира Атагиева. Иначе можно было бы ждать, что в вашу «каптерку» попытается въехать бронетранспортер... Что ты Захватову сказал?

– Я попросил его показать мне мою заявку на машину на эту ночь. Приезжали за офицерами на машине, нам машину не выделяли. Следовательно, мы могли только на вертолете за «кладовщиками» прилететь. Но вертолет в рейсе был и вернулся только утром. Я предложил майору поискать машину, на которой «кладовщики» уехали... Машину искать он сразу не начал, но поинтересовался, в какой госпиталь устроили Умара Атагиева. Пришлось с печалью снять с головы косынку и сообщить, что Умар умер.

– А вот это ты зря, Сергей Вячеславович... Пусть бы считали, что у нас есть живой свидетель. Это умерило бы им прыти...

– Напротив, товарищ полковник, я хотел бы прыти им добавить. Если они будут считать, что у нас нет свидетелей, то слегка принаглеют. И откроются для удара. Тогда и удар будет, соответственно, полноценнее, не вскользь.

– Тоже верно, – согласился полковник.

Старший лейтенант Тихонов вошел в раскрытую дверь без стука, поскольку стучать было некуда. Выглядел озабоченным.

– Сейчас на КПП старший лейтенант местного ОМОНа дожидается своего майора. Их майор ушел беседовать с Захватовым на случай поддержки живой силой, если такая понадобится... Старший лейтенант очень удивился, увидев мою эмблему. Оказывается, омоновцы не знали, что здесь спецназ ГРУ квартируется, иначе, говорит, их майор обратился бы напрямую к нам... Короче говоря, дело такое...

– Это про местного участкового? – спросил Макаров.

– Да... Местный участковый, его зовут Руслан Мацаев, старший лейтенант тоже... Проехал по нескольким адресам, забрал и увез куда-то хозяев мужского пола... Шесть человек вывез в неизвестном направлении. Омоновцы интересовались личностью Байсарова. Показывали фотографию. Нет, Байсарова с участковым не было, но, возможно, он сидел в машине, пока Мацаев ходил за людьми... Причину Мацаев не объяснял. Просто требовал проехать с ним. Началось это ночью, закончилось вот только недавно. Ни один из увезенных не вернулся... Кабинет самого старшего лейтенанта Мацаева закрыт и не открывался со вчерашнего дня... Омоновцы проверяли. Кабинет опечатан, и на печати число стоит.

– И что? Ты предлагаешь поднять отряд по тревоге? – Макаров так и не понял, чего хочет старший лейтенант.

– Одна из женщин, мужа которой увезли, вышла его проводить и видела машину... «уазик»... На номера не посмотрела... Но рядом с машиной стоял военный... Похоже, офицер... Увидев женщину, сразу сел в машину.

– «Кладовщики»? – предположил полковник.

Тихонов плечами хотел было пожать, но тут же руками всплеснул:

– Сейчас, товарищ полковник... Я быстро, пока они не уехали...

И выскочил из кабинета бегом.

– Кто его укусил? – спросил Раскатов.

– Надеюсь, он побежал не омоновца бить... – неуверенно ответил Макаров.

* * *

Над батальонным городком пролетел, совершая «круг почета», вертолет, звук удалился в сторону стадиона.

– Прилетели следаки, – сказал Макаров. – Никак не могу запомнить, кто сейчас к прокуратуре относится, кто к следственному комитету...

– Наверное, следователи – к следственному комитету, – предположил полковник.

– Но ведь следователи и в ментовке были, и в ФСБ... Они там остались или всех в комитет воткнули?

– Понятия не имею... Познакомимся...

Вскоре вернулся Тихонов. Весьма возбужденный. Положил на стол перед майором лист бумаги.

– Вот.

Полковник Раскатов посмотрел сбоку – список. Шесть имен и фамилий. Выведены крупными буквами. Василий Константинович уже обращал внимание, что представители национальностей, для которых русский язык не является родным, всегда стараются писать по-русски крупными буквами.

– Что это? – спросил Макаров.

– Список.

– Какой список?

– Людей, увезенных Мацаевым.

– А я здесь при чем? Я вместо ОМОНа искать их не собираюсь...

– Где протоколы допросов, что я вам отдал?

Майор Макаров, кажется, понял и торопливо раскрыл свой планшет. Вытащил на стол стопку исписанных листов, стал сверять.

– Все пятеро...

Раскатов догадался, о чем речь, но захотел уточнить.

– Те самые люди, что дали показания против «кладовщиков», плюс еще один, про которого мы не знали, – объяснил Макаров. – Они вывезли всех свидетелей, давших нам показания...

– Все они, – добавил Тихонов, – как говорят омоновцы, имеют свои торговые точки или же ездят с торговлей по селам. Мы этого не знали... Теперь понятно, зачем Байсарову понадобился участковый... Кто лучше участкового знает всех торговцев?.. Он за их счет кормится.

– Приятный сюрприз к приезду следователей, – констатировал Макаров. – А мы, стало быть...

– Стало быть, ни с чем остались... – завершил Василий Константинович мысль майора. – Как «кладовщики» думают... Пусть думают, мне кажется... У нас козырь хороший?

– Если он не передумает и не попадет под влияние Байсарова...

– Астамиру говорили о гибели Байсарова? – поинтересовался Макаров.

– Я говорил Умару, – сказал полковник.

– Надо думать, и Астамир в курсе. Это легче... Но Байсарова пора найти и нейтрализовать. Только как это сделать?

* * *

Следователи военного управления следственного комитета засели в двух комнатах штаба батальона и покидать эти комнаты не собирались. Сначала они выслушали майора Захватова, потом в штабе внезапно объявились майор Ласкин и капитан Прядунько. Их допрос длился больше полутора часов. Поскольку ареста после допроса не произошло, и сами «кладовщики», и майор Захватов воспряли духом. К тому времени уже закончили свою работу следователи гражданского следственного комитета, описали убитых боевиков и, со слов спецназовцев, зафиксировали результаты боя по захвату базы Мовсара Байсарова. Вылететь на место и осмотреть пещеру собрались только после того, как что-то прояснится в работе второй следственной бригады. А это могло затянуться надолго.

Но, как только завершилась часть работы гражданских следователей, первым к военным следователям вызвали старшего лейтенанта Тихонова, причем без Макарова и Раскатова, что полковнику сильно не понравилось.

– В следственном комитете нас привычно недолюбливают, – заметил Макаров. – Как раньше недолюбливали в прокуратуре...

– Почему? – не понял Раскатов.

– Разные интересы... Нам нужен результат, и все равно, каким путем мы результата добьемся. А им не столько результат важен, сколько соблюдение законов. Знаешь, что бандит, но доказать не можешь, не смей трогать. Вольности нашей следаки не любят. Где-то обстреляли армейскую колонну, заходим после этого в село, рубашки с мужчин снимаем... Смотришь, у него все плечо от отдачи синее. В наручники его. В прокуратуру. А оттуда на следующий день выпускают. Нет доказательств. Потому в прокуратуру чаще не возим. Отсюда жалобы на нас и конфликты.

– Не хотят искать пропавших без вести...

– Не хотят. Ленивые. И знают, что не найдут...

Майор и полковник сидели на скамейке перед штабом. Дожидались, когда закончится допрос Тихонова. Старший лейтенант ОМОНа подошел прямо к ним, сразу определив спецназовцев по внешнему виду. Козырнул.

– Разрешите обратиться, товарищ полковник?

– Обращайся, – Василий Константинович встал.

Встал и майор Макаров.

– За помощью к вам. У нас обострение ситуации... Вы в курсе, чем мы заняты?

– Приблизительно.

– Так вот, в овраге обнаружен труп старшего лейтенанта Мацаева. Пуля в затылке, – доложил омоновец.

– А те люди... которых Мацаев из дома вызывал... Торговцы...

– Все по домам вернулись... Невредимые.

Макаров с Раскатовым переглянулись.

– Откажутся от показаний. Скажут, выбили, – констатировал майор.

Ситуация обострилась как раз к приезду следственной бригады. Словно все было просчитано заранее.

– Что от нас требуется? – спросил полковник.

– Нас всего двенадцать человек. Такими силами прочесать поселок мы не сможем. А Байсаров где-то там прячется... С темнотой уйдет в горы, и его уже не найти. Мы запросили подмогу, но ее смогут прислать только из Грозного. Как раз к вечеру тут будут.

Спецназовцы снова переглянулись. Интересы ОМОНа с интересами спецназа совпадали.

– Надо искать.

– Я пойду отряд поднимать, товарищ полковник, а вы бы как-нибудь выцепили Тихонова у следаков. Нам сейчас каждый человек дорог. Поселок большой. Надо еще пути отхода перекрыть.

– Может, мотострелками? – предложил омоновец. – Я попрошу майора Захватова...

– Это значит, сразу открыть Байсарову ворота, – сказал Раскатов. – Отставить мотострелков. Сами справимся...

* * *

Постучав в дверь кабинета, полковник вошел.

Старший лейтенант Тихонов сидел перед письменным столом, а два следователя военного следственного комитета по кабинету прогуливались. Разговор, видимо, шел неторопливый, судя по тому, что Тихонов сидел в расслабленной позе.

– Извините, – сказал Василий Константинович. – Полковник Раскатов, спецназ ГРУ. Я вынужден прервать вашу беседу... У нас срочная операция по обезвреживанию опасных бандитов...

– А вы, товарищ полковник, считаете, что мы здесь ерундой занимаемся? – спросил следователь в звании полковника.

– Не надо обострять ситуацию, – посоветовал Раскатов. – Просто допрос может подождать, а боевая операция – нет...

– И обойтись без старшего лейтенанта не можете? – спросил второй следователь, подполковник.

– Он командует взводом. И должен выполнять свои функции.

– А что там у вас случилось? – поинтересовался полковник.

– Убит местный участковый милиционер. Здесь, в поселке... К нам обратился за помощью ОМОН. Сами они не в силах провести операцию...

– Мацаев убит? – спросил Тихонов.

– Да.

– А те шестеро?

– Отпущены.

– Понятно, – Тихонов сразу определил, как и майор Макаров, чем грозит такая милость бандитов спецназовцам. – Разрешите приступать, товарищ полковник?

Раскатов посмотрел на одного и другого следователя. Полковник развел руками:

– Ну, если есть такая необходимость, мы можем подождать...

Они, видимо, и без того не были слишком сильно против...

* * *

Оставлять в казарме только двух дневальных, как это делалось обычно, когда отряд вылетал на задание, было рискованно, поскольку в каптерке сидел единственный живой свидетель обвинения, готовый дать показания. Но пока он только подписал показания отца и от его имени, и от своего. А выступать с показаниями устными – об этом разговор не заходил.

Чтобы не рисковать свидетелем, Макаров предложил полковнику временно стать ответственным «конвоиром». Василий Константинович согласился сразу, потому что не знал, но догадывался, что представляет собой такая «зачистка» и сколько нелестных слов придется выслушать от местных жителей, которые не любят, когда проверяют и обыскивают их дома, как не любит этого всякий нормальный человек. В этом случае правы и спецназовцы, правы и местные жители. Для связи Раскатову оставили «подснежник». Расстояние небольшое, местность не особенно гористая, и связь должна быть устойчивой.

Сидеть в канцелярии полковнику надоело быстро, и он решил с Астамиром побеседовать. Будущее его было пока весьма туманным, и Василий Константинович был вовсе не уверен, что дача письменных показаний настолько разжалобит сердце майора Макарова, что тот решит отпустить Астамира на все четыре стороны.

Дневальный открыл каптерку.

Астамир спал на раскладушке, по-детски свернувшись «калачиком», подстелив под голову солдатский бушлат и уткнув в него лицо. Звук открываемой двери заставил молодого боевика открыть глаза и настороженно поднять голову. Видимо, он еще не свыкся со своим положением полупленника.

Полковник вошел и приветственно поднял руку. Астамир сел и помотал головой.

– Хорошо спится?

– Не очень... То усну, то проснусь... Отец живым снится... Проснусь, тоска вот здесь... – Астамир постучал себя по груди. – И не знаю, что дальше делать... Жизнь кончилась... Все кончилось...

– Об этом я и хотел с тобой поговорить. Умар просил о тебе позаботиться, но я не знаю, как заботиться о взрослом мужчине...

– Умываться меня учить поздно, – сказал Астамир. – И воспитывать поздно. Меня отец воспитал так, как сам хотел.

– Он, думаю, не об этом говорил. Снова в лес не манит? – вроде бы между делом спросил Василий Константинович и почувствовал, что Астамира этот вопрос совсем не напряг.

– А что мне там делать? Джамаата нет, отца нет.

– Ну, есть еще немало всяких «мовсаров байсаровых»...

– А что сам Мовсар без отца значит? Он и держался только потому, что отец сам эмиром быть не хотел... Без отца не было бы Мовсара.

– Не манит, значит?

– Нет.

– А как тогда свое будущее видишь?

– А я вообще никакого будущего не вижу. Я же говорю, для меня жизнь кончилась.

– А со старшими братьями у тебя какие отношения?

– Какие... Братские... Только у них семьи, дети... Если попрошу принять и спрятать, они примут и спрячут... А зачем? Чтобы они за своих детей боялись? Я им всю жизнь испорчу... Это с моей стороны будет совсем не по-братски... – Астамир горько усмехнулся.

– Тоже верно... И самому не слишком приятно, когда тебя все ищут, все ловят... – подводил полковник Астамира к самостоятельному решению, к такому решению, которое бы всех устраивало. Вроде бы между делом высказанное сомнение должно зародить и развить мысль.

Однако молодой боевик такую мысль тоже не принял:

– К этому я привык... Это не так страшно, как со стороны выглядит.

– Потому не страшно, что ты другой жизни не знаешь... Когда идешь спокойно по улице, и не боишься, что тебя остановят.

– Может быть, – вяло согласился Астамир. – Тогда бы, наверное, и к братьям приехать можно было. Чтобы они за своих не боялись. И сколько мне могут дать?

– Ты имеешь в виду суд?

– Да.

– Вообще не представляю... Знаю только, что если будешь сотрудничать со следствием, то есть поможешь нам «кладовщиков» обвинить, это зачтется. Я слышал, в таких случаях кому-то вообще условные сроки давали. Но это все зависит от того, что у тебя за спиной.

– Много всякого за спиной. Но я, наверное, готов... Сколько ни дадут, все моим будет. Главное, чтобы не пожизненное...

– Ну, на это ты не претендуй, ты не Радуев... Но я рад, что ты решил к мирной жизни вернуться. Сегодня твой брат прилетит, Ваха... Может быть, оба брата, я не знаю... Мы им передадим тело отца, чтобы его похоронили рядом с матерью...

– Меня на похороны не отпустят?

– Скорее всего, нет. Да тебе это и опасно... Ты – ценный свидетель. Тебя просто убьют.

– Я с отцом простился уже. С братьями я смогу встретиться?

– Наверное... Я постараюсь это устроить. Как только прилетят...

Полковник встал и шагнул уже к двери, когда в голове появилась внезапная мысль.

– Скажи, а Мовсар как с «кладовщиками» контактировал?

– Если надо было, по «мобиле» связывался...

– Мы можем, наверное, звонки проверить. Через регистрацию на спутнике. Номер мобильника Мовсара не знаешь?

– Знаю, – Астамир пару секунд подумал, потом продиктовал.

Полковник сразу запомнил цифры.

– Ладно... Отдыхай пока... Последние дни у всех у нас нелегкими были...

* * *

Василий Константинович вставил в ухо наушник и прицепил к воротнику микрофон. Включил «подснежник».

– «Пастух». Я – «Первый», как слышишь?

– Нормальная связь, «Первый». Вам не скучно?

– Беседовал с Астамиром.

– И как?

– Он, кажется, созрел для дальнейшего сотрудничества со следствием. Но он мне мысль подал... Как у вас дела?

– Половину прочесали, пока без толку... Только двоих задержали до выяснения... Из того села парни, что «кадыровцы» прочесывали...

– Грабители машин...

– Да, мародеры... Вы можете их опознать...

– Скорее всего, это люди Мовсара Байсарова. Не отпускайте их. Я сейчас с подполковником Козловским свяжусь... Может, что-то получится... Буду на связи...

– Давайте, товарищ полковник. Если Байсаров здесь, то он хорошо спрятался...

– Жди сообщения...

Не отключая «подснежник», Василий Константинович набрал номер подполковника Козловского из управления космической разведки. Но ответил не Козловский, а подполковник Верхотуров из разведуправления РОШа. Видимо, Козловский пользовался его трубкой.

– Здравия желаю, Василий Константинович... Есть проблемы?

– Здравствуй, Алексей Алексеевич. Есть. Мовсар Байсаров, которого «кадыровцы» гранатометом на куски разорвали, вдруг воскрес и сильно нам досаждает...

– С «кадыровцами» такое бывает... Чем помочь могу?

– Подполковник Козловский далеко?

– Рядом сидит, за своим компьютером. В моем кабинете...

– У нас такая ситуация. Ищем Мовсара в поселке рядом с батальоном мотострелков...

– Минутку, открываю карту... Сейчас... Сейчас... – Верхотуров привык работать оперативно. – Вот, нашел... Поселок не слишком велик... Можно поискать...

– Половину прошли, нет пока... Но у меня есть номер его мобильника. Имеем мы возможность достать Мовсара по номеру?

– Сейчас обращусь к коллеге...

Разговор двух подполковников Раскатов не слышал, но ждать долго не пришлось.

– Никаких проблем. Но как передать местонахождение...

– Есть еще номер. Старший лейтенант Рубашкин. Ему можно будет объяснить, в какую сторону двигаться. Два номера одновременно можно контролировать?

– Без проблем.

– Записывай номера...

Василий Константинович продиктовал сначала номер Мовсара, потом Рубашкина.

– Все, начинаем работать. Конец связи.

Раскатов убрал трубку.

– Георгий, ты слышал? – спросил через «подснежник».

– Жду звонка...

Поиск продлился не более минуты.

– Есть звонок! – сказал Рубашкин. Да-да... В какой стороне? Вот я сейчас иду прямо по улице... Так, уже прошли? И далеко? Так. Понял... Поворачиваем назад... Взвод, за мной... Мы бежим... Три дома еще... Понял... Мы здесь уже были... В какой стороне? Понял... Там поленница. Спасибо, мы работаем... Конец связи...

Раскатов слушал. На связь вышел майор Макаров.

– Товарищ полковник, оставляю Рубашкина брать Мовсара. С остальными идем брать «кладовщиков»... Если они узнают, что Мовсара взяли, сразу будут принимать меры.

– Действуй.

– Дрова развалили... Есть подвал... Открывайте люк... – донес наушник голос Рубашкина. – Мовсар! Я малограмотный человек, и считать умею только до десяти. Если не выйдешь на счет десять с поднятыми руками, я бросаю гранату. Начинаю считать. Один... Два...

Полковник слушал. Счет дошел до десяти, и глухо прозвучал взрыв.

– Георгий! – не удержался и воскликнул полковник.

– «Световая граната»[15], товарищ полковник. Вперед!

Судя по изменившемуся голосу, первым вперед, вернее, вниз, устремился сам старший лейтенант. Стрельбы слышно не было.

– Готов он, товарищ полковник.

– Как – готов? – испугался Раскатов.

– В наручниках сидит... Сейчас будем осторожно поднимать за шиворот... Товарищ майор... Как у вас дела?

– Мы еще до склада не добрались... Мы только к КПП подходим... «Тихона» назад отправляю вместе с отделением... Пусть обойдет своих свидетелей... Которые от показаний отказаться должны были... Надо им арестованного Мовсара показать, чтобы не боялись. Прямо в кабинете следователей, и прямо сейчас. И «кладовщиков» там же, причем в наручниках». Это произведет впечатление. Ну и... «Тихон» сумеет их уговорить... Соучастник или свидетель – выбор есть у каждого. Только объяснить надо толково...

У полковника Раскатова зазвонил мобильник. Он посмотрел на определитель номера и снял «подснежник». Разговор с Вахой Атагиевым всем слушать было необязательно...

* * *

Майора Ласкина удалось взять без проблем. Ласкин спал прямо в своем, грубо говоря, кабинете на раскладушке. Ночью пришлось побегать, «обезвреживая» свидетелей, потом нервотрепка с допросом... Все это сказалось... Устал...

Дежурный по штабу заявил, что майор у себя – просто закрылся. Но выдать запасной ключ от кабинета без указания майора Захватова отказался. Пришлось подняться к следователям, у которых Захватов сидел и пил чай, и спуститься в кабинет заместителя командира полка по тылу вместе со следователями и начальником штаба батальона. Доводы командира отряда спецназа ГРУ прозвучали весомо, и за свои слова Макаров готов был отвечать не когда-то потом, когда найдутся доказательства, а уже в течение получаса. Такое утверждение заставило майора Захватова покраснеть, но возразить в присутствии следователей он уже не мог.

Дверь открыли тихо. Майор Ласкин проснулся только после того, как майор Макаров не слишком вежливо попытался обратить на себя внимание – то есть опрокинул раскладушку. И тут же двое солдат-спецназовцев, что взял с собой Макаров, нацепили на Ласкина наручники.

– Я не понимаю... Что за хамство... – Ласкин пытался вести себя все же вежливо. И посмотрел на следователей. – Мы же уже все выяснили...

– По тебе Байсаров соскучился, – сказал Макаров и показал за окно: – Его уже ведут сюда...

Ласкин не встал, чтобы в окно глянуть. Только голову опустил...

– Обыск в кабинете провести успеете. – Макаров торопился. – Надо сразу второго взять.

* * *

Капитан Прядунько оказался на складе. Чтобы не показывать издали себя и своих солдат, которые внешне отличались от мотопехотинцев хотя бы наличием бронежилетов и косынок на головах, Макаров вместе со следователями, но без начальника штаба, подъехал к складу на машине начальника штаба.

Первым гостей увидел какой-то прапорщик, сразу побежавший по грохочущей металлической лестнице на второй этаж – похоже, понял, в чем дело. Кричать было бесполезно. Макаров дал команду солдатам. Один побежал вдогонку, второй сразу заскочил на стеллажи и с ловкостью обезьяны по стеллажам взобрался на верхний проход, отрезав прапорщику дальнейший путь. Прапорщик остановился.

Но капитан Прядунько, видимо, услышал грохот лестницы и вышел из огороженного металлического закутка. И ситуацию оценил сразу. Что заставило его стремительно в свой закуток вернуться и выскочить оттуда уже с автоматом в руках. Но поднять автомат он не успел, потому что солдат, преодолевший стеллажи, уже оказался в трех метрах и с разбега ударом ноги в грудь послал капитана туда же, откуда он выскочил. Выстрелить тот не успел...

* * *

Когда в кабинет к следователям, где уже сидел Мовсар Байсаров, ввели майора Ласкина и капитана Прядунько, эмиру уже сняли наручники, и он подписывал протокол допроса.

– Сдал нас мент, – с горечью в голосе сказал Прядунько.

– А ты хочешь, чтобы на меня одного взвалили уничтожение вашей колонны, – усмехнулся Мовсар. – Вы работать не умеете, младшего Атагиева упустили, а я, получается, сдал...

– Младшего Атагиева еще искать надо, – заметил Ласкин.

– Вы его отца убили и думаете, он прятаться будет? – удивился Байсаров. – Он сам пришел. В соседнем кабинете сидит.

– А как насчет явки с повинной? – поинтересовался Ласкин, бросая дружелюбный взгляд на следователей.

– Никак, – последовал ответ. – Можете для начала присесть. Сидеть потом будете.






Примечания
1 Джамаат – боевая единица в незаконных вооруженных формированиях на Северном Кавказе. Согласно циркуляру, составленному еще Хаттабом, каждый джамаат должен иметь возможность действовать самостоятельно, для чего должен включать в себя командира (эмира), разведчиков, снайперов, пулеметчиков, минометчиков, минеров, связистов, санинструкторов и проч. Такие джамааты насчитывали от десяти до пятнадцати человек. Обычно отряды полевых командиров разбивались на несколько джамаатов. Позже понятие джамаата стало иметь более широкое применение, может обозначать и целую банду, и вообще вполне законное общественное или религиозное объединение.


2 Угол подъема ствола крупнокалиберного пулемета «КПВТ» калибра 14,5 и спаренного с ним пулемета «ПКТ» калибра 7,62 равняется шестидесяти градусам. Это дает возможность пулеметам вести зенитный огонь по целям на дальности до тысячи метров, используя при этом зенитный оптический прицел «1ПЗ-2».


3 РОШ – региональный оперативный штаб по проведению антитеррористической операции на Северном Кавказе.


4 Типы снайперских винтовок Российской армии.


5 Нарукавная эмблема спецназа ГРУ изображает летучую мышь над земным шаром и имеет надпись: «Военная разведка».


6 «Летучие мыши» – прозвище частей спецназа ГРУ.


7 «МОН-100» и «МОН-50» – стандартные мины общего назначения.


8 «Шмель» – вертолет.


9 Зиндан – тюрьма у мусульманских народов Средней Азии и Кавказа. Глубокая яма, в которую сажали пленников и преступников.


10 Охотники за пушниной стреляют белке в глаз, чтобы не попортить шкурку.


11 Капитан Макаров – герой романов «Закон ответного удара» и «Правила абордажа».


12 Лонг Гиан – вьетнамское народное оружие, разновидность боевого цепа. Произошло от простого цепа для обмолотки риса. То же самое, что нунчаки у японцев, только в боевом варианте имеет металлические ударные части, тогда как нунчаки были, как правило, полностью деревянными.


13 Авгуры – жрецы в Древнем Риме, гадающие по полету и крику птиц. В переносном значении, – человек, делающий вид, что он посвящен во многие тайны и явления природы, обладает экстрасенсорными способностями и проч.


14 Каптерка – хозяйственная комната в расположении подразделения.


15 «Световая граната» – граната ослепляющего действия. Эффективна для применения в темноте. В течение пяти секунд после безопасного взрыва издает яркое свечение, ослепляющее противника на несколько минут.

ДолученняРозмір
Двійкові дані С. - Враг мой - друг мой.fb2845.19 КБ