Вы здесь

Один в поле воин

Один в поле воинЧто связывает командира спецгруппы «Ноль» полковника Рожнова с криминальным авторитетом Курлычкиным? А что объединяет вора Грачевского и следователя-важняка Маргелова? Судье Валентине Ширяевой надо найти ответы на эти вопросы, и тогда она узнает, кто с особой жестокостью убил ее сына. Убийцы сделали свой выбор, Валентина тоже. Теперь она готова ступить на тропу беспредела, захватить заложника, пойти на все, чтобы приговор ее сердца был приведен в исполнение.

Спецназ ГРУ

Михаил Нестеров
Один в поле воин

Все персонажи этой книги – плод авторского воображения. Всякое сходство с любым реальным лицом – живущим либо умершим – чисто случайное. Взгляды и высказанные мнения героев романа могут не совпадать с мнением автора.
Не вари козленка в молоке его матери.
Пословица

Часть I
ИХ БЫЛО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ДВОЕ
1

Во Дворце спорта в этот день не проводилось никаких мероприятий. Валентина Ширяева прошла мимо закрытых касс и толкнула широкую застекленную дверь. Огляделась: пустующий буфет, алюминиевые вешалки гардероба с гроздьями номерков. Тишина. Слова охранника, расположившегося за столом справа от выхода, показались Валентине окриком:

– Вы к кому?

Она обернулась.

Ширяевой было тридцать восемь лет: полная, довольно симпатичная, глаза усталые, строгие. Сейчас на ее лице обозначилась доброжелательная улыбка. Переложив сумочку в другую руку, она поздоровалась и попросила разрешения пройти в зал.

Охранник в ответ недовольно буркнул:

– Сейчас там идет тренировка.

– Да, я знаю, – Валентина открыла сумочку и показала удостоверение.

Выражение лица ее собеседника сразу изменилось.

– Пройдите через восьмой сектор, – охранник указал влево от себя.

Он продублировал фразу, сказанную им десять минут назад высокому парню, которого он хорошо знал. С недавних пор тренер баскетбольной команды «Динамо» Андрей Осинцев запретил пропускать во Дворец спорта бывшего центрового команды Алексея Белоногова. Но, глядя на осунувшееся лицо баскетболиста, охранник не мог не откликнуться на его просьбу:

– Иди, Леша. Но так, чтобы тебя никто не видел. Пройди через восьмой сектор на задние ряды.

Он посмотрел вслед центровому и качнул головой: жаль парня.

Валентина поблагодарила охранника и поднялась по ступенькам восьмого сектора. Остановившись у темно-красной шторы, она вначале посмотрела на хорошо освещенную площадку, где тренировались баскетболисты, потом заняла крайнее место в предпоследнем ряду.

Поначалу она не заметила парня, который сидел позади нее. Он так и остался бы для нее невидимкой, не поверни она невольно голову. Она словно бы искала собеседника. Дело в том, что Валентина никак не могла понять, по какой причине тренер явно недоволен спортсменом под десятым номером. Она никогда не интересовалась баскетболом, плохо в нем разбиралась. Во Дворец спорта же ее сегодня привели дела, далекие от популярной игры.

Ширяева едва не вздрогнула, когда, повернув голову, услышала за спиной тихий подсказывающий голос:

– Слава уже третий раз неправильно отдает передачу – принимающему неудобно. – Парень сзади улыбнулся ее обескураженному виду.

Она также ответила ему улыбкой и шепотом спросила:

– Вы что, можете читать на расстоянии чужие мысли?

– Я баскетболист и в жестах разбираюсь очень хорошо.

Ширяева поблагодарила собеседника, которого так и не смогла разглядеть как следует, и возобновила наблюдение за тренировкой. Но вскоре снова полуобернулась в кресле и попросила разъяснить некий баскетбольный нюанс.

Валентина не знала, что разговаривает с Алексеем Белоноговым, родной брат которого ровно десять дней назад подошел к ней на улице. Предложение от старшего брата баскетболиста для судьи Октябрьского народного суда было если не привычным, то вполне стандартным. Валентина за пять лет, что работала судьей, сталкивалась с подобными просьбами сотни раз, и суммы, которые ей предлагали, давно перестали удивлять.

Ширяева возвращалась домой, она жила неподалеку от здания районного суда, поэтому на работу ходила пешком. Сергей Белоногов шел рядом, Валентина терпеливо сносила торопливый монолог внезапного спутника. В таких случаях она обычно не реагировала на слова и уговоры, но на этот раз у подъезда своего дома остановилась, устало оглядела молодого человека и отрицательно покачала головой. Она не имела права жалеть кого-то, симпатизировать обвиняемому или его родственникам. Как не вправе была ненавидеть и испытывать недобрые чувства – так положено, так гласит одна из заповедей судей. Даже когда она зачитывала приговор, то вынуждена была делать бесстрастное лицо, хотя, как и любой человек, порой и ненавидела, и жалела.

Но в этот раз жизнь рассудила иначе. Ей пришлось вспомнить о предложении Сергея Белоногова – когда работа валилась из рук, а на душе было черным-черно и она искала хоть какую-то зацепочку, чтобы дальнейшее ее существование имело смысл.

Дело Алексея Белоногова должно было слушаться через день. Не было никаких причин ни со стороны обвинения, ни со стороны защиты, чтобы отложить слушание. Валентина по опыту знала, что заседание продлится не более полутора часов. Будет всего один перерыв, когда суд удалится на совещание, чтобы вынести приговор и чуть позже зачитать его.

Сейчас она наблюдала за тренировкой баскетболистов, невольно думая о том, что пришла во Дворец спорта только затем, чтобы подготовиться к встрече с Сергеем Белоноговым. Тут, в зале, где тренировался и выступал за команду его брат, она набиралась смелости перед предстоящим разговором. Скорее всего подспудно она хотела впитать в себя атмосферу спортивной арены, получше рассмотреть разгоряченных баскетболистов, представить себе центрового команды, а теперь подсудимого Алексея Белоногова, найти в нем что-то отталкивающее. А затем, решившись наконец, она поднимется с места и направится по адресу, который значился в ее записной книжке. Чтобы сделать то, чего никогда до этого не делала.

Но пока с решительным настроем ничего не получалось. Перед глазами мелькали высоченные фигуры в мокрых от пота майках, сама тренировка казалась изматывающей работой. Валентина невольно представила себе свою полную фигуру и как она мчится от кольца до кольца, но бросить мяч в корзину не хватает сил. Как не хватило сил недавно, когда она, пробежав две остановки, упала на пороге своей квартиры, и только нашатырь привел ее в чувство.

Она задержала взгляд на скамейке запасных. Исходя из материалов дела, которое Ширяева изучила довольно хорошо, драка произошла именно там. Всплеск эмоций, безобидная поначалу ситуация, правда, не без доли провокации со стороны главного тренера, – и спустя часы на Алексея Белоногова завели уголовное дело. А пострадавший – Николай Осинцев – со сломанной рукой в предстоящих матчах сыграть уже не сможет.

Совершенно несерьезное дело, которое, дабы не порождать слухов о нездоровой атмосфере внутри баскетбольного клуба, не должно было выйти за пределы Дворца спорта. Если бы не два «но». Первое: пострадавший являлся сыном главного тренера. Второе: молодым центровым Алексеем Белоноговым, с блеском проведшим чемпионат и обещавшим вырасти в новую баскетбольную звезду, заинтересовались за границей. Он получил предложение из солидного испанского клуба, отвергнуть которое было бы верхом глупости.

Понятно, что тренер Осинцев вряд ли мог обрадоваться уходу из команды ведущего игрока. Тем более что с Алексеем было практически достигнуто соглашение о продлении контракта. Тот истекал после окончания сезона, а дальше центровой сам мог определять свою судьбу. Он определился бы правильно, с точки зрения Осинцева, но тут поступило предложение от испанцев...

Так что нелепая драка, в которой сын тренера получил серьезную травму, пришлась как нельзя кстати. Наставник быстро сообразил, что игрок, которого он теряет, может в Испании и не оказаться. Его дальнейшие действия не одобрил никто из команды, даже сын, которого он все же заставил написать заявление.

Так возникло это уголовное дело, исход которого во многом зависел от Осинцева. Согласись Белоногов остаться в команде, дело бы тут же прикрыли.

Теперь все зависело от решения суда. Потому что в испанском клубе согласились подождать окончания этой истории с одним условием: контракт будет заключен, только если Алексея оправдают. В любом другом случае, даже если он отделается условным приговором или денежным штрафом, он может поставить крест на своей карьере за границей. По крайней мере, в ближайшее время.

В клубных командах России, откуда центровому могли последовать предложения, ему тоже на первых порах пришлось бы несладко. Нельзя было забывать и о другом: вместе с контрактом Белоногов терял большие по российским меркам деньги.

Когда Валентина Ширяева поднялась со своего места в восьмом секторе, она совсем забыла о незнакомце, который давал ей некоторые пояснения в ходе тренировки. Но какой-то неприятный осадок в душе остался. Может, это оттого, что она на прощание даже не кивнула ему.


2

Именно таким она и представляла себе лицо Сергея Белоногова, когда поднялась по лестничному маршу и остановилась у двадцать второй квартиры. Не колеблясь, Валентина нажала на кнопку звонка. Стараясь сохранить на лице умело наброшенное равнодушие, она несколько секунд ждала, пока ей откроют.

– Вы?!

Вместо того чтобы сразу пропустить гостью в квартиру, Сергей вышел на площадку и непроизвольно посмотрел ей за спину, затем его взгляд скользнул по лестнице.

Ширяева кивнула:

– Здравствуйте.

– Добрый день... Валентина Петровна, кажется?

– Разрешите войти?

– Конечно! – спохватился парень, одетый в тренировочный костюм и мягкие коричневые шлепанцы. – Проходите.

Его мысли были заняты другим, и он рассеянно наблюдал за тем, как судья, неловко наклонившись, снимает туфли и поправляет сбившийся лейкопластырь на пятке.

Когда гостья остановилась посреди комнаты, невольно оглядывая обстановку в квартире, Сергей предложил ей место за разложенным столом-книжкой. Сам, не сводя глаз с судьи, сел напротив.

У него было круглое лицо, светлые вьющиеся волосы наполовину прикрывали уши, вокруг рта резкие складки, глаза серые. Ширяева подметила также, что нижняя челюсть Сергея выдавалась вперед, и складывалось впечатление, что у него неправильный прикус.

– Не принесете мне стакан воды? – попросила Ширяева, отмечая напряжение во взгляде хозяина.

Сергей скрылся на кухне. Как назло, в холодильнике не оказалось минералки, пришлось поить гостью водой из-под крана. Он долго сливал воду, прежде чем набрать в стакан.

– Спасибо, – отпив немного, Валентина поставила стакан на стол. Затем решительно подняла глаза. – Я согласна помочь вам. Но... – Она выдержала паузу, стараясь не выдать волнения. – Меня не устраивает сумма, которую вы предложили.

– Да?..

Сергей, глядя на замолчавшую гостью, спросил:

– Сколько же вы хотите?

– Вдвое больше.

Белоногов покачал головой: двадцать тысяч долларов! Но деваться было некуда, не торговаться же! Он кивнул:

– Я согласен.

– Хорошо. Послезавтра в восемь часов утра ждите меня возле моего подъезда. Принесете половину суммы. Остальное – после окончания судебного заседания.

Ширяева поднялась. Она хотела сказать еще что-то, но хозяин квартиры не дал ей этого сделать.

– Погодите, – Сергей приблизился и пристально посмотрел на судью. – Мы точно можем рассчитывать на вас?

– В основном вы можете рассчитывать только на своего адвоката, – ответила Валентина.

– То есть?

– Если он в ходе судебного слушания сумеет дать какое-то обоснование случайности травмы или что-нибудь в этом роде, суд разделит позицию защитника. Это будет означать, что суд снимет обвинения против вашего брата.

Сергей Белоногов, размышляя над словами гостьи, даже чуть прикусил губу. Еще неделю-другую назад он и представить не мог, что сможет предложить кому-то взятку. Жизнь заставила. Конечно, у него был вариант обратиться за помощью к своему начальнику, полковнику Рожнову; ему, скорее всего, еще предстоит предстать пред строгим взором Михаила Константиновича. Но Сергей пошел по другому пути.

Попрощавшись с Ширяевой, он так и остался стоять, прислонившись спиной к двери и сложив на груди руки. Интуитивно он судье верил, за короткое время их общения она, ничего для этого не делая, расположила его к себе. Увеличение суммы можно было понять как тактический прием. Сначала отказ, потом согласие и игра на повышение. Как следует из классики, торг тут неуместен: обе стороны совершали противоправные действия.

Сергей прошел на кухню и открыл банку пива. В наличии у него оставалось что-то около пяти тысяч долларов, остальную часть придется занять у ребят из отряда. Лучше бы, конечно, попросить у Тимофея Костерина, но тот недавно купил новую машину. Так что обращаться придется к Андрею Яцкевичу.


3

От Белоногова Ширяева ушла в начале пятого вечера. Надев солнцезащитные очки, она обогнула пятиэтажку и оказалась на Уфимской улице. В первом же кафе на своем пути Валентина устроилась в конце барной стойки и заказала рюмку коньяка.

Времени еще было мало, она должна прийти домой, когда совсем стемнеет и опустеет двор. Стараясь остаться незамеченной, она поднимется на этаж, тихо откроет замок двухкомнатной квартиры, снимет запыленные туфли, которыми натерла ноги, нальет в ванну горячей воды и долго будет лежать с закрытыми глазами. На ночь она выпьет водки, чтобы не просыпаться до утра...

Все так и будет, вот уже на протяжении двух недель она прибегает к подобному методу. Но все равно во сне ее будут преследовать кошмары. Перед глазами, как наяву, встанет окровавленный труп девочки, ее разорванное платье и страшные раны на животе.


Девочка умерла не от ран, судебные медики квалифицированно определили: смерть наступила в результате механической асфиксии, на хрупкой шее ребенка была затянута детская скакалка. Впрочем, трудно сказать, удалось бы врачам спасти девочку, если бы ее не задушили. Серьезно были повреждены внутренние органы: тонкая кишка и мочевой пузырь; на левом плече жертвы кожа практически отсутствовала – орудием послужила обыкновенная кухонная терка для овощей. Садист с невообразимой жестокостью, надавливая на терку, искромсал плечо девочки до кости. И только потом ножом для чистки рыбы вспорол живот.


Ширяева расплатилась за коньяк и вышла из кафе. Бросив взгляд на часы, направилась к кинотеатру. До начала сеанса оставалось сорок минут. Валентина купила билет, выкурила на улице еще одну сигарету.

Вскоре немногочисленная толпа с билетами пришла в движение, в вестибюле кинотеатра открылись двери. Ожидать начала сеанса было лучше в относительной прохладе фойе, чем стоя на улице. Ширяева вошла последней.

На месте эстрады, где раньше, заполняя паузы между сеансами, играл небольшой оркестр, сейчас расположился буфет. Валентина встала в конец образовавшейся очереди, осматривая застекленную витрину: кроме стограммовых шкаликов с коньяком, других спиртных напитков в буфете не было.

Судья купила коньяк и маленькую шоколадку. Огляделась. Пить на виду у всех было неприлично. Она спустилась в женский туалет, подождала, когда выйдет находившаяся там девушка, и открыла бутылочку. Пила коньяк возле раковины, глядя на себя в зеркало. Она невольно отметила, что, хотя сама и похудела, лицо отекло, стало грубее, чем раньше. Сейчас в легкой косынке и темных очках она чем-то напоминала режиссера московского театра «Современник» Галину Волчек.

Через узкое горлышко шкалик опорожнялся медленно. Выпив половину, она завинтила крышку и положила бутылочку в сумку. В фойе развернула шоколад и закусила.


У другой жертвы, которая находилась в одной квартире с убитой девочкой, были раздроблены висок и плечо. Орудием послужила небольшая, но увесистая кувалда. Удар был нанесен сверху вниз, кувалда практически отсекла ухо, ударяя в плечо. Рука держалась на коже; место, где она еще соединялась с туловищем, походило на песочные часы. Еще один удар пришелся в грудь жертве, но не такой сильный. В клинике, куда на «скорой помощи» отвезли пострадавшего, нашли множественные переломы ребер, состояние пациента оценили как крайне тяжелое. Но в силу некоторых причин больного вначале оставили в коридоре, предоперационная подготовка заняла гораздо больше времени, чем в экстренных случаях, уход в реанимационном отделении был скверным, медперсонал – грубым. Казалось, медики забыли, что давали когда-то клятву Гиппократа.


Когда в фойе раздался первый звонок, приглашающий пройти в зрительный зал, Валентина нашла свое место в четырнадцатом ряду и сняла с головы платок.

Зрители постепенно заполняли зал, вместо привычных семечек в руках шелестели кулечки с воздушной кукурузой. Впереди Ширяевой села молодая пара и повела оживленный разговор. Когда раздался последний звонок и в зале погасили свет, Валентина пересела на крайнее кресло, сняла темные очки. Фильм начался без привычного киножурнала и рекламы. Пока шли титры, в зале было достаточно шумно, но вскоре зрители успокоились, сосредоточившись на экране.

А Ширяева долго не могла сделать этого, снова погрузившись в собственные мысли. Одним из орудий убийцы была терка. Валентина любила тертую морковь с сахаром, пекла оладьи из натертых кабачков. Сейчас же только от одного вида терки ее тошнило, голова кружилась, и она в любую секунду готова была потерять сознание.


Обе жертвы находились в ее квартире, в спальне. Кровать, где лежала девочка, пропиталась кровью. До приезда следственной группы ребенка не трогали. Когда в комнату вошел следователь, концы скакалки с пластмассовыми ручками свисали с кровати. Более длинный конец покоился на шее другой жертвы, парня с широким лицом и узкими, словно заплывшими, глазами. Рядом с искалеченной рукой находились нож и красная от крови терка, внутри которой скопилась жуткая стружка. Обычно терка лежала на кухне, на верхней полочке сушилки для посуды. Пришло время овощей, и Валентина часто пользовалась ею. Что касается ножа для чистки рыбы, то хозяйка, время от времени наводя ревизию на полках, давно собиралась его выкинуть. Но нож был если не уникальный, то старый, сейчас таких уже не делают. И он, матово поблескивая, продолжал лежать в ящике, в отделении для ножей и вилок. До того самого страшного дня...


Судью не интересовал фильм, она не следила за ходом достаточно острого сюжета. Оглянувшись по сторонам, она открыла сумочку и допила коньяк, потом достала подтаявший шоколад, неожиданно громко зашелестев фольгой и испачкав руки. На секунду ей показалось, что позади нее сидит высокий парень, с которым она беседовала во Дворце спорта. Только сейчас до нее дошло, что ее собеседником вполне мог оказаться Алексей Белоногов, который вскоре предстанет перед ней в качестве подсудимого.

Внезапная догадка не вызвала в ней никаких чувств, кроме легкой досады. Когда Алексей вернется домой, брат скажет, что к ним приходила судья, а завтра они узнают друг друга. Она поможет Белоногову, он поможет ей – чисто деловое соглашение.

Она вытерла перепачканные пальцы о платок и, поднеся к глазам часы, снова отметила время.

Валентина Ширяева имела высшее юридическое образование. Девять с половиной лет она проработала следователем – в прокуратуре и в райотделе внутренних дел. Потом прошла отбор кандидатов на должность судьи, сдала экзамен и получила рекомендацию квалификационной коллегии судей. В Юрьеве молва о ней шла как о судье честном и порядочном, что само по себе в наше время немаловажно.


Убитую девочку Валентина знала очень хорошо, та часто приходила к ним поиграть с ее сыном. Ее звали Светой, она перешла во второй класс. Квартира Светы Михайловой находилась двумя этажами выше. Нередко, стоя на балконе, Валентина видела, как девочка прыгает со скакалкой, иногда усложняя упражнения и скрещивая руки, что выглядело очень эффектно. Света была красивой, длинные светлые волосы неизменно заплетены в две косички, в ушах простенькие сережки. Привычно смотрелись на ней белые гольфы, короткая юбка, стоптанные коричневые сандалии. В день убийства она была одета именно так.


Справа и слева от экрана над дверями тускло горели плафоны с надписью «Выход», Валентина сосредоточила свой взгляд на одном из них. Примерно через двадцать минут окончится сеанс, и она с медленно продвигающейся к выходу толпой покинет кинотеатр. Краем уха услышит, как зрители негромко делятся впечатлениями о кинофильме. Потом еще часа два ей предстоит провести на улице, в кафе. Может, коротая время, она спустится на набережную, постоит у парапета, ощутив на лице речную прохладу.

Как ни странно, к вечеру пляж не пустел, а, наоборот, заполнялся еще больше. А на набережной до утра работали десятки ночных кафе, не испытывавших недостатка в посетителях.

Валентина вдруг решила, что ей необязательно идти домой, как только стемнеет. Она может просидеть в одном из таких кафе и до часу ночи, а уж потом думать о возвращении. Можно провести на набережной всю ночь. Примерно так же спланировать и завтрашний день.

Хотя нет, послезавтра ей предстоит трудный денек – два судебных заседания, одно из которых принесет ей как минимум десять тысяч долларов. На остальные деньги, которые ей пообещал Сергей Белоногов, Ширяева особо не рассчитывала.

Не дожидаясь окончания сеанса, Валентина вышла из кинотеатра. Щурясь от света, надела темные очки. Спуск на набережную не занял много времени, и вскоре она расположилась за одним из пустующих столиков в кафе.

Заведение это представляло собой переоборудованный для увеселений дебаркадер и находилось непосредственно на воде. Старое название «Прокат» заменило другое – «Поплавок», хотя в светлое время суток именно здесь можно было взять напрокат шлюпку или водный велосипед. Состоятельные клиенты предпочитали водные мотоциклы.

Валентина прикинула, что выпила сегодня уже сто пятьдесят граммов коньяка. Чтобы не беспокоить официанта дважды, она заказала еще двести граммов в графинчике и на закуску конфет. Когда официант выполнил заказ, судья расплатилась с ним и наполнила рюмку.


Их убили разные люди. Парень скончался в больнице на третьи сутки. Врачи, не скрывавшие к нему своего отношения, недоумевали: они рассчитывали на смерть семнадцатилетнего пациента в первый же день, в крайнем случае, на вторые сутки. Он же, не выходя из комы, прожил почти три дня.

Его убийцу Валентина знала так же хорошо, как и Свету: это был Николай Михайлов, отец девочки. Он скорее всего прикончил бы парня четвертым ударом кувалды, но помешал сосед, который вступил в схватку с обезумевшим от горя отцом. Это он, Николай, пачкаясь в крови, поднимал с постели мертвое тело дочери, а когда опустил его, конец удавки упал на шею парня-убийцы...


Валентина неожиданно вспомнила, что первое дело, об опеке, которое послезавтра она будет вести, может сорваться в самом начале. В нем, кажется, отсутствовало соглашение о проживании ребенка с отцом. Вспоминая, судья потерла кончиками пальцев лоб. Или соглашение все же поступило?.. Впервые за четыре года Ширяева невнимательно отнеслась к предстоящему слушанию, его детали напрочь вылетели из головы. Ее занимало только дело Белоногова, которое она помнила до мелочей.

В половине девятого вечера в кафе появилась шумная компания молодых людей. С ними был и мужчина среднего возраста, явно чувствующий себя среди молодежи не в своей тарелке. Он постоянно ерзал на месте, оглядывался. Наконец, приметив столик, за которым в одиночестве сидела Валентина, встал и направился к ней.

– Извините, – он указал на свободный стул, – у вас не занято?

Ширяева покачала головой, в который раз за день бросив взгляд на часы. Словно оправдываясь, мужчина пояснил:

– День рождения у сына. – Он сделал жест в сторону столиков. – Восемнадцать лет. Справлять именины дома наотрез отказался. Жена попросила проконтролировать.

Ширяевой показалось, что ее собеседник напрягся, пытаясь выглядеть крепким и мускулистым. Но под легкой рубашкой с короткими рукавами проглядывало тщедушное тело, руки, сплошь покрытые выгоревшими на солнце волосами, выглядели хрупкими.

Судья невольно улыбнулась и вылила в рюмку остатки коньяка. Она взглянула на молодых людей, которые шумно поздравляли именинника. Среди них были крепкие ребята, но ни один из них не выглядел так внушительно, как жертва того преступления.


У него была широкая спина, овальные плечи, короткие толстопалые руки и массивные ноги. Непропорционально маленькая голова сидела на неповоротливой шее. Несмотря на то, что ему было всего семнадцать лет, кожу на лице прорезали морщины, образовывая складки и делая глаза монголоидными. Его пальцы были непослушными, он с трудом справлялся со шнурками на ботинках, поэтому мать покупала ему обувь на резинках, а зимой он носил полусапожки, застегивающиеся на «молнию». В тот день он был одет во фланелевую рубашку и спортивные брюки.

Ровесники обзывали его по-разному, и он всегда обижался, жалуясь матери. Зато дети помладше почти никогда не дразнили его. Правда, недавно, когда неловкими движениями рук он снимал формочку, песочный кулич рассыпался, и соседская девчонка обозвала его неуклюжим медведем. На его глаза навернулись слезы, и он ответил: «Нет... Я – уклюжий немедведь». Дети, показывая на здоровяка пальцами, засмеялись: «Немедведь, немедведь!»


Мужчина посмотрел на Валентину, как ей показалось, с завистью. Он непроизвольно сглотнул, когда женщина выпила коньяк и бросила в рот шоколадное драже. Поколебавшись, он подошел к стойке и вернулся с бутылкой. И только что не расшаркался, когда, не присаживаясь, предложил Ширяевой:

– Вы не против, если я вас угощу?

Она пожала плечами. Этот вечер, как и несколько предыдущих, она намеревалась провести в одиночестве. Но в действиях незнакомца не было ничего похожего на завязывание знакомства. Просто в компании с ней ему было бы веселее.

В «Поплавке» среди пестро разодетой молодежи, веселившейся как только возможно и употреблявшей в основном пиво, Ширяева и ее спутник выглядели белыми воронами. На ней все та же косынка, легкий серый пиджак, который она окрестила блейзером, темная юбка, туфли с растрескавшимися подошвами; накрашенные губы словно подчеркивали нездоровый цвет лица. Она наконец-то сняла темные очки, и мужчина заметил под ее глазами синеватые тени.

Он не подумал о том, в его ли вкусе эта женщина. Скорее нет: полная, с крупными чертами лица; слегка декольтированная блузка выставляла на обозрение кулон в виде знака Водолея на тонкой золотой цепочке. Хотя мужчина не подумал и о своей внешности – с традиционным для лысеющих зачесом от уха до уха. Волосы были расположены на его голове довольно низко.

Как и у второй жертвы.


Морщины избороздили не только кожу под его глазами – толстый неповоротливый язык тоже был в складках. Из-за глубоко вдавленной переносицы нос казался сломанным, как у боксера. Он был сильным, но спортом не занимался. За всю свою жизнь ни разу не был в парикмахерской, мать сама стригла его – очень коротко. Он недолюбливал жужжание машинки и все время вертел головой, потом шел под душ, чтобы смыть с шеи колкие остриженные волосы.

Большую часть времени он проводил на улице, а когда приходил домой, включал телевизор и смотрел телесериалы: по окончании одного он переключал канал, где начинался другой. После просмотра передачи «Спокойной ночи, малыши!» послушно шел чистить зубы и укладывался в постель. Мать целовала его, и он быстро засыпал.


– Давайте наконец познакомимся, – предложил мужчина. – Вадим!

Ширяева представилась. Вадим, комкая слова, пробормотал, что ему очень приятно. Завязался разговор ни о чем. Точнее, не разговор, а монолог мужчины. Валентина, назвав свое имя, больше не произнесла ни слова. Ее спутник то изливал душу, то бросал тревожные взгляды на веселившуюся неподалеку компанию.

Первым признаком того, что молодежь за столиками захмелела, стал голос бармена, сказавший в микрофон, соединенный с мощной магнитолой:

– С днем рождения Сашу поздравляют его друзья.

Сияющий паренек, стоявший рядом с барменом, перегнулся через стойку и крикнул в микрофон:

– Во всем удачи, Санек!

Поздравление подхватили за столиком, звонко звякнули бокалы. И тут же пластиковые стулья опустели: вся компания под забойную музыку высыпала в широкий проход между столиками.

На наряд милиции выкрики из «Поплавка» подействовали как красная тряпка на быка. Как мотыльки на огонь, патрульные слетелись в кафе. На лице возглавлявшего наряд молодого усатого сержанта было написано желание продемонстрировать власть. Увидев милиционеров, Вадим тотчас вскочил с места.

– У меня все под контролем! – громко приветствовал он патрульных, направляясь в их сторону. – Я полностью контролирую ситуацию!

Он него пахло коньяком, и вообще он казался излишне возбужденным. Старший наряда переглянулся с напарником и попросил «контролера» предъявить документы.

– А что, я обязан носить их с собой? – неосторожно осведомился Вадим.

– Значит, документов нет... – протянул сержант, легонько ударяя дубинкой по ладони.

Валентина решила, что ей пришла пора вмешаться.

– Молодой человек, подойдите сюда, пожалуйста, – позвала она, не изменив позы и не повышая голоса.

Милиционер скривился и очень медленно направился к столику. Он вполне резонно предположил, что перед ним жена подвыпившего мужчины.

– Ну? – Он вопрошающе приподнял бровь. И тут же еще более напрягся, потому что в открытой сумочке женщины увидел пистолет. Ее рука была на полпути к нему. Сержант отчего-то не очень быстро потянулся к своей кобуре.

– Спокойнее, – попросила его Ширяева, – у меня есть разрешение на ношение оружия. Пожалуйста, – она протянула удостоверение.

Патрульный не очень хорошо знал законы. Но то, что он знал о статусе судьи, предполагало, что женщину, сидящую перед ним, нельзя задержать и принудительно доставить в отделение или, тем паче, привлечь к уголовной ответственности в общем порядке.

Он вернул ей документ. Нехотя козырнув, все же догадался извиниться.

– У меня все под контролем, – пробормотал вслед удалявшемуся наряду Вадим.

– Который из них ваш сын? – спросила Ширяева, кивнув головой на танцующих.

Вадим указал рукой:

– Вон тот долговязый. А рядом с ним его девушка, Марина. Симпатичная, правда?

Ширяева ответила улыбкой.

– Что за мода такая, – проворчал Вадим, – отмечать дни рождения в кафе... У вас сын или дочь? – продолжил он по инерции и в очередной раз наполнил рюмки.

После непродолжительной паузы Валентина ответила:

– Сын.

Достав из пачки сигарету, она прикурила и отвернулась от собеседника. Скорее бы дожить до суда над Белоноговым, думала она. Закончить одно дело и заняться другим. Скорее бы купить крупную партию терок.

Терок... Универсальных терок и... ножей для чистки рыбы. Жаль, что таких ножей, как был у нее, нет в продаже.


Сын всегда помогал матери на кухне, особенно ему нравилось натирать через терку овощи. И делал он это только потому, что мать любила тертую морковь с сахаром и пекла очень вкусные оладьи из перетертых с чесноком кабачков. Вкусные для нее – сам он недолюбливал их и ел только потому, что они нравились матери.

Если он был на улице, она звала его с балкона: «Илюша, натри мне морковки». И он бежал сломя голову, забывая про друзей. Он мог натереть морковь только до половины, боясь поранить пальцы, которые с трудом удерживали овощ, и виновато смотрел на мать. Она довершала работу, начатую сыном, кормила его, и он, счастливый, убегал на улицу.

«Уклюжий немедведь...»


– Вы так и не выпили свой коньяк.

– Что?.. Ах да... – Она сделала глоток.

Этот мужчина может подумать, что она, сидя в одиночестве за столиком, ищет знакомства, даже легко согласилась разделить с ним компанию. Прав он будет только в одном: она одинока. Безумно одинока. Пусть этот лысеющий мужчина и его сын, бросающий на отца насмешливые взгляды, думают, что хотят. И Белоноговы тоже – из судей не она первая, не она последняя, кто берет взятки.

Уходящее солнце окрасило горизонт в темно-малиновый цвет, по периметру дебаркадера зажглись яркие огни. Празднично было и на палубе небольшого теплохода, чинно проплывающего в непосредственной близости от черного бакена, указывающего фарватер. Вокруг царило летнее ночное веселье, а Валентина вдруг почувствовала, что нервы сдают и она вот-вот может разрыдаться.

Позавчера она вошла в свой подъезд ровно в двенадцать часов ночи. Престарелая соседка с первого этажа, страдающая бессонницей, словно поджидала ее. Она успела сказать только одну фразу, но и от нее Ширяева дернулась, как от удара.

– Я, бывало, зову его: «Илюша, сериал начался», и он сразу бежит...


Несмотря на запрет врачей, ее пускали в реанимационную палату. В тот вечер она буквально на минуту отлучилась, а когда вернулась в палату, сын был уже мертв. Он лежал с забинтованной головой, на изуродованном плече и груди темнели пропитавшиеся кровью марлевые тампоны, прикрепленные к телу полосками лейкопластыря. Лицо непохожее, неродное.

Она метнулась за врачом. Тот, едва взглянув в лицо пациента, бросил короткое «все». Но на всякий случай приложил пальцы с правой стороны шеи на сонную артерию.

– Сделайте что-нибудь!

– Я же сказал: все. Покиньте палату.

Врач грубо оторвал полоску лейкопластыря, фиксирующую иглу системы, выдернул ее из локтевой вены покойника и перебросил наполненную лекарственной смесью трубку через капельницу – к убийцам, садистам и ненормальным врачи относились соответственно. А тут такой случай – все в одном лице, которое носило отпечаток «биологической трагедии» или генетической ошибки – страшной болезни Дауна.

Валентина часто задумывалась над тем, сможет ли мать словами рассказать о том, как она любит своего ребенка. Наверное, слов, которые полностью могли бы выразить ее чувства, просто не существует. Как же тогда быть с ней и ее сыном, которого она родила несчастным из несчастных? Который с самого рождения лишен был всех прелестей жизни. Если бог захотел наказать ее за грехи, совершенные в этой жизни, то почему он сделал это посредством другого человека, ее сына, который виноват лишь в том, что родился на свет?

Гроб с телом покойного помогли вынести из квартиры сослуживцы и три родственника, пришедшие на похороны. Из соседей никто не захотел проводить парня в последний путь. Никто, кроме соседки с первого этажа, не пришел, чтобы минуту-другую постоять у изголовья покойника.

Что случилось дальше, для большинства оказалось диким, но не для Валентины. Она предчувствовала что-то страшное, но не смогла помешать беде. Она даже не вскрикнула, когда мужчина с перекошенным лицом выскочил из подъезда и ударом ноги опрокинул гроб, стоявший на табуретах. Илюша упал лицом вниз. Опустевший гроб придавил живые цветы, положенные Валентиной на грудь сына.

Никто не сделал и шага к отцу убитой девочки, похороненной тремя днями раньше. Кто-то просто испугался его вида, кто-то посчитал, что даже этот дикий поступок в какой-то степени можно оправдать.

Валентина нашла глаза соседа и долго смотрела в них. Молча, не двинувшись с места. И совсем остановил мужчину ее еле заметный кивок, словно оправдывающий этот жестокий поступок. Михайлов, приходя в себя, опрометью бросился назад, к подъезду...


– Извините, может, вы кого-нибудь ждете, а я вам мешаю?

– Нет-нет, – оторвавшись от своих мыслей, Валентина покачала головой. – Устала на работе, вот и пришла сюда отдохнуть. Речной воздух всегда успокаивает меня.

– Я бы добавил – ночной, – неожиданно вставил Вадим, взявшись за бутылку.

– Нет, спасибо, – Ширяева накрыла ладонью свою рюмку, отказываясь от коньяка.

Домой пока рано, думала она, провожая глазами пронесшийся мимо дебаркадера катер. Пенсионеры уже разбрелись по квартирам, но у подъезда допоздна стоят три или четыре легковые машины, владельцы которых по неизвестным причинам отгоняют автомобили на стоянку лишь в одиннадцать-двенадцать часов. А ей не хотелось ни с кем встречаться. Хотя по утрам, отправляясь на работу, она все равно сталкивалась с жильцами. Никто с ней не здоровался, только все та же старушка с первого этажа кивала и горестно покачивала головой. Валентина бросала короткое «здравствуйте» и спешила пересечь двор, чтобы пройти две остановки пешком и войти в здание суда. Только там, в своем кабинете, она могла более-менее спокойно перевести дух.

Она не слышала, но могла предполагать, как подсудимые или их родственники говорят о том, что процесс будет вести судья, сын которой сам является убийцей. Впрочем, как бы ей ни было тяжело, пересуды ее не трогали. Она все для себя уже решила: суд над Белоноговым станет последним в ее карьере. Больше волновала судьба Николая Михайлова. Отец Светы не попадал под статью «умышленное убийство», так как жертва скончалась не на месте преступления, а в больнице. Николаю предъявили обвинение в нанесении тяжкого телесного повреждения, причиненного в состоянии сильного душевного волнения. Мерой пресечения следователь избрал подписку о невыезде. Можно сказать, отнесся по-человечески. Неизвестно было, какой приговор вынесет суд. Михайлов мог получить три года, хотя имелась слабая надежда на отсрочку приговора. В прокуратуре с согласия Ширяевой решили, что лишать на время следствия многодетную семью основного кормильца, посадив его за решетку, будет чересчур жестоко.

Тем не менее имелся шанс смягчить наказание Михайлова до года исправительных работ. Трудно, но выполнимо. Валентина решила заняться всем этим позже. Пока же ее волновал только последний процесс в ее жизни – она никак не могла дождаться суда над баскетболистом Белоноговым.


4

Валентина возвращалась домой пешком. Вадим напрасно уговаривал ее посидеть с ним хотя бы еще полчасика. Он в одиночку допил коньяк и вскоре присоединился к танцующей на площадке компании сына.

Ноги гудели от усталости, Ширяева сняла туфли и сразу прошла в ванную комнату. Не раздеваясь, она села на край ванны, с трудом нагнулась и заткнула слив пробкой. Затем пустила в ванну холодную воду. Долго сидела так, пока вода не добралась до края, замочив юбку. Отлепив пластырь, она положила ногу на ногу и губкой смыла почерневший от пыли клей.

Теперь не осталось сил слить холодную воду и вновь наполнить ванну, чтобы полежать в горячей воде. Утром, решила она, встану пораньше.

Валентина стянула с себя намокшую юбку и повесила ее на веревку.

Сегодня, кроме шоколада и конфет, она ничего не ела. Добавив в воду острый томатный соус, она сварила сосиски. Потом налила в стакан водки и залпом выпила. От спиртного и горячих сосисок зажгло щеки, на лбу проступил пот. Теперь упасть в кровать и не просыпаться до утра.

Стараясь не смотреть на дверь спальни, она прошла в зал и легла на диван.

Среди ночи все же проснулась – замерзли ноги. Укрывшись снятым с дивана покрывалом, она долго не могла заснуть. Перед глазами стоял отец Светы. Его взгляд устремлен на нее, а не на покойника, который упал лицом на асфальт. За этой картиной через опущенное стекло иномарки, примостившейся неподалеку от детской песочницы, наблюдали еще одни глаза. Человек в машине улыбался, он подался вперед, чтобы судья заметила его и узнала. Однако она смотрела на сына.

5

Олег Шустов припарковал свою машину напротив ворот лесоторговой базы и, пройдясь вдоль ряда продавцов-частников, поздоровался с высоким седоватым мужчиной, одетым в темно-серую тройку. Полковник Рожнов держал в руке пачку штапиков, перетянутых медной проволокой.

– Давно собирался купить, – пояснил он, – да не было времени.

– Для дома, для семьи? – Шустов, склонив голову, оглядел собеседника поверх солнцезащитных очков.

У Рожнова не было военной выправки, вернее, она нивелировалась за долгое время кабинетной работы. Выше среднего роста, чуть сутуловатый, на вид сорок пять лет, наполовину седые волосы разделены пробором, веки тяжелые, с заметными голубыми прожилками.

– Вроде того, – отвечая на вопрос подчиненного, неопределенно отозвался полковник. – У меня на даче вместо штапиков стекла держатся на оконной замазке. Пройдем? – предложил Рожнов, указывая свободной рукой на открытые ворота базы, где было не так многолюдно.

Они прошли вдоль штабелей облицовочного кирпича, миновали контейнеры с цементом и остановились возле образца котла газового отопления.

– Что ты знаешь о Мусе Калтыгове? – спросил полковник, приступая к делу и разглядывая образец.

Шустов, вспоминая оперативные данные на чеченца, нахмурил лоб.

– Не много. Он – бывший офицер Кантемировской дивизии, сейчас возглавляет криминальную группировку. Где-то в Подмосковье, точнее не скажу.

Олег подождал, пока тучный мужчина, остановившийся рядом с котлом, не ознакомился с ценой и не отошел от них.

– Пожалуй, это все данные, которыми я располагаю на Калтыгова.

– Видел его фотографию?

Шустов кивнул.

Несмотря на его утвердительный жест, Рожнов вынул из кармана несколько снимков немолодого уже человека. Олег внимательно вгляделся в каждую фотографию. Калтыгов был изображен и с бородой, и гладко выбритым.

– Оставь снимки себе, – распорядился Рожнов.

Олег был одет в джинсы и синюю майку с коротким рукавом. Они с начальником были примерно одного роста, но Шустов отличался спортивной фигурой. На его загорелом лице контрастом выделялись белесые брови и светлые усы. Он положил фотографии чеченца в задний карман джинсов, и они с полковником прошли дальше, к штабелям обрезной доски. Михаил Константинович на ходу давал информацию на клиента.

Даже не особо вникая в суть дела, можно было понять, что деятельность лидера криминальной группировки Калтыгова перешла все границы. На продовольственном рынке в одном из городов Московской области творился такой беспредел, в который верилось с трудом. Вся милиция была куплена, в открытую шла торговля наркотиками, на территории рынка в прямом смысле слова существовали рабы, которые жили в металлических контейнерах, оборот черного нала достиг необыкновенных размеров. При запросах свыше местные правоохранительные органы ограничивались отписками или отговорками; все было построено на взятках и страхе.

– Есть конкретная дата ликвидации Калтыгова?

– Будет, – пообещал Рожнов. – У нас есть дней десять, чтобы основательно подготовиться к операции.

– У правоохранительных органов мало мотивов для ареста Мусы?

– Мотивы есть, но чеченец не просидит в камере и суток, его освободят и официально извинятся. Отсюда следует, что Калтыгова нельзя просто убрать, его смерть свяжут со спецслужбами России. Так что операция по его ликвидации будет усложнена.

Рожнов снял очки в тонкой оправе и посмотрел стекла на свет. Пройдясь по ним идеально чистым носовым платком, полковник не спеша водрузил очки на место и продолжил разговор:

– Полгода назад РУБОП сделало попытку взять в оборот чеченца. Арестовали не только Калтыгова, но и четверых его людей. Однако отпустили с весьма туманной формулировкой: дескать, все пятеро являются одним из важнейших звеньев агентурной цепи управления ФСБ по освобождению заложников из чеченского плена. На этот раз жди, что они окажутся агентами ГРУ. Не мне тебе объяснять, какой бардак творится в управлении. Но не все бездействуют. Помнишь скандал, связанный с тремя офицерами ФСБ, которые получили приказ ликвидировать одного депутата? А ведь формально его нельзя было трогать. Одним словом, крайний случай.

Шустов кивнул. Полковнику незачем было напоминать об этом случае – начальник, отдавший приказ, стоял сейчас рядом с ним и делал вид, что заинтересовался кафельной плиткой, в несколько рядов выложенной на стенде. Рожнов тогда поступил опрометчиво, он забыл, что такие приказы не отдаются подчиненным. Обычно подобные задания проходят через секретных агентов, которые вербуют исполнителей на стороне или же пользуются давно проверенными кадрами из числа бывших заключенных либо бывших сотрудников правоохранительных органов.

Рожнов действовал на свой страх и риск, не имея ни одной лишней минуты и надеясь на своих подчиненных, а те сразу же сдали начальника, дав интервью одному из телевизионных каналов. Они остались чистыми, с незапятнанной репутацией чекистов новой формации, а «старообрядческое» поведение Рожнова послужило поводом к его увольнению из органов.

Спустя два месяца о бывшем полковнике ФСБ вспомнил новый руководитель службы безопасности. Рожнова не восстановили в должности, а поставили во главе вновь созданного департамента, который в секретном указе значился как Департамент «5», имеющий личный фонд. Офис «пятерки» находился не на Лубянке, а занимал довольно скромную площадь в одноэтажном здании на Коровьем валу; над дверью неприметная табличка гласила, что в этом офисе ведет прием граждан юрист М.К. Рожнов.

Время приема выглядело несколько странно и напоминало график приема по личным вопросам у директора крупного предприятия: он принимал граждан по четвергам с двух часов до шести. И только несколько человек знали, чем занимается в свободное от работы время полковник госбезопасности Рожнов. Одним из таких людей был Олег Шустов.

Почти все, с кем был знаком Рожнов, понимали, что юридическая консультация – только «крыша», и удивились бы еще больше, узнав, что в штат Департамента «5» входят всего двадцать человек, включая Рожнова, его секретаршу Ирину Архипову, секретных агентов по поручениям и специалистов-электронщиков.

– Когда мы получим полную информацию на Калтыгова? – спросил Олег.

– Как только начнете знакомство с местностью. Думаю, раньше не стоит. Тебе нужны деньги?

– Нет, – отказался Шустов, – рассчитаешься с нами после.

– Именно на это я рассчитывал, – улыбнулся полковник.

Взгляд Олега под солнцезащитными очками стал еще жестче. Неожиданно мелькнула неприятная мысль: Рожнов каким-то образом прокручивает общие деньги, получая прибыль.

Майора Шустова выгнали из подразделения ФСБ, когда тот вначале не согласился с приказом начальника, а потом, не сдержавшись, ударил его; с переломом нижней челюсти патрона отправили в госпиталь. До трибунала дело не дошло. То ли из трусости, то ли из человеколюбия начальник заявил, что причиной внезапной агрессии стал именно он. Все ограничилось судом чести и увольнением из подразделения. Через два месяца его нашел Рожнов и предложил работу.

– Как дела в группе? – осведомился полковник, когда они вышли за ворота.

– Нормально. Правда, у Сергея Белоногова возникли проблемы с братом.

– Да, кстати, об этом я и хотел спросить у тебя. Почему вы не обратились ко мне за помощью?

– Ни к чему рисоваться, Михаил. Практически Сергей сам уладил свои дела. Когда на следствие давит ФСБ, возникают нежелательные вопросы, следствие может заинтересоваться, откуда такие связи у простого смертного.

– Центровой известной баскетбольной команды не простой смертный, – возразил Рожнов. – А давление оказали бы на другом уровне, если хочешь, на государственном. Не забывай, что вы работаете на правительство. Хотя деньги получаете из фонда департамента.

– Может быть, – уклончиво ответил Олег, поймав себя на мысли, что они разговаривают так, как если бы их подслушивали. – Сергей, как и полагается, все рассказал мне, и мы решили, что может сложиться нежелательная ситуация, при которой коса найдет на камень. Пусть лучше один окажется со связями, а другой с деньгами. В последнем случае – это Сергей.

– А с потерпевшим не пробовали говорить? – в голосе и на лице полковника сохранялось недовольство.

– Что толку? Потерпевший не принадлежит сам себе, даже во время игры им руководит отец, то бишь главный тренер. А твои связи и влияние, с одной стороны, навредили бы Алексею, играющему за «Динамо». Это спортобщество относится к МВД. И там не любят, когда в их даже спортивные дела вмешиваются посторонние силовые структуры. Тем более служба безопасности. Странная вышла бы претензия: мол, вы давите на своего же, милицейского парня. Вы это прекратите! Так, что ли, Михаил? Не исключено, что Алексею за стукачество в инородную организацию совсем осложнили бы жизнь.

– Пожалуй, ты прав, – нехотя согласился полковник.

– Не «пожалуй», Миша, я прав на все сто.

– К кому Белоногов обратился за помощью? – поинтересовался Рожнов.

– К судье из районного суда. Обычная взятка.

– Фамилия судьи? – спросил полковник тоном, не терпящим возражений.

– Ширяева Валентина Петровна. У нее самой возникли трудности, так что в этом деле родился обоюдный интерес: она нужна Белоногову, он – ей. Завтра все и разрешится.

– Ну-ну...

Олег отметил, что начальник довольно продолжительное время не перестает хмуриться. Переложив штапики в другую руку, полковник потребовал:

– Расскажи, что за обоюдный интерес. Мне не нравится, когда мои люди самовольно контактируют с кем-то из казенных людей. Потом хотелось бы узнать, почему ты не доложил мне обо всем вовремя. И еще один вопрос. Я заметил, что ты меня стал недолюбливать. Это оттого, что я превратился в твоего начальника?

Шустов пожал плечами.

– Наверное, дело не в тебе лично, Миша. Я вообще не люблю начальство.

– Ну, хорошо... Сергей случайно не рассказал своему брату, где и кем он работает?

– Лишний вопрос, – нехотя ответил Шустов. – Поговорим на эту тему после операции, ладно?

– Нет, – жестко отрезал Рожнов. – И еще я хочу, чтобы ты знал: я недоволен тобой. Ты прибавляешь мне работы. И так, чтобы повидаться с тобой, в общей сложности я провожу за рулем два с половиной часа. Между прочим, я подумываю о том, чтобы перевести вас ближе к столице или в саму Москву.

– Мне кажется, ты этого не сделаешь.

Полковник что-то пробурчал себе под нос и возобновил разговор:

– Итак, что за неприятности у Ширяевой?


6

На следующий день ровно в восемь часов утра, приняв ванну и уложив волосы феном, Ширяева вышла на балкон и сразу же увидела у подъезда фигуру Сергея Белоногова. Она окликнула его по имени и показала рукой, чтобы тот поднялся.

На кухонном столе стояла чашка с кофе, в пепельнице тлела сигарета. Валентина предложила гостю стул и взяла чашку в руки.

– Я принес, – парень сделал попытку вынуть из полиэтиленового пакета газетный сверток.

– Одну минуту, – остановила его Ширяева, – не так быстро.

Предостережение судьи показалось Белоногову неуместным, словно он собирался извлечь из пакета ствол. Сергей приподнял бровь: «Что-то не так?»

Валентина, отвечая на его немой вопрос, пожала плечами.

– Сейчас я допью кофе, и мы с вами прогуляемся. Не против?

– Да, в общем, нет.

– Ну вот и хорошо. Кстати, у вас есть документ, удостоверяющий вашу личность?

– Да, – с некоторой запинкой ответил Сергей.

– Вот и отлично. Иначе бы вам пришлось вернуться домой за паспортом.

– Могли бы предупредить меня заранее.

– Вот этого, увы, из соображений собственной безопасности сделать не могла. Посидите здесь, через пару минут я буду готова.

Когда они покинули квартиру, Валентина предложила парню:

– Если вы стесняетесь идти рядом со мной, можете следовать сзади.

Сергей отверг ее предложение. Пока он не понимал, что задумала судья. Она не взяла деньги в квартире – это понятно: Ширяева опасается, что он мог заявить в милицию, в этом случае деньги в пакете меченые. Что последует вслед за передачей денег – очевидно. Однако она не могла не догадываться, что в любом месте, если действительно он ведет с ней нечестную игру, ее возьмут с поличным, так как в этом случае за ними должны следовать оперативники. Также он отметил, что она ни разу не оглянулась, чтобы визуально определить слежку, вела себя совершенно спокойно и уверенно.

Когда они в ожидании зеленого сигнала светофора остановились у перекрестка, Ширяева осведомилась:

– Да, я забыла спросить: деньги, которые вы принесли, в валюте или рублях?

– Доллары, – коротко ответил Белоногов. По идее, этот вопрос судья должна была задать у себя дома, однако она преднамеренно, как показалось Сергею, разбила свою заинтересованность на несколько этапов. Черт ее знает, что у нее на уме.

– Отлично, – одобрила Валентина. – Нам туда, – перейдя дорогу, она указала рукой на сберегательную кассу.

Оператор в отделе обмена валюты улыбнулась Ширяевой, узнав ее. Эта женщина поступила грамотно, когда вчера сделала заказ на обмен крупной суммы валюты. Обычно клиенты так не делают, приходят, чтобы обменять доллары, а в кассе не оказывается достаточной суммы. Приходится приносить извинения.

– Вы принесли? – спросила она.

– Да, – улыбнулась в ответ Валентина и подозвала к окошку Сергея. – Вот молодой человек, который хочет обменять валюту.

Белоногов понял. Ширяева все рассчитала правильно. Если у него меченые деньги, то это обнаружится во время проверки их на подлинность под кварцем: надпись, сделанная специальным люминесцентным составом, проявится. На этот счет у работников сберегательного банка имелись особые инструкции, а любая задержка выдачи денег должна была послужить для судьи знаком опасности, потому что она загодя договорилась с оператором сберкассы и деньги были готовы к выдаче. В любом случае Ширяева оказывалась в стороне, уличить ее в получении взятки было невозможно.

Кроме пометки денег химическим спецсоставом, существовал и другой способ уличения. С купюр делают ксерокопии, а после дачи взятки сравнивают номера. Однако и в этом случае Ширяева оставалась в стороне, так как после обмена при ней будут совсем другие дензнаки.

– Желаю удачи, – Валентина обворожительно улыбнулась Сергею и вышла из сберкассы. Обернувшись, парень увидел ее, стоящую за окном. Она помахала ему рукой.

– Пожалуйста, документ, удостоверяющий вашу личность, – попросила оператор.

Белоногов протянул ей паспорт.

Да, судья все рассчитала правильно, а вот сам Сергей вел себя крайне неосторожно. Все вроде бы позади, но он должен был подумать о том, что может подвести полковника Рожнова. Скажем, если бы Ширяева с помощью правоохранительных органов захотела уличить его во взяткодательстве. Смысл? Черт ее знает... На судью могли надавить и посоветовали не отказываться от денег. Чтобы все выглядело достаточно естественно, предложили удвоить ставку, и он сразу же клюнул.

И брат ничего не заподозрил, их мысли были заняты только благополучным исходом дела. К тому же Белоногов посоветовался с Олегом Шустовым, и тот разрешил Сергею действовать самостоятельно.

Из раздумья его вывел голос кассирши. Он расписался в квитанции и сложил пачки с деньгами в пакет.

Ширяева снова отвергла попытку Сергея вручить ей деньги, озадачив его в очередной раз.

– Вернемся ко мне домой, – предложила она.

Разложив на кухонном столе деньги, Валентина задумалась, не обращая внимания на гостя. Оставлять двести пятьдесят тысяч рублей в квартире опасно, брать с собой – глупее не придумаешь. Судья, в сумочке которой лежит крупная сумма денег. Допустим, в туалет она может сходить, прихватив с собой сумку, но вот в зал заседаний и в совещательную комнату ее с собой не возьмешь. А когда Ширяева отсутствует, секретарь – чем черт не шутит – может открыть ее сумку.

А почему, собственно, не оставить деньги дома? Вряд ли кто-то надумает ограбить ее квартиру.

Эти мысли пришли только сейчас, вчера у нее не было денег, и мысли о грабеже в голову не приходили. И секретарь до сегодняшнего утра была милой и услужливой, порядочной девушкой.

Беспокойство. Чем больше денег, тем больше беспокойства.

Она демонстративно положила пачки в сумку и щелкнула замками, выразительно глядя на гостя. Сергей на ее взгляд мог ответить только полуулыбкой и легким, ничего не значащим кивком головы. И задал наконец вопрос, который тревожил его:

– Скажите, Валентина Петровна, ведь приговор можно опротестовать в течение, точно не помню, семи или десяти дней. В этом случае повторный процесс будет рассматриваться городским судом.

– Я понимаю ваши опасения, – ответила Ширяева, еще раньше подумав о том, что этот вопрос Сергей должен был задать в то время, когда делал ей предложение. В крайнем случае, посоветоваться с юристом, который мог квалифицированно ответить на него. – Если посмотреть мои дела за последние пять лет, – продолжила она, – которые были опротестованы, областной суд – но не городской, как вы сказали, – всегда придерживался решения или приговора, вынесенного мною. Я не хвалюсь, но, пожалуй, я единственная судья в нашей области с такими показателями.

– Но это вовсе не гарантия, – возразил Белоногов.

– Сережа, – неожиданно мягко произнесла судья, – наша с вами сделка держится на честном слове – сегодня я убедилась в этом окончательно. Так вот, если кассационный суд примет иное решение, я верну вам деньги. – Она приложила руку к груди. – Честное слово. К тому же, – сымпровизировала хозяйка, не имевшая права говорить таких слов, – часть из этих денег пойдет именно в вышестоящую инстанцию. Повторяю, в случае подачи кассационной жалобы потерпевшего. Но это строго между нами, договорились?

Сергей снова кивнул: Ширяева обнадежила его заявлением о круговой поруке судей в области.

Пока он размышлял, Ширяева сняла с плиты чайник и приготовила две чашки растворимого кофе.

– Вы пьете с сахаром?

– Нет, спасибо.

Лицо судьи выглядело утомленным, несмотря на толстый слой крем-пудры. От сильно накрашенных губ на чашке с кофе остались следы помады.

Сергей Белоногов знал о несчастье, постигшем Ширяеву. Когда он выходил из квартиры судьи, то невольно бросил взгляд на плотно закрытую дверь спальни и ускорил шаг.

А Валентина, оставшись одна, снова достала деньги и разложила их по всему столу. И много их, и в то же время мало. Где взять еще, если понадобится дополнительная сумма? Десять тысяч долларов ей передадут после суда над Алексеем Белоноговым – теперь она не сомневалась в этом. Она оправдает баскетболиста, так как нашла в деле одну маленькую, но надежную зацепку. Без этого она бы не пошла к Белоноговым, просто не чувствовала бы стопроцентной уверенности в благополучном для спортсмена исходе дела.

Сергей услышал от Ширяевой не всю правду о решениях кассационного суда по ее делам: одно ее решение совсем недавно было отменено. Она читала определение, которое вынесла вышестоящая инстанция по протесту, поданному адвокатом. Там черным по белому было написано, что Ширяева вынесла постановление с нарушением ведения судебного заседания, давлением на защитника и несоблюдением судьей уголовно-процессуального закона. Все это повлекло за собой нарушение гарантированных законом прав восемнадцатилетнего парня на судебную защиту.

Валентина собрала деньги и долго искала для них место. Наконец, в коридоре она засунула объемистый сверток между стеной и тумбочкой. Чтобы не было видно, сверху положила зонтик.

Входную дверь в квартире пришлось менять; покрасить бы ее, но сейчас не до этого.

Прислушавшись к шагам в подъезде, она тихо открыла дверь и проворно закрыла замки. Довольно легко сбежала по ступенькам, подумав, что похудела за последние дни килограммов на восемь. Если так дело пойдет и дальше, через месяц ее совсем будет не узнать.

Как и вчера, на ней была легкая косынка, глаза скрывали солнцезащитные очки. Сегодня она купит очки в более современной оправе и стильный платок, позволит себе пачку хороших сигарет. Но есть будет только раз в сутки. Пусть даже на ночь.

Сейчас у нее были связаны руки, после оправдательного приговора Белоногову она будет свободна от обязательств. Председатель районного суда ждет от нее определенного заявления и сегодня его получит. Хотя без ее согласия никто не смог бы заставить ее уйти в отставку. Она не совершила ничего такого, чтобы ее могли отстранить от работы или приостановить ее полномочия.

Но сегодня после суда над Белоноговым она подаст в отставку, что для нее будет означать сохранение звания судьи, гарантии неприкосновенности и принадлежность к судейскому сообществу. Однако в один прекрасный день она совершит то, что навсегда закроет ей дорогу в это сообщество.

Итак, она передаст письменное заявление председателю суда. Она напишет, что не способна выполнять свои обязанности в силу болезней, которых у нее было предостаточно.

А пока она – судья.

Валентина бодрым голосом поздоровалась с постовым у здания суда, кивнула водителю служебной «Волги» и прошла прохладным полутемным коридором в свой кабинет.


7

Ширяева еще раз оглядела зал, остановив взгляд на секретаре судебного заседания, которая была закреплена за ней и работала уже четыре года.

– Подсудимый, встаньте, – обратилась она к Алексею Белоногову после определенных процедур. – Суд разъясняет вам ваши права, предусмотренные Уголовно-процессуальным кодексом. Вы не хотите заявить отвод прокурору? Если суд признает ваш отвод обоснованным, он будет принят.

– Нет, – ответил Белоногов, внимательно вглядываясь в лицо судьи: он узнал свою собеседницу из Дворца спорта. Так же, как и она его.

– Хорошо. Начинаем заседание. – Валентина надела очки, поправила мантию и перевернула несколько страниц дела. – Слово предоставляется обвинению.

Неожиданно со скамьи поднялся высокий парень с загипсованной рукой.

– Ваша честь, я хочу сделать заявление. – У него был низкий красивый голос, правильной формы нос, тонкие губы, пострижен коротко, по последней моде.

– Сначала представьтесь, – Ширяева с любопытством посмотрела на пострадавшего.

– Осинцев Николай Андреевич.

Не задумываясь, опережая обвинителя, судья спросила адвоката:

– У защиты есть возражения?

– Нет, ваша честь, – бойко отозвался полноватый адвокат, поправляя очки.

– Я протестую, – с места встал прокурор.

Ширяева ждала продолжения, но обвинитель долго подыскивал слова.

– Я не могу принять ваш протест, не зная причины, – отрезала судья.

– Нарушается ведение судебного заседания, – наконец пояснил прокурор, непрозрачно намекая на недавнее определение, вынесенное Ширяевой областным судом.

– Протест отклонен, – в голосе Валентины прозвучала едва различимая насмешка. Однако обвинитель уловил ее.

– Почему, ваша честь?

– Мне ли объяснять вам, господин прокурор, что пострадавший представляет сторону обвинения.

После этих слов она знаком подозвала прокурора и адвоката и коротко поговорила с обоими. Находящиеся в зале ничего не смогли расслышать; так же мало объяснили им красноречивые жесты прокурора. Наконец Валентина отпустила их и обратилась к Осинцеву:

– Суд готов выслушать ваше заявление. – Она подождала, пока недовольный собой и своим подопечным прокурор сядет на место, и поторопила Осинцева: – Пожалуйста, начинайте.

– Ваша честь, – начал парень, – драка на площадке произошла по моей вине. Я сам спровоцировал ее и первым хотел ударить Алексея... то есть подсудимого. Он просто защищался. За дачу ложных показаний, не знаю, как правильно, я готов понести наказание.

– Слизняк! – старший тренер баскетбольной команды ожег сына взглядом и, ни на кого не глядя, покинул зал.

Ширяева, пряча грустную улыбку, вздохнула. Потом ее настроение резко изменилось: выходило, что она не отработала денег, которые ей заплатили за процесс. Но как быстро, неожиданно и до некоторой степени трогательно наступил финал.


8

Сергей Белоногов поджидал Ширяеву возле здания суда. В руках он держал все тот же полиэтиленовый пакет с десятью тысячами долларов. Он еще не верил, что все закончено, неприятности остались позади. Колька Осинцев... Кто бы мог подумать, что он может ослушаться своего всемогущего отца. Как ни странно, в поведении Николая Белоногов видел руку судьи Ширяевой. Кто знает, может быть, она поговорила с Осинцевым накануне? После окончания суда Алексей отозвал брата в сторонку и сказал, что накануне видел судью во Дворце спорта.

«Да, – продолжил размышления Сергей, – скорее всего Ширяева сумела убедить Николая выступить в суде с заявлением. Как ей это удалось, непонятно. Тем не менее деньги она заработала честно».

И он ничего не понял, когда судья, выйдя из здания суда, открыто подошла к нему и предложила немного пройтись. Сергей не смог не оглянуться на окна здания. Ширяева поняла его взгляд и посмотрела на часы.

– Не беспокойтесь, Сережа, вот уже семь с половиной минут я больше не судья, а только вхожу в некое тайное сообщество.

Парень не ожидал, что такая серьезная дама, как Ширяева, способна шутить. Он промолчал, продолжая идти с судьей в ногу.

– Не знаю, как мне поступить... – задумчиво проговорила женщина. – Можно ведь сказать, что денег ваших я не отработала. Не по вине Осинцева, а по своей, потому что позволила ему взять слово. Нужно было дать выступить прокурору, потом защите и уже самой поставить в этом деле заключительную точку.

Она остановилась и взяла Белоногова за руку.

– Сережа, сейчас мне очень нужны эти деньги. Если я верну их, мне ни за что не завершить одного дела – дела чести. Один человек потерял свою дочь, ее зверски замучили, он должен узнать всю правду. Я докажу, чего бы мне это ни стоило.

Валентина надела темные очки, скрывая навернувшиеся слезы, и посмотрела на коммерческий киоск, пестревший богатым выбором спиртного.

– Я одна... Мне не с кем поделиться своим горем. Вы славный человек, Сережа, пойдемте ко мне, выпьем, меня всю жжет изнутри.

Вместе с Сергеем Белоноговым посмотреть, чем закончится дело, в суд явился и Олег Шустов. Олег в недоумении посмотрел вслед удаляющейся паре и последовал за ними. Вместе пришли, вместе и уйдем, подумал он.

Двигаясь на некотором отдалении, он дошел до дома судьи, нахмурившись, проводил глазами своего подчиненного, вошедшего вслед за судьей в подъезд. Потом присел на скамейку и закурил.


9

Ширяева не рассчитывала, что Сергей Белоногов примет предложение составить ей компанию на сегодняшний вечер. Может, удивился ее решению пооткровенничать не с подругой, к примеру, или с родственником, а с почти незнакомым человеком. Молодой еще, не знает, что довериться порой легче незнакомому. А у Валентины просто не было выбора: тоска резанула ее внезапно, не дав опомниться.

По дороге домой она твердо решила «перебрать», хоть раз напиться, дать волю чувствам и словам, а не держать их в груди, постоянно ощущая эфемерное состояние нехватки воздуха. Она боялась, что Сергей вдруг передумает, проводит ее до подъезда и попрощается. И облегченно вздохнула, когда Белоногов перешагнул порог ее квартиры.

В определенный момент Валентина поймала себя на мысли, что начинает суетиться, совсем необязательно предлагая гостю завалявшуюся в кухонном шкафу салфетку, советуя закусить шоколадом, а не карамелью – дескать, букет станет более осязаем. Сказала, выпив первую рюмку: «Ты меня не слушай». А сама принуждала гостя внимать, все больше распахивая перед ним душу. В какой-то момент ей захотелось переменить тему, расспросить гостя о том, где он работает и кем. Вместо этого захмелевшая хозяйка потянула парня за собой и встала за спинкой кресла, стоящего посреди комнаты. Склонив голову, красными от слез глазами посмотрела на телевизор.

– Это было любимое место сына. Когда оканчивалась передача «Спокойной ночи, малыши!», отсюда он уходил в спальню. Если б ты знал, Сережа, как я жалела его... Я неверующая – как говорят, только всуе поминаю имя господа, – наверное, оттого посылала в адрес бога столько проклятий, что в конце концов он наказал меня.

Последние слова были сказаны жестко, Валентина надолго замолчала и продолжила уже мягким голосом:

– Илья был добрым мальчиком, ласковым. И – не поверишь – очень тактичным. Когда к нам приходила Света Михайлова, Илья уступал ей свое место, а сам садился рядом, на стул. Он любил порядок. Не знаю, почему ему нравилось протирать полированные поверхности шкафов. Он часто вооружался салфеткой, дышал на полировку и доводил ее до идеального блеска. До таких мелочей у меня не доходили руки, может, потому, что я не очень усердная хозяйка. А может, уставала на работе. Я могла оставить после себя грязную посуду в раковине, порой заметала мусор в угол и оставляла там, если под рукой не было совка. Мелочь, о которой не стоит говорить, но мне было лень идти за совком. А скорее всего, это от подавленного состояния. Меня изматывала работа, тревога за сына, вина перед ним.

Стоять у плиты для меня – сущее наказание. Большую часть своей жизни я питалась в столовых или перехватывала что-нибудь в буфете. А дома, словно у меня была большая семья, варила щи в огромной кастрюле. Мы с Ильей съедали по тарелке, две, а на следующее утро щи прокисали – опять же по моей вине: забыла поставить в холодильник либо оставила в кастрюле половник. Один раз Илья наелся прокисших щей, пришлось даже вызывать «Скорую помощь». Врач сделал ему промывание желудка, заставляя пить воду в огромных количествах. Илья противился, ему казалось, что его хотят убить. Хотя он выразился по-другому: захлебнуть.

В тот вечер я больше не давала ему никаких лекарств, отпаивала горячим молоком, проклиная себя за беспечность и неряшливость. Я не знаю, Сережа, почему рассказываю тебе это. Меня действительно всю жжет изнутри.

– Я понимаю вас, Валентина Петровна, – посочувствовал Белоногов. Ей на миг показалось, что его сострадание неуместно. Он даже едва заметно пожал плечами, отвечая на собственные мысли.

– Да, да, спасибо...

Хозяйка скрылась на кухне, Сергей предположил: для того, чтобы выпить очередную рюмку. Валентина уже была заметно пьяна, слишком часто облизывала ярко-красные губы.

Вернулась она через минуту, хрустя конфетой, и возобновила разговор:

– Я проклинала не только бога, а еще и своего отца-алкоголика. Мне казалось, это он виновен в том, что Илья родился инвалидом. Отец пил по-страшному, бил маму, и мне доставалось, когда я вступалась за нее. Я молчала на вопросы учителей, почему постоянно хожу в школу с синяками – не говорить же, что меня бьет собственный отец. К тому же я рано начала курить – я была самой толстой в классе, думала, курево поможет, – и учителя, воротя нос от моей прокуренной одежды, в конце концов махнули на меня рукой. Хотя, по идее, должны были «бороться» за меня. И, наверное, классе в восьмом или седьмом, сейчас точно не помню, я решила, что стану работать в милиции, защищать и мать, и себя. Мать, конечно, в первую очередь. Это мой любящий папаша подвигнул меня к такому решению. Пока я не получила юридического образования, так и называла его пренебрежительно: папаша. Потом злость и обида на него как-то сами собой прошли, может, оттого, что я стала взрослой, а мой отец – старым. Он уже давно пил меньше, но голова его совсем перестала соображать.

Он умер, когда Илье исполнилось семь лет. К тому времени у меня уже была собственная квартира, мать сошлась с одиноким соседом по даче, которого я почти не знала, он был лет на десять старше ее. Отчим никогда мне не нравился, за глаза я называла его язвенником-трезвенником. Наверное, потому, что привыкла к пьяным оргиям, устоявшемуся перегару в квартире. Одним словом, чего-то недоставало, чего-то жизненно важного. В квартире отчима все было по-другому: чистота и порядок, какой-то стерильный воздух, навевающий мысли о реанимационной палате, три пары домашних тапочек (одна – для меня), которые мы носили время от времени, предпочитая ходить в квартире босиком или в носках. Трезвая физиономия отчима походила на мордочку хорька. И мой дом в один миг перестал быть родным. Даже мать показалась мне неродной. Она стала разговаривать каким-то противоестественным голосом, в котором слышались заискивающие ноты, она буквально обхаживала мужа, и я поняла, что она долго не выдержит. И точно: через год культурный и обходительный хорек исчез из дома. В нем все еще царила стерильность, и хотелось вызвать на денек-другой отца с того света, чтобы тот привел все в норму. Глупо, конечно, это все, смешно, но такие мысли были, не скрою.

Потом мать вышла замуж в третий раз. Она мне очень помогала, любила внука, заботилась о нем. А потом мы остались одни.

Илья часто спрашивал, почему больше не приходит бабушка. Вначале я отвечала, что она уехала, потом сказала ему правду. Господи, эта правда стоила мне дорого. Я ответила на столько вопросов мальчика, что сама заблудилась в своих объяснениях. Не знаю, насколько правильно понял меня Илья, но однажды раз и навсегда успокоился и не стал больше задавать вопросов. Я поняла, что для него бабушка действительно умерла. Не знаю, как он усвоил это, но мне больно было думать – в основном за него, а не за себя. Главное заключалось в том, что он справился с этой сложнейшей для него задачей. Он учился жить; порой мне казалось, что он сумеет преодолеть недуг – были такие иллюзии. Однако Илья все чаще заставлял меня задумываться над тем, что однажды болезнь отступит; она оставит его внешность прежней, но мысли его станут ясные.

Илья любил новые вещи. А еще, я не знаю, как сказать, любил обновление, что ли. Радовался новой зубной щетке, подолгу держал на коленях, рассматривая, новые брюки или рубашку, поглаживал непослушными пальцами, словно исполнял одному только ему ведомый ритуал. У нас была рижская стенка, в прошлом году я продала ее и купила новую. Илья целую неделю не выходил из дома, распределяя вещи по шкафам и ящикам. Ему помогала Света. Я помню, она расставляла книги на полках. А когда она ушла, Илья снял их и расставил по-своему, сообразно своему представлению. Если девочка подбирала книги по размеру и корешкам, то Илья мог разделить собрание сочинений какого-нибудь автора, вставив между томами книгу другого писателя. Да, у него был свой порядок, свое представление, и получилось даже красиво, необычно. Я назвала бы это – авангардом...

Валентина подвела Сергея к книжному шкафу. На верхней полке вперемежку с художественной литературой находились юридические тома: законы, указы, юридические справочники. Двухтомник «Сказки народов России» был разделен Уголовным кодексом Российской Федерации и далеко выступающей вперед книгой о лесных лекарственных растениях.

Действительно, трудно представить, чем руководствовался больной паренек, расставляя книги. Но у него, несомненно, была своя логика, понять которую невозможно. Сергея посетила мысль: а если бы на полку с книгами взглянул человек с болезнью Дауна, смог бы он разобраться в этом?

На средней полке в ряд стояли тонкие книги с толстыми корками. Сергей, взглядом спросив у хозяйки: «Можно?», открыл шкаф и вынул одну книгу. Текст в ней был набран крупным шрифтом, на каждой странице красочные картинки, в основном персонажи из сказок. Сергей вытянул книгу наугад, но она оказалась именно той, где было нарушено шитье и виднелся каптал из-за вырванной страницы.

Сергей поставил книгу на место. Валентина, наблюдавшая за ним, пояснила:

– Эту страницу вырвал Илья. Как-то Света Михайлова помимо воли обидела Илью, обозвав неуклюжим медведем. По-моему, в то время они играли во дворе, и от неловкого движения Ильи сломалась постройка из песка. У Ильи была прекрасная память, он пришел домой, достал эту книгу и вырвал страницу. На ней был нарисован медведь, влезающий в теремок, и зверушки, которые в ужасе разбегаются в разные стороны.

– Он плакал? – неожиданно для самого себя спросил Сергей.

Ширяева отрицательно покачала головой, казалось, ничуть не удивившись вопросу. Несмотря на хмель в голове, отметила еще одну странность в лице гостя: анфас не вязался с его профилем. Глядя на его выступающий подбородок и орлиный нос сбоку, невозможно было представить, что лицо у него круглое. При повороте головы оно словно трансформировалось, вызывая неприятное ощущение, переносица будто проваливалась, а подбородок становился безвольным.

– Нет... – ответила она. – Илья вообще редко плакал. Младшие относились к нему хорошо, но доставалось от сверстников. Те были более чем жестоки. Что удивляет, девушки его возраста ни разу не прошли мимо, чтобы не поддеть его какой-нибудь плоской шуткой.

Валентина замолчала. Заполняя паузу, Сергей сказал:

– Нелегко ему было...

Хозяйка не ответила. Вздохнув, подбадривая себя и гостя, она улыбнулась:

– Ах, Сережа, если б ты видел, как Илья улыбается!.. Ни один ребенок в мире не способен на такую улыбку. – Настроение судьи снова резко переменилось. – И вот какие-то мерзавцы погасили ее навсегда. В голове не укладывается, каким способом они сделали это. Я дважды была у следователя, который ведет это дело. Не знаю, мне показалось, что «сверху» на него оказывается давление. Реально есть все основания выдвинуть еще одну версию, но следователь ограничился одной, той, что выгодна прокурору и сыщикам из районного управления внутренних дел. Заодно и самому следователю прокуратуры. Я понимаю его, сама много лет была в его шкуре.

Профессия судьи наложила на нее отпечаток: Ширяева говорила без запинки, словно читала с листа. И это несмотря на то, что была пьяна.

Валентина позвала Сергея за собой в комнату Ильи.

– Вот здесь убили Свету Михайлову. Здесь же ее отец нанес смертельные увечья моему сыну. Не нужно долгое время работать следователем, чтобы представить себе, что же тут произошло на самом деле. Убийц было по крайней мере двое... Один держал девочку, слегка придушив ее, второй терзал ее тело. Вчера я случайно зашла в хозяйственный магазин и увидела там терку для нарезки овощей – точь-в-точь как у меня. Универсальная терка. Цена шестьдесят семь рублей тридцать копеек. Я куплю ее – позже, без нее мне никак не обойтись.

– Что вы собираетесь делать, Валентина Петровна?

Хозяйка невесело ухмыльнулась и пожала плечами.

– Убийцы совершили ряд ошибок, и я найду их. Знаешь, Сергей... Кстати, ты не обижаешься, что я на «ты»?

– Нет.

– Ну и молодец. Так вот, Сережа, каждая ошибка имеет фамилию, имя и отчество – я это знаю наверняка.

Почти то же самое она выскажет следователю городской прокуратуры Василию Маргелову, когда после непродолжительного разговора и ознакомления с делом будет покидать его кабинет. А сейчас она позвала гостя на кухню и, переливая через край, наполнила рюмки.

– Вздрогнем, – предложила Валентина. – И пусть кого-то перекорежит в этот миг.

Они выпили. Валентина потянулась к конфетам, другой рукой указывая на бутылку.

– Я не должна оправдываться перед тобой, но поверь, это временно. Уже завтра я займусь делом и надолго забуду вкус спиртного.

Сергей не представлял себе, что она собирается предпринять. Ему с трудом верилось, что женщина с мутными от спиртного глазами, роняющая пепел на платье, по ее заверениям, завтра вдруг резко преобразится. А спиться она может, как спился когда-то ее отец, на это денег как раз хватит. Наверное, правы врачи, утверждая, что алкоголизм передается по наследству. В этом нетрудно убедиться, взглянув на Ширяеву. Все подтверждало ее откровения: грязная, оставленная с вечера посуда в раковине, крошки хлеба на полу, которые она сметет в угол, поленившись сходить за совком; не хватит сил и на то, чтобы отмыть коричневатое пятно под холодильником, полить увядающие цветы на подоконнике, снять паутину в углу кухни...

Сергей попрощался с Ширяевой на кухне. Валентина не встала, чтобы проводить его до двери, лишь приподняла тяжелую хмельную голову и заплетающимся языком поблагодарила парня – за то, что она напилась в его присутствии, за деньги, за его участие. В дверях он остановился, не расслышав ее последние слова.

– Захлопни дверь, – повторила она и приподняла палец, привлекая внимание Сергея. – В день убийства дверь была закрыта на защелку. А Илья всегда закрывался на два оборота.

И эти слова она скажет старшему следователю по особо важным делам Василию Маргелову.

Сергей прошел узким коридором и остановился возле закрытой комнаты, где была убита девочка. Вчера он торопливо миновал ее, а сейчас, неслышно отворив дверь, устремил взгляд на кровать Ильи.

"...Их было, по крайней мере, двое".

Выходя из квартиры, он вспомнил начало их затянувшегося разговора. "Один человек потерял свою дочь, ее зверски замучили, он должен узнать всю правду. Я докажу, чего бы мне это ни стоило". Тогда Сергей мало что понял, зато сейчас смысл сказанных Ширяевой слов обрел реальные очертания. До того четкие, что просматривался кровавый финал. Ибо судья вознамерилась не только отомстить, а доказать вину конкретного человека.

Шустов уже устал ждать Сергея и собрался уходить, когда увидел его выходящим из подъезда.

Олег выругался.

– Я думал, ты заночуешь, – недобро процедил он.

– Извини, Олег.

Шустов вгляделся в товарища более внимательно, уловил исходящий от него запах спиртного.

– О чем вы говорили?

Белоногов ухмыльнулся.

– О жизни.

– Много выпили?

– В основном пила Ширяева. Я посоветовал ей подольше оставаться в хмельном угаре: может натворить всякого по глупости.

– А ну, рассказывай, – потребовал Олег. – Я и так за тебя втык получил. Мне не в кайф нравоучения Рожнова, – повысил он голос.

Сергей пожал плечами и на ходу передал содержание беседы с подвыпившей судьей. Из всего сказанного Шустов уяснил для себя главное: Сергей распустил сопли, сочувствует судье – продажной особе. Ему придется докладывать Михаилу Константиновичу о результатах судебного слушания, заодно расскажет про "сопли" Белоногова. Но прежде сам проведет профилактику.

– Спать, только спать...

Валентина с трудом дошла до ванной комнаты, достала из аптечки упаковку феназепама и выпила две таблетки. Оглядев себя в зеркале, подмигнула отражению:

– До завтра.

И вышла из ванной.

Как и накануне, она не стала раскладывать диван, а улеглась на покрывало. Снотворное еще не начало действовать, а она уже спала.

Если Белоногов сомневался в том, что на следующее утро судья внезапно переменится, то у Валентины на этот счет не было сомнений: она испытает только кратковременный дискомфорт, который исчезнет с первой чашкой крепкого кофе и холодным душем. Сергей в своих выводах был не прав: природа отдыхала на дочери алкоголика.

10

Олег Шустов остановил машину напротив городского ботанического сада. Немного посидев за рулем, он кивнул Сергею Белоногову:

– Пойдем прогуляемся.

Сергей предчувствовал неприятный разговор с командиром и пытался угадать причину его недовольства.

Широкая аллея вывела их к озеру, где трудились, проходя летнюю практику, школьники.

День выдался жарким, на Шустове были легкие светлые брюки и рубашка с коротким рукавом. Он закурил, предлагая Белоногову сигарету. Тот отказался.

– Вот что, Сергей, – выпуская носом дым, начал Олег. – Мне откровенно не нравится благотворительность, которой ты занялся.

Не отвечая, парень кивнул.

– Не пойму, – продолжил Шустов бесстрастным голосом, – с чего ты завелся? Ты что, действительно такой милосердный? Тогда твое место не в боевом отряде, а в благотворительной организации.

– Не в этом дело, Олег, – возразил Белоногов, но был остановлен протестующим взмахом руки.

– А в чем? Объясни мне. Тебе не кажется, что я обязан знать подробнее о деталях происходящего? О твоем настроении, например. Причем давно. Вместо этого я строю догадки, жду, когда ты откроешь рот. А ты жуешь сопли. "Никакой личной инициативы" – тебе это о чем-нибудь говорит?.. Чего ты молчишь?

– Говорит. Но, Олег...

Шустов снова перебил собеседника:

– Именно так формулировали твои обязанности, когда брали в отряд. Это касается каждого из нас. Эмоции всегда вредны делу. Что, тебе больше не хочется получать хорошие деньги? Ты действительно стал борцом за идею?

– А ты? – В глазах Сергея Шустов уловил язвительность. – Ты только за "бабки" проветриваешь мозги бандитам?

– Представь себе – да, – не повышая голоса, так же монотонно ответил командир. – За идею борются те, кто сидит на окладах. Или делают вид, что борются. Если меня возьмут во время проведения мероприятия, я знаю, что меня ждет. За моей спиной не будет никого, и меня шлепнут так же профессионально, как это делаю я. И ты тоже. Департамент "5" – не последняя инстанция.

Белоногов скривился: разговор принял другое направление. Хотя ему неприятны были обе темы, затронутые Шустовым.

Сергей поднял с земли сухую ветку и стал сбивать листья с куста шиповника. Шустов бросил окурок в траву и затоптал его. Сунув руки в карманы брюк, он выжидающе посмотрел на младшего товарища. Белоногов бросил терзать шиповник и отшвырнул ветку.

После разговора Сергея с судьей, которая, по его словам, напилась до бесчувствия, Олег сделал неожиданный вывод: Белоногов, как ему показалось, собрался прыгнуть через его голову и встретиться с Рожновым. Тема разговора: судья Ширяева. Помня об этом, Шустов наставительно, будто разговаривал с одним из школьников, наводящих в саду порядок, произнес:

– Рожнов так же, как и мы, получает приказы и по рукам связан тем же – невозможностью проявлять личную инициативу. Это не его дело – отслеживать ошибки и нарушения в ходе следственной работы правоохранительных органов. Тем более когда речь идет о прокуратуре. К тому же "наверху" знают, какие дела следует прикрыть, а в каких пустить следствие по тому или иному направлению.

На Олега накатила волна раздражения, и он едва сдерживал себя. И кто тому виной! Ему, Шустову, не нужно было прыгать через чьи-то головы. Он просто сообщит о настроениях подчиненного Рожнову, и Белоногова уберут из отряда. А он, Олег, даже не поинтересуется дальнейшей судьбой товарища. Он и так довольно терпеливо сносил мелодраматическое настроение Сергея, когда его брат попал в неприятную ситуацию. И отнесся по-человечески, даже посочувствовал, дал рекомендации, как поступить, не вовлекая в дело Рожнова.

Ладно, дело с братом Белоногова улажено. Кажется, улажено, потому что последовало неожиданное продолжение: судья, взявшая за процесс двадцать тысяч долларов, вызвала сочувствие у бойца спецгруппы, в чьи задачи входит ликвидация преступников, и выбила из него жалостливую слезу.

Однако парень мужает на глазах, отвлекаясь от главной мысли, подумал Шустов. В речи Сергея появились выражения, которые тот невольно перенял от старших товарищей по отряду. "Проветрить мозги" – было чуть ли не любимым изречением Андрея Яцкевича и означало прострелить голову.

Пожалуй, Яцека можно было назвать самым хладнокровным бойцом в отряде, он равнодушно дырявил головы бандитам. Но, спрашивается, делал ли он это за идею, никак не мог успокоиться Олег. Нет, похоже, ею и не пахло. Скорее главным для него был азарт, деньги оставались на втором плане.

Олег подумал о жестокости Яцкевича, невольно сравнивая себя с ним. Нет, Яцеку еще расти до командира, именно до командира, возможно, он так и останется рядовым бойцом, пока ему самому не проветрят мозги. А случиться такое может скоро. Яцкевичу бесполезно говорить о том, чтобы он унял свою артистическую натуру во время боевых операций. В какой-то степени это был стиль Андрея, потому и невозможно было спутать его ни с кем другим. А менять манеру – бесполезное и опасное занятие. Никто в отряде не собирался подстраиваться друг под друга, в противном случае терялись бы личные навыки.

Шустов прикурил вторую сигарету. Они с Сергеем отошли от озера, направляясь к двум высоким вязам, возвышающимся у металлического ограждения сада.

– Пойми, Сереж, как только я обращусь к Рожнову по поводу Ширяевой, нас тут же попросят сдать оружие и даже не махнут на прощание ручкой. Мы занимаемся серьезными делами, и любой шаг в сторону начальство в лучшем случае насторожит. Выкинь ты эту судью из головы – взяточница, карьеристка, о ней даже говорить противно. Что из того, что девочку убил не ее сын? Ничего же не изменилось и не изменится, а девочку не вернешь.

Пожалуй, такого резюме от своего командира Сергей не ожидал. Он пристально вгляделся в его лицо. А Шустов, поняв, что сказал лишнего, вновь смягчился:

– Нужно верить в следующее, Серега: когда-нибудь – я думаю, скоро – подонки, убившие девочку и парня, найдут свою пулю.

– Но не будет главного, Олег, – по инерции продолжил Сергей, – Валентина Петровна так и не сможет доказать, что ее сын непричастен к преступлению, в котором его, уже мертвого, обвиняют. Не следствие и суды, а отец девочки – вот в чем проблема, Олег.

– Слушай, ты, Зорро! – терпение Шустова лопнуло. – Иди-ка ты...

– Куда? – прищурился Сергей, не меняя позы.

Олег глубоко выдохнул и примирительно поднял руки:

– Ладно, все, Сергей. Наша прогулка окончена. Делай выводы сам.

Белоногов ответил натянутой улыбкой.

Друг к другу они могли испытывать любые чувства, но на этапе подготовки и проведения операции все бойцы отряда были одной командой. Невозможно хоть сколько-нибудь дать определение такому состоянию, можно лишь провести параллель или сравнить, например, с обычным силовым подразделением специального назначения. И там среди бойцов не существует пресловутой идиллии. Когда идут на задание – да, происходит единение, каждый надеется на себя и товарища. Известны лишь редчайшие случаи, когда по причине лютой ненависти в бою кто-то получал пулю в спину. Но и это можно объяснить расстройством нервной системы, психозом и тому подобными вещами. Критических ситуаций можно избежать, существуют довольно действенные способы, когда командир или кто-то из товарищей вовремя докладывает начальству о зарождающейся ненависти и участившихся нервных срывах. Такое случается оттого, что бойцы в основном живут ожиданием, а на операциях ходят рука об руку со смертью.

Продолжая улыбаться и покачивая головой, Сергей двигался чуть позади командира и поравнялся с ним, ступив на широкую аллею.

Белоногов придавал состоявшемуся разговору с командиром гораздо большее значение, чем сам Олег. Шустов был более опытен, хотя знал наверняка, что беседа не принесет положительных результатов. Но указать на слабые места товарища Шустов был обязан. Да, он мог бы попросить Рожнова убрать Сергея из отряда. Но не сделал этого потому, что Белоногов был нужен ему: Сергей благодаря своему характеру и, главное, молодости играл в отряде роль своеобразного буфера.

К тому же вся ответственность за него лежала на Шустове, так как это он предложил Рожнову кандидатуру Белоногова. Он не услышал от полковника возражений – подбирать команду и работать с ней предстояло именно Шустову, несмотря на то, что Костерина, к примеру, нашел сам Михаил Константинович. А в случае провала никто не будет искать виноватых. Бойцы спецгруппы "Ноль" не имели права на провал; что будет, если они вдруг потерпят фиаско, – никто старался об этом не думать.

Шустов сел в машину, окинув Сергея ироничным взглядом: "Борец за идею..." – и в который раз покачал головой.

Белоногов не смотрел на командира, иначе бы разглядел откровенную насмешку в выражении его лица. Он ждал, когда Олег заведет двигатель и тронется с места, но командир сидел за рулем, бросая иногда взгляд на часы.

Прошло пять минут, и Сергей понял причину, по которой Олег медлил: позади скрипнули тормоза, задняя дверца подъехавшей машины открылась, и в салон протиснулись Андрей Яцкевич и еще один опытный боец отряда Норик Оганесян.

Белоногов бросил на командира осуждающий взгляд: "Коллективное воспитание..." И вслух добавил:

– Зачем ты так, Олег?

Вместо Шустова полушутливой фразой ответил Оганесян:

– Надо, Серый, надо.

– Значит, вы за моей спиной...

– А ты как думал? – перебил его Яцкевич. – Мы играем во взрослые игры. А к любой игре надо относиться серьезно. Я не хочу, чтобы в один прекрасный момент кто-то не прикрыл мне спину, пустив слюни.

– Все, я ухожу из отряда! – вспылил Сергей.

– Сначала выйди из машины.

Белоногов резко повернулся в кресле и ожег Яцкевича взглядом. Пальцы его сжались в кулак.

– А ты не хочешь выйти со мной?

– Пошли! – Яцкевич схватился за ручку дверцы.

– Закончили! – осадил их Шустов. – Сидите на месте!

– А чего он?.. – у Сергея не хватило слов. Невольно его нижняя губа выдвинулась, выражая детскую обиду.

– Яцек прав, – жестко произнес Олег. – Тебе надо учиться у него. У Норика, Тимофея. Убей в себе жалость, Серега.

– Ладно, – Белоногов постарался взять себя в руки. Он достал пачку "Мальборо", зачем-то размял сигарету. – Скажите мне, в чем я не прав? В том, что проникся сочувствием к женщине, у которой убили сына, свалили на него вину за убийство девочки? Это преступление?

– Это называется слабостью, – ответил Оганесян. – У меня такое чувство, что ты говоришь под чью-то диктовку, это не твои слова. Мне интересно, почему ты поверил ей.

– Да потому, что говорил с ней, видел ее глаза.

– О-о... – протянул Яцкевич, – Толстой взялся за старое. Тебе двадцать три года, а говоришь, как старый пердун. Тут без закаливания не обойтись. А ну-ка, давай со мной. – Он решительно вышел из машины, успокаивающе кивнув Олегу. Оганесян, поморщившись, остался на месте.

Они отошли к воротам сада.

У Яцкевича было одно, несомненно, положительное качество: во время разговора он мог, не мигая, долго смотреть на собеседника. Сергея всегда удивляло, что его глаза от этого не высыхали.

Андрей был на пять лет старше Белоногова, немного пониже, но шире в плечах. Как и командир, Яцкевич носил усы.

– Знаешь, – начал Андрей, – я не люблю выражений, которые ты употребляешь. Но дело не в этом. Я хочу рассказать тебе одну историю, которую где-то вычитал. На Востоке булатные клинки полагалось закаливать в теле сильного рыжеволосого раба. Это одна версия. Другая гласит, что охлаждать клинок следует в ослиной моче. Какой вариант тебя больше устраивает?

Сергей промолчал, гоняя желваки. Он всегда завидовал Яцкевичу, его выдержке, умению разговаривать, не впитывая в себя настроение окружающих. Андрей был вспыльчивым, умел настоять на своем. Но в некоторых случаях находил в себе силы отступить от собственного мнения, если чувствовал, что его позиция слабее. Это тоже положительное качество. Он был настоящим бойцом, в нем напрочь отсутствовал страх. Шустов был прав: многому нужно учиться у Андрея.

Конечно, никто из команды не потерял человеческого облика, все выглядели нормальными людьми. Но, приступая к работе, все как один словно влезали в чужую шкуру. Или на время выплевывали душу.

Сергей улыбнулся и, положив на плечо Яцкевича руку, произнес нескладную фразу:

– Я тоже рыжеволосый. И мне не нравится ослиная моча.

Он не хотел располагать к себе Яцкевича, просто так вышло.

– Серега, убери руку с моего плеча. Пора становиться не мальчиком, а мужем. Мы профессионалы. Запомни одну вещь: я равнодушно отнесусь к тому, что однажды замочат кого-нибудь из команды. А если меня спросят, где мой приятель, я отвечу, что его размазали по стене. Уяснил?

– Да.

– Я знал, что ты меня поймешь, – ухмыльнулся Яцек.


11

Когда Шустов скомплектовал спецгруппу "Ноль" при "пятерке", полковник Рожнов, еще до представления ему отдельных бойцов, тщательно проверял и перепроверял данные на каждого, затребованные им по каналам агентурных связей. И только после этого, имея на руках пять папок с личными делами, встретился с боевиками. Он роздал им по четыре чистых листа бумаги, ручки и предложил каждому письменно изложить свои лучшие и худшие качества.

Для этого мероприятия полковник Рожнов использовал два заранее подготовленных класса в одной из московских школ. Вернее, он только распорядился, а готовили помещения специалисты из управления.

– Задача не из легких, – предупредил он группу, когда пятерка бойцов уселась за парты, – хотя на первый взгляд видится довольно простой. Я не хотел бы ограничивать вас по времени, однако вынужден дать вам всего два часа. Черновики, если таковые будут, не выбрасывать, а предоставить мне в конце второго часа. Предупреждаю: из написанного вами вы ничего не должны зачеркивать, ясно?

Члены группы одновременно кивнули.

– Вы забыли определить минимальное количество слов, – язвительно заметил Яцкевич, неотрывно глядя на стоящего возле стола полковника. Он все еще не верил, что ему придется вспомнить школьные годы и писать изложение. Затея полковника Яцеку явно не понравилась, он не видел в ней смысла.

– Чем меньше вы напишете, – предупредил Рожнов, строго глядя на Яцкевича, – тем больше мне это не понравится. Хочу вам заметить, что в моем списке вы на последнем месте.

– Это по алфавиту, – моментально отреагировал Яцкевич, – но не по значению.

– Да нет, именно в том приоритете, который я подразумевал. Я внятно говорю?

Андрей, переглянувшись с Оганесяном, хмыкнул: два часа. Да за это время можно написать пару рассказов. И взялся за ручку.

Полковник перехватил его взгляд и ответил красноречивым взглядом: "Ну-ну, посмотрим, сколько листов ты испортишь, острослов".

Он как в воду глядел: первым психанул именно Яцкевич, когда полковник ненадолго отлучился из комнаты. Прошел всего час, а Андрей исчеркал уже все листы.

– Мы занимаемся идиотизмом! – Он подошел к Тимофею Костерину, стараясь заглянуть через его плечо. – Тимоха, ты уже похвалил себя? Дай списать!

– Мне нечем хвалиться, – ответил Костерин, прикрывая рукой исписанные листы, – я обхаял себя, как только мог.

– Черт! – выругался Яцкевич. – Что за дурацкая затея! Дайте кто-нибудь переписать! Мы же команда! – Он обвел "курсантов" взглядом. – Ну хотя бы начало. Кто даст? Олег, ты самый положительный, дай!

Шустов отрицательно покачал головой. Ему самому затея полковника показалась чересчур оригинальной. Во всяком случае, думал он, Рожнов мог бы освободить его как командира группы от этой писанины.

– Андрей, – позвал Яцкевича Белоногов, – можешь посмотреть у меня.

– Друг! – Яцек бросился к Сергею и буквально вырвал у него из рук лист бумаги. Вернувшись на свое место, Андрей начал торопливо переписывать, изредка качая головой. – Неужели я такой плохой? – скороговоркой бросал он, то и дело поглядывая на дверь.

Рожнов сидел в соседнем классе и смотрел на монитор. Все пять человек, снимаемые скрытой камерой, были у него как на ладони. Полковник, наблюдая за командой, делал пометки в своем блокноте.

– Что такое гетеросексуальность? – Яцкевич, подняв листок Белоногова, полуобернулся и подозрительно осмотрел свежее лицо Сергея.

– Половая ориентация, – тут же откликнулся Оганесян, отрываясь от задания.

Брови Яцека поползли вверх.

– Что, и мне так писать?!

– Напиши, что ты – бисексуал, – предложил со своего места Тимофей. – Или трансвестит.

– Черт, я нормальный мужик!.. Ну чего вы все уставились на меня?! Может, соскоб возьмете?

Команда ответила на предложение Яцкевича дружным смехом.

– Я вообще не пойму, – продолжил негодовать Яцек, – зачем писать про половую ориентацию? Это же не качество!

– Смотря для кого, – смутно выразился Оганесян.

– Слушайте, – Яцкевич поднялся с места, – нам велено отобразить свои лучшие и худшие качества.

– "Отобразить", – с выражением повторил Костерин, по-американски положив ноги на стол. – В тебе рождается поэт.

– Тут кто угодно родится, стоит только почитать Серегино произведение. Слушай, Толстой, – обратился он к Белоногову, – я не пойму, твоя сексуальная ориентация – это хорошее качество или плохое?

– Скорее всего, это добродетель, – вставил Костерин, поведя затекшей шеей. Он больше часа провел, склонившись над столом. Работу он уже закончил и упражнялся, описывая свою внешность, с использованием специальной терминологии. Он отметил свою прямую спину, правильную линию плеч, нормальный размер противокозелка, невыраженную носогубную складку, впалые щеки, радужную оболочку глаз, которая выделялась глубокой синевой...

– Ты что, гордишься свой ориентацией? – не унимался Яцек. Он уже оказался рядом с Белоноговым.

– Сядь на место, – велел ему Шустов, сердито блеснув глазами.

– Нет, пусть он мне ответит. Я хочу знать, с кем мне придется работать.

– Гетеро – это нормально, – попытался успокоить товарища Сергей.

– Да?! – сощурился Яцкевич. – Ты, зеркало русской революции, тебе положено верить на слово?.. У меня предложение, – сообщил он "классу", продолжая сверлить глазами Сергея. – Если еще кто-то видит свою половую ориентацию положительным качеством и уже... отобразил это, пусть немедленно вычеркнет. Мы – команда! – повторился он. – А не сборище половых гигантов. Мы же не собираемся вступать в половой контакт с преступниками.

– Скорее с их подругами, – отреагировал Оганесян. – Если, конечно, учесть нашу нормальную физиологию.

– Нет, куда я попал! – Яцкевич швырнул на стол Сергея лист бумаги и вернулся на свое место. Затем вскочил и снова оказался около Белоногова. – Вы только послушайте, что написал этот философ! – Андрей постарался прочесть с выражением: – "Я человек крайностей. Поступаю либо ответственно, либо нет, так как середина между этими понятиями отсутствует, равно как и любая связка между ними. Пользуюсь, если можно так сказать, двумя поговорками: "Все, что ни делается, – к лучшему" и "На бога надейся, но и сам не плошай". Последняя поговорка, как мне кажется, принуждает думать; нельзя жить и постоянно держать ее в голове. Также нельзя сделать ее основой жизни, иначе будешь жить по правилам, сам себя лишишь свободы. Потому что часть понятия "свобода" содержит в себе безответственность. А может быть, это одна из форм свободы – только до поры до времени, ибо безответственность так или иначе приведет к ограничению свободы – в любых проявлениях".

Яцкевич замолчал и обвел взглядом каждого "ученика".

Первым откликнулся Оганесян.

– Случай тяжелый, лечению не поддается, – громко произнес он.

Остальные почему-то смотрели не на автора "бессмертных" строк, а на Андрея.

– Я поражен, – наконец высказался Тимофей.

– Я тоже, – поддержал его Олег Шустов и уставился на Белоногова. – Ну ты даешь!

– Такое чувство, что это послание Миру из мест лишения свободы. – Яцек вернул Сергею бумагу и, покачивая головой, сел за парту. Но снова обернулся: – Ты не больной случайно?

Искренняя и дружеская улыбка Сергея Белоногова послужила ему положительным ответом: да. То ли больной, то ли здоровый.

Рожнов не стал долго задерживаться, он отсутствовал четверть часа. Полковник, бросив взгляд на часы, сообщил "курсантам", что в их распоряжении осталось сорок минут.

– Кто уже закончил работу, может выйти в коридор.

– Перемена? – сострил Оганесян, не поднимая глаз.

Его замечание осталось без внимания. Все продолжали находиться на своих местах. Хотя Яцкевич бросил через плечо взгляд на Сергея: Белоногов снова что-то писал. Андрей перебрал испорченные листы бумаги и, как школьник, поднял руку.

– Что? – полковник вопрошающе приподнял бровь.

– Можно еще бумаги?

Рожнов молча пододвинул к краю стола чистый лист.

Он уже многое увидел, разберется еще лучше, когда прочтет все, что написали "курсанты". Пока его удовлетворяло поведение команды. Даже взвинченность Андрея Яцкевича не виделась ему отрицательной. Что касается самого молодого члена группы, Сергея Белоногова, то он произвел на полковника весьма благоприятное впечатление.

Через сорок минут Рожнов потребовал сдать работы.

– Рецензий на свои характеристики не ждите, – сказал он. – Отзывы о них я приобщу к личному делу каждого из вас, так же как и ваши работы. Все свободны – кроме Шустова.

– Мюллер, – проворчал Яцкевич, первым выйдя из комнаты. – У него плохое настроение, а я оказался крайним.

– Как и положено начальнику, шеф не стал искать крайнего, а назначил его, – широко улыбаясь, заявил Оганесян. – Так что тебя можно поздравить с повышением.

– Ну ты такой умный! – воскликнул Яцек, словно впервые увидел Оганесяна. – Только почему-то богатый.

Норик был одет если не вызывающе, то броско: яркие спортивные брюки, дорогие кроссовки "Роверс", на руке "спартанские" часы "Свотч". Кроме того, на шее у него болтался "ксивник" – наверняка пустой, носит его для понта.

На взгляд Яцкевича, Оганесян молодился – ему было тридцать два, а одевался как подросток. Андрею тоже нравились модные вещи – вот, к примеру, кроссовки у Оганесяна были высший класс, ему хотелось спросить Норика, сколько они стоят, однако предчувствовал, что острослов-армянин ответит в духе: "Не знаю. Это подарок твоей подруги".

Рожнов собрал листы в папку, вытащил кассету с записью и вызвал специалистов из управления. Пока они демонтировали записывающую аппаратуру, он пробежал глазами несколько листов, а остальные решил проанализировать дома.

Устроившись в удобном кресле, полковник включил торшер и принялся за работу.

Самое "героическое" и, пожалуй, напыщенное начало оказалось в черновике Тимофея Костерина. Он писал: "Я ненавижу коррупцию и бандитов". Эта фраза, несмотря на запрет полковника, была зачеркнута. Тимофей даже сделал попытку заштриховать слова, но, видимо, вовремя вспомнил предостережение начальника. Записи, сделанные в черновике, говорили о том, что Костерин долго думал, с чего начать, что совпадало с визуальными наблюдениями Рожнова. Полковник представил себе, как неловко должен был чувствовать себя Тимофей, когда прочел свои мысли, перенесенные на бумагу.

Костерин был единственным судимым среди кандидатов, он отбыл срок по статье 107 Уголовного кодекса РСФСР – доведение до самоубийства. Часть формулировки статьи, естественно, напрямую касалась Тимофея: "Доведение лица... до самоубийства путем систематического унижения его (потерпевшего) личного достоинства". Потерпевшим был рядовой, проходивший срочную службу в подразделении, которым командовал Тимофей Костерин.

Когда Рожнов взял в руки записи, сделанные Оганесяном, ему на какое-то время показалось, что Норик даже пишет с акцентом, – он отметил множество орфографических ошибок в его работе. Однако знаки препинания были расставлены правильно.

Еще раз перечитав ответы Оганесяна, Рожнов понял, что армянин намеренно пишет с ошибками, невозможно быть таким безграмотным. В одном месте Норик поставил мягкий знак после гласной, одним словом, перестарался и выдал себя.

Размышляя, Оганесян рисовал в черновике кошачьи мордочки: то мультяшно улыбающиеся, то показывающие грозный оскал острых зубов. По рисункам Рожнов определил, что наблюдательности Оганесяну не занимать. Впрочем, об этом армянин упомянул едва ли не в первой строке сочинения: "У меня острый глаз и отличная память". Слово "отличная" он также написал с мягким знаком.

В отличие от остальных, Оганесян чередовал свои положительные и отрицательные качества: "Я вспыльчивый, но быстро отхожу", другие же четко разграничили задание, вначале описав все положительное, затем – отрицательное.

Оганесян проходил службу в составе отряда специального назначения МВД. Уволился, написав рапорт на имя командира части, так как не ужился с офицерами части по причине своей национальности.

Белоногов заново переписал свою работу, где не упомянул о своей половой ориентации, которая вызвала негодование у Андрея Яцкевича. У полковника сложилось впечатление, что Сергей просто подшутил над товарищем, подсунув ему черновик с необязательной в этой ситуации фразой. Однако пришлось эту мысль отвергнуть: с трудом верилось, что кто-то мог попросить, как сделал это Яцкевич, списать задание.

Белоногов проходил службу вместе с Олегом Шустовым в центре спецподготовки ФСБ в качестве младшего инструктора. Свое увольнение из центра ничем не обосновал, по словам самого Олега, уволился из-за солидарности с командиром, то есть майором Шустовым. Однако на раздумье у Сергея ушло почти два месяца – ровно столько майор Шустов находился без работы, пока не принял предложение Рожнова. Только после состоялся короткий разговор с бывшим подчиненным, и Олег порекомендовал Сергея полковнику ФСБ, восстановленному к тому времени в органах службы безопасности. По идее, неофициальная формулировка "из-за солидарности" теряла смысл, однако в разговоре Шустова и Рожнова именно она стала основополагающей для принятия Белоногова в кандидаты вновь создаваемого подразделения ФСБ.

А вот работа самого Яцкевича. Тоже несколько напыщенно, но написано твердо. И ничего из работы Сергея Белоногова.

"Я хорошо знаю все виды стрелкового оружия. Отлично стреляю, в совершенстве владею холодным оружием и приемами рукопашного боя... Я не женат (качество?)..." – а это явный намек на Белоногова, так как Яцкевич именно спрашивал об этом, взяв вопрос в скобки и выражая сомнение. Скорее всего вопрос был обращен к полковнику.

Рожнов сделал еще один вывод, правда, не бесспорный. Вдруг Яцкевич догадался о том, что полковник наблюдал за ними в свое отсутствие и стал свидетелем разгоревшегося спора? Если это так, то Андрей очень смекалистый парень.

Яцкевич – бывший офицер-десантник, впоследствии проходил службу в ОМОНе, рекомендацию ему дал Норик Оганесян. В приватной беседе с полковником выяснилось, что Яцкевич был единственным офицером в подразделении, относившимся к кавказцу с уважением.

Работа Олега Шустова Рожнову не понравилась. Бывший майор исписал всего один лист: не в меру крупным почерком, с двух сторон, остальные три листа были абсолютно чистыми. Олег оказался единственным, кто пренебрег возможностью вначале изложить свои мысли на черновике. Этот факт говорил о многом, например, о взвешенности Шустова.

А не понравилось Рожнову то, что Олег излагал мысли длинно, казалось, уходя от собственных вопросов. Изворотливость? – подумалось полковнику. Может быть. Он ухмыльнулся, помянув горячность Яцкевича: вот и определи, положительное это качество или отрицательное?

Рожнов, как и предвидел, узнал многое о бойцах спецгруппы. При всем желании он не узнал бы больше даже в доверительной беседе с глазу на глаз. Да, откровенный разговор вряд ли бы дал лучший результат.

И еще одна деталь, которая не могла не порадовать полковника: никто из бойцов и словом не упомянул о своей предыдущей службе и заслугах. Хотя тот же Яцкевич, чья кровь была ненамного холоднее, чем у Оганесяна, мог написать, что во время боевой операции в составе спецназа особо отличился и был представлен к правительственной награде. А Тимофей Костерин мог похвастаться пятью годами заключения в колонии усиленного режима, куда попал после пяти лет службы в ВДВ.

Однако они не хвалились, а довольно четко выполнили распоряжение начальника, отметив свои качества. А это и было главным в замысле Рожнова.

Как бы то ни было, Рожнов ответами подчиненных остался доволен. Полковник наметил двух человек, которым в скором будущем намеревался сделать не совсем обычное предложение. Ему показалось, что оба не откажутся.

Бойцы возвращались из Москвы в Юрьев на машине Яцкевича, "девятке" с тонированными стеклами и мятым передним крылом. Пока по просьбе полковника и с согласия Шустова на первых порах все остановились в трехкомнатной квартире командира. За исключением Шустова и Белоногова, остальные были коренными москвичами.

– Я предлагаю снять напряжение, – высказался Яцкевич. – Даже когда учился в десятом классе, нам не задавали таких упражнений. Олег, – обратился Андрей к Шустову, сидящему на переднем кресле, – Рожнов не педагог, случайно?

– Он Учитель, – протянув букву "у", констатировал Костерин, зажатый с двух сторон Оганесяном и Белоноговым.

Костерин имел внешность, соответствующую довольно меткому и распространенному выражению "разбойничье обаяние". По возрасту он был старшим в группе, ему исполнилось тридцать шесть. До последнего времени он работал охранником в частной фирме. Предложение "поработать на правительство" для Костерина ничего не значило, его заинтересовали только деньги, которые пообещал юрист Рожнов.

Яцкевич бросил взгляд в панорамное зеркало, поймав на миг выражение лица Костерина.

– Тима, тебе не боязно сидеть в тесном контакте с гетеросексуалом? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил Костерин. – Если учесть, что Серега ведет себя довольно пассивно.

– Тогда поменяйся местами с Оганесяном, – подал совет Яцек.

– Мне кажется, – буркнул Шустов, – мы скоро договоримся до чего-нибудь интересного.

– Вот почему я и предлагаю куда-нибудь заскочить, – повторился Яцкевич. – В Юрьеве есть более-менее приличная забегаловка?

Сергей Белоногов, улыбаясь беззлобным шуткам, которые отпускал в его адрес Яцкевич, смотрел в окно.

– Сейчас направо, – подсказал Шустов, когда Яцкевич подъехал к перекрестку.

– Знаю, – Яцек резко вывернул руль, перестраиваясь в правый ряд за пять метров до светофора.

Оганесян покачал головой:

– Удивляюсь, как ты ездишь по Москве?

– Мне все равно, где ездить: по улицам Москвы или Пестравки. – Трогая с места и поглядывая в панорамное зеркало, Яцкевич попросил: – Тимоха, убери голову, я ни черта не вижу. Можешь положить ее на плечо Бельчонка.

Шустов не выдержал и рассмеялся.

Белоногов удивился, он редко видел Олега даже улыбающимся.


12

Ширяева проснулась рано. Балкон был открыт, и ей показалось, что утро промозглое. Она подернула плечами, потянулась рукой к будильнику, поворачивая его к себе: половина пятого. Еще пять минут, решила она, тщетно пытаясь согреться.

Ее качнуло в сторону, когда она встала и с полузакрытыми глазами вынула из прикроватной тумбочки одеяло.

Пять минут затянулись надолго, женщина проснулась окончательно только к девяти часам. Включив радио на кухне, она прошла в ванную, оставив дверь открытой. Из зеркала на нее смотрело опухшее лицо, обрамленное всклокоченными после сна волосами.

Валентина достала с полки краску для волос и приготовила краситель в чайной чашке. Начиная с затылка, она равномерно нанесла краску и несколько раз прошлась по волосам расческой.

Пока волосы прокрашивались, она вскипятила чайник и заварила крепкий кофе. Недопитую бутылку коньяка убрала в холодильник. Вопреки привычному, приготовила завтрак и через силу поела.

Приняв ванну, она уже с удовлетворением осмотрела себя в зеркале. Волосы хорошо прокрасились, скрывая не только седину, они приобрели светло-каштановый оттенок.

Женщина набрала номер телефона старшего следователя городской прокуратуры по особо важным делам. Трубку никто не брал. Стоя на балконе, Валентина выкурила первую сигарету. Голова слегка закружилась. Невольно вспомнился вчерашний день, гость, отнесшийся к ней с вниманием, и разговор, который она помнила от начала до конца. Чувствуя неловкость, женщина нахмурилась: черт ее дернул за язык рассказать всю подноготную своей семьи.

Словно реабилитируясь перед Сергеем, Валентина прибралась на кухне, вымыла пол, периодически пытаясь соединиться с Маргеловым.

Наконец в половине двенадцатого следователь снял трубку. Он не очень обрадовался звонку бывшей коллеги, но от встречи не отказался, назначив ее на 14.30 у себя в кабинете.

Поблагодарив Маргелова, Валентина подумала, что успеет забежать в парикмахерскую и на вещевой рынок.


13

Ширяевой пришлось немного подождать в коридоре прокуратуры, пока Маргелов вел допрос. Все было знакомо в этом здании, где она начинала работу в качестве следователя. Стены были обшиты древесными плитами со светлой полировкой, лампы дневного освещения без плафонов, которые, наверное, так и лежат в подсобке на первом этаже. Правда, линолеум другой: вместо темно-коричневого с аляповатым рисунком сейчас под ногами Валентины лежал современный, под паркет. И двери кабинетов не претерпели изменений – очень высокие, обитые темным кожзаменителем.

Маргелов освободился минут через пятнадцать. Не переступая порога кабинета, он оглядел коридор и кивнул Ширяевой:

– Заходи. – Открыв форточку, следователь кивнул на свой рабочий стол: – Не хочешь посидеть?

– Хочу, – совершенно серьезно ответила Валентина.

Маргелов хмыкнул и вернулся за стол.

Оба молчали. Следователь, посмотрев на Ширяеву исподлобья, открыл сейф и достал папку с делом.

– Ничего нового, Валя, – сказал он. – Ни одной зацепки. Все факты указывают на то, что девочку убил Илья. Об отце Светы Михайловой пока мы говорить не будем, его вина доказана. Осталось приобщить к делу характеристики с места его работы и передать дело в суд.

Маргелов еще в коридоре отметил изысканный аромат дорогих духов посетительницы. И вообще поначалу он не сразу узнал в ней ту женщину, с которой когда-то вместе работал, а за последнюю неделю встречался два раза. Раньше она все время куда-то торопилась, мало следила за своей внешностью, была сухой и раздражительной. Сейчас перед Маргеловым сидела респектабельного вида женщина, в какой-то степени помолодевшая, в элегантном темно-зеленом костюме, с которым удачно гармонировал пепельного цвета нашейный платок. Казалось, что Илья своей внезапной смертью словно развязал матери руки, и она вдруг почувствовала себя женщиной, обнаружив в себе изысканность, стиль. До какой-то степени все это было естественным, если бы не та скорость, с которой произошло перевоплощение.

Маргелов досадливо поморщился и подумал про себя, что не прав. Может быть, в нем зародилась зависть, когда совершенно свободно, не чувствуя себя стесненной в дорогом костюме, словно носила такие всю жизнь, посетительница непринужденно зашла в его кабинет, раскованно устроилась на стуле и прикурила сигарету.

Он видел сотни женщин, являвшихся к нему на допрос, чьи манеры напоминали поведение Валентины. От них также исходил запах дорогих духов, на пальцах сверкали перстни. Но он больше отмечал их глаза: у кого плутоватые, у кого напуганные, кто-то умело делал их бесстрастными. Вот только ни у одной из них не было таких усталых, глубоко запавших, изнеможенных глаз.

Побарабанив по папке пальцами, Маргелов прервал молчание, повторившись:

– Валя, ты долгое время проработала следователем, не мне тебе объяснять, что вина Ильи полностью доказана. Свидетелей нет, но есть судебная медицина. У Ильи лицо было исцарапано, а под ногтями девочки судмедэксперт обнаружил фрагменты именно его кожи. На одежде и руках всюду кровь жертвы. У меня есть заключение психолога, где подчеркивается, что человек с болезнью Дауна, в принципе, способен на непредсказуемые действия. Не исключаются ни насилие, ни убийство.

– Есть схожие случаи? – спросила Ширяева.

– Я не искал, – недовольно ответил Василий, из-под нависших бровей близко посаженными глазами глянув на Валентину.

– Так поищи.

– А если я не найду? Что от этого изменится? – проявлял он свойственное ему упрямство, а точнее, нежелание усложнять себе жизнь.

– Дашь посмотреть дело? – Валентина смотрела на следователя неотрывно.

– Валя, в твои обязанности входит не борьба с преступностью, а лишь осуществление правосудия.

– Ты мне зубы не заговаривай, Вася. Кстати, можешь меня поздравить: вчера я подала в отставку. А теперь скажи мне, что ты не слышал об этом.

– Слышал, ну и что?

– Дай посмотреть дело. – В голосе Ширяевой прозвучали требовательные ноты.

Маргелов выругался и нехотя поднялся со своего места. Подойдя к двери, он закрыл ее на ключ.

Ширяева пересела за стол следователя и принялась за изучение дела. Изредка поглядывая на женщину, следователь видел, как она покусывает губы и нервно затягивается сигаретой.

Валентина пыталась найти ошибки в ходе следственной работы, недоработки, за которые впоследствии можно зацепиться.

"Так, протокол следственного действия... Признаки орудия убийства, расстояния от неподвижных ориентиров... Все правильно. Фотографии... обзорные снимки, угловые, детальные с масштабной линейкой. Все верно. Здесь ничего не найти, Василий свою работу знает. Так, что там дальше... Нож... Работа медэксперта... Микрочастицы волокон ткани одежды, поврежденные ножом. Соответствуют... Микрочастицы органов потерпевшей... Трассы на предметах одежды, на коже и органах потерпевшей, возникшие в результате повреждения ножом... Кухонная терка... Пропустим... Удавка в виде детской скакалки... Так, следы пота опущены... Запах, перенесенный на потерпевшую при ударе ножом... Не вижу. Пропущено. Следов металлизации нет. Предметы были изъяты в присутствии... с принятием мер... в медицинских перчатках... Дальше. Опросы соседей. Не в состоянии давать показания... Позже... Кто это? Слесарь-сантехник... Интересно. Это уже кое-что... Кувалда как вещественное доказательство хранится в опечатанном помещении..."

Валентина закрыла папку и потянулась к пачке сигарет.

– Много куришь, – заметил Маргелов.

Не отвечая, Ширяева махнула рукой.

– Нашла что-нибудь? – поинтересовался он.

– Так, кое-что, – неопределенно ответила Валентина. – Есть пара замечаний к судебным медикам.

Василий знаком попросил Ширяеву освободить его рабочее место и открыл замок на двери.

– И все? – спросил он, усаживаясь за стол.

– Да нет, Вася. Тебя не насторожил тот факт, что никто не слышал криков девочки?

Маргелов покачал головой.

– Нет. Не забывай о петле на шее, девочка не могла кричать. Увечья она получила уже будучи придушенной. Затем удавку затянули туже.

– И все это проделал умственно отсталый. – Валентина на миг прикрыла глаза, она вынуждена была сказать эти слова, которые относились к ее сыну.

– Все факты говорят за это, – ответил следователь. – Кроме Ильи и девочки, в квартире никого не было.

– Я читала протокол осмотра места происшествия, – язвительно заметила Валентина. – Ты отметил, что до взлома дверь была закрыта только на защелку замка?

– Ну и что?

– А то, что Илья всегда закрывал замок на два оборота.

– Это не факт. Что еще ты хочешь мне сообщить?

– Слесарь-сантехник – во время убийства он спал в своей каморке. Да так крепко, что показания с него брали аж на следующий день.

– Знаешь, Валя, это для тебя интересно, а для меня не очень. Между прочим, ты хорошо выглядишь.

– Заметил только сейчас? – натянуто улыбнулась женщина.

Ни к чему объяснять следователю, что ее перевоплощение вынужденное. У нее не было определенного плана, но она подумала о том, что, возможно, ей придется посетить пару-тройку престижных кафе или ресторанов, других мест, когда выяснит, кому она перешла дорогу, и постараться остаться не узнанной. Она не сомневалась, что зверское убийство девочки и смерть ее сына – это месть за ее несговорчивость, принципиальность в работе. Но вот когда это случилось? В день она рассматривала несколько дел. А сколько за месяц?

Она все больше склонялась к версии, что ее все же "заказал" очень солидный клиент. Сам, разумеется, руки марать не стал, нанял пару подонков. Но не наркоманов, которых в последнее время все чаще используют в качестве исполнителей в заказных убийствах. Преступники сработали так чисто, что в ходе следствия была выдвинута только одна версия, выдвигать другие не было оснований. Работали профессионалы высокого уровня, дело свое знают, если и оставляют следы, то глубоко продуманные.

Подобные операции тщательно планируются, на это уходит много времени. Месяц, два? – спрашивала она себя.

Отчетливо вспомнила пару судебных разбирательств. Одно касалось ареста счетов крупной финансово-промышленной группы, наложенного прокурором и опротестованного в районном суде. Прокурор действовал в соответствии с законом, и протест адвоката судья Ширяева отклонила. Второе слушание касалось фонда помощи потерпевшим от экономических преступлений. Как выяснилось, фонд сам занимался мошенничеством.

В обоих случаях финансисты потеряли очень крупные суммы денег, на судью пытались давить, предлагали взятку. А вот прямая угроза в ее адрес прозвучала совсем недавно, но судья посчитала ее эмоциональным всплеском отца обвиняемого в изнасиловании несовершеннолетней. Собственно, Ширяева не рассматривала это дело по существу, а принимала промежуточное решение, касающееся только меры пресечения. Однако прямые угрозы, как правило, не ведут к преступлениям, подобным тому, что произошло в квартире судьи. Есть, конечно, исключения.

Ширяева возобновила разговор со следователем:

– Кстати, хочу тебя поблагодарить за то, что ты не отправил отца девочки в следственный изолятор.

Маргелов скривился.

– Валя, не играй на публику, у меня в кабинете ее нет. Если есть что сказать всерьез – говори. И вообще, не крути со мной, я вижу тебя насквозь, запомни.

Ширяева молча кивнула. Пожалуй, она зря поблагодарила следователя, ей действительно стало стыдно. "Зачем? – думала Валентина. – Это Сергею Белоногову можно было говорить о своей совести, долге, чести и прочих высоких понятиях".

Она заговорила о той помощи, которую могла оказать Михайлову. Для этого нужно изменить показания врачей клиники, где скончался Илья. Сделать так, чтобы причиной его смерти в основном стали не травмы, нанесенные ему, а врожденная патология сердца, которое, как у всех, страдающих болезнью Дауна, было рыхлое, огромных размеров. Судя по всему, врачи охотно изменят свои выводы, если к ним обратиться соответствующим образом и определенным лицам. По большому счету, медики сочтут такой поступок чисто человеческим, так как просить об этом будет сама Валентина, а поменять показания следователю труда не составит. Что касается прокурора, тот останется равнодушен, а может быть, одобрит действия судьи.

Если врачи изменят показания, Михайлову грозит максимум год исправительных работ. Оправдательного приговора, конечно же, от судей не дождешься – не позволяет законодательство, о помиловании тоже не могло быть речи. Но если отец Светы получит символический срок – это все, что на данном этапе могла сделать Валентина.

Маргелов внимательно выслушал ее и согласно кивнул головой.

Она поблагодарила следователя и попрощалась. Выходя из его кабинета, обернулась:

– Я и тебя видела на похоронах сына. Почему не подошел?

– Не знаю, – честно ответил следователь и опустил глаза. – Я не умею сочувствовать.

– Не ври, Вася. Просто ты знаешь, что я не умею принимать соболезнования.

Маргелов пожал плечами: "Пусть будет так".


14

В начале первого Ширяева, толкнув решетчатую дверь, вошла в полуподвальное помещение в своем подъезде. С влажными от конденсата стенами, вдоль которых проходили трубы, оно служило мастерской для слесаря-сантехника. Влага стояла такая, что пришлось заменить обычную дверь на решетчатую. Даже слесарные инструменты сантехник хранил в промасленной ветоши.

Он поднял глаза и поздоровался.

– Зайдите в сорок седьмую, пожалуйста, – попросила Ширяева.

– В сорок седьмую? – он почесал за ухом. – А что у вас случилось?

Прямолинейный вопрос, без задней мысли.

– У меня засорилась раковина, – ответила она.

– Сейчас поднимусь, – сантехник подошел к шкафу и освободил из-под тряпок металлический ящик с инструментами.

Она оставила дверь приоткрытой и прошла на кухню, быстро приготовив легкую закуску и поставив на стол бутылку водки. Когда слесарь появился на кухне, она предложила ему место за столом, обращаясь к нему на "ты":

– Присаживайся. Тебя Костей зовут?

– Может, сначала я раковину прочищу? – не совсем уверенно проговорил сантехник, поглядывая на угощение.

Вообще-то он привык к подобным приемам, очень часто его работа начиналась именно со ста граммов.

Огрубевшей рукой Костя поднял рюмку, мысленно послав хозяйке "благодарствую", и выпил.

– Закусывай, – Валентина пододвинула тарелку с колбасой и свежими огурцами. Она долго проработала следователем и знала, как и с чего начать разговор. Вот этого парня можно сразу спросить, причем в лоб: "Костя, кто тебя напоил в день убийства Светы Михайловой?"

Он так и знал, что раковина у судьи в полном порядке. Но пошел. Ему самому не давала покоя мысль – почему он отрубился в тот день. Судя по всему, выпил лишь бутылку с небольшим. А если учесть, что кто-то все же составил ему компанию, то максимум – бутылку. Но Костя иной раз принимал на грудь по литру – и ничего. Почему он решил, что кто-то составил ему компанию? Потому, что он никогда не пьет один, в крайнем случае, плеснет в стакан какому-нибудь ханыге: и доброе дело сделает, и не отступит от своих правил.

Она спросила. Он в ответ пожал плечами.

– Не знаю. Заспал. По-моему, какой-то парень подходил ко мне, искал знакомого.

– И он же угостил тебя, так?

– Не помню, Валентина Петровна, заспал, ей-богу. Вообще я редко в отруб напиваюсь. Да еще жарко было. А у меня в помещении влажно, как в тропиках.

– А странного ты ничего не припомнишь в этот день? Когда проснулся, например.

– Странного?.. – Костя пригладил растрепавшуюся шевелюру. – Да вроде нет. Только замок долго искал – а он лежал на столе.

– Почему же ты его долго искал?

– Потому что место ему я определил давно: замыкаю его на решетке двери, а ключ кладу в карман – это уже правило. Когда выхожу из слесарки – вот он, перед глазами. – Костя помолчал, пряча глаза. – Знаете, Валентина Петровна, я ведь тоже не верю, что Свету убил Илья. Я же видел, как он к детям относился.

– Спасибо тебе, Костя, – Валентина в знак благодарности коснулась руки слесаря.

– Я хотел Грача расспросить, думаю, может, он видел меня в тот день.

– Какого Грача? – не поняла судья.

– Да соседа вашего, из сорок восьмой, – сориентировавшись, Костя указал себе за спину, – Вовку Грачевского. Он постоянно на улице торчит рядом с матерью. Она торгует, он помогает ей товар из дома принести-отнести. У него позиция хорошая – и двор наполовину видно, и магазин. Как только кто-то из знакомых с "пузырем" появится, он тут же охвостится. Весь день может пить, но, как в кино, никогда не пьянеет.

Валентина продолжала слушать слесаря. Конечно же, она неплохо знала своих соседей. Когда работала следователем, помогла матери Грачевского написать коллективную характеристику на сына, которому было предъявлено обвинение по статье 144 – кража. Побеседовала она тогда со следователем и самим Грачевским. Он совершил только одну кражу – впервые. А ушлый следователь, на котором висело два десятка таких же нераскрытых дел, профессионально уговаривал арестованного взять на себя хотя бы десяток: какая разница, что одна кража, что десять, все равно "двушка" светит, зато следователь расстарается, и дело уйдет в суд вполне симпатичным.

Володя во время второго допроса уже изучал подробности нераскрытых дел: адреса, что украл, каким способом проник в квартиру. И вдоволь курил: следователь, которому на каждого подопечного выдавалось в месяц семь рублей с копейками, выделял по пачке "Примы" в день.

"Сколько ты на него повесил?" – спросила Валентина во время первой встречи. Следователь прикинулся дурачком. "Слушай, друг, – посоветовала она, – не делай из парня героя. На киче сидят не дураки, с двумя десятками краж за спиной его подтянут к себе авторитеты, в течение года-двух будут одни и те же разговоры – о кражах, деньгах, "свободной" жизни. Когда он освободится, его найдут, дадут денег – что дальше, не мне тебе объяснять. Если он откажется, друзья по зоне надуют губы: "Обижаешь". А такое слово многое значит даже на воле: "Значит, ты забыл, как глотал чай с конфетами, прикалывался колбаской, салом. И кто тебе шконку в продоле выделил – тоже не помнишь?" А с одной кражей у него есть шанс тихо отбарабанить свой срок. Дай-ка я с ним поговорю".

Вроде бы все усвоил Грачевский во время разговора с Ширяевой, но обвинили его в двенадцати кражах личного имущества граждан и осудили на полтора года. Повторное преступление, совершенное по однородной статье, называется рецидивом. Не прошло и месяца, как он освободился, – его снова взяли под стражу. Во второй раз ему грозил срок до десяти лет, дали только пять. В третий раз – семь, но он вышел раньше, попав под амнистию. И, как ни странно, "завязал". Но сел матери на шею.

Валентина налила слесарю еще одну рюмку.

– Не в службу, а в дружбу, Костя. Сходи, пожалуйста, за Грачевским. Если он не согласится...

– Согласится, – заверил сантехник, опорожнив рюмку.

15

Владимир Грачевский появился в квартире судьи в привычной экипировке: в китайском спортивном костюме и тапочках. Издали могло показаться, что на его руках синие перчатки – они сплошь были покрыты татуировкой. Внешность у него была типичной для людей его профессии: худой, сутулый, голубые бесцеремонные глаза смотрят с поволокой, более чем уверенно.

Он вошел с сигаретой в руке и, присаживаясь, стряхнул пепел в пепельницу. По привычке, как уважающий себя и собеседника человек, выложил на стол пачку сигарет и зажигалку.

Валентина уже приготовила для него рюмку и налила водки. Прежде чем предложить гостю выпить, прямо спросила:

– Володя, хочешь мне помочь?

Грачевский моргнул густыми ресницами и медленно перевел взгляд на сантехника, опустившегося на стул.

– Костян, погуляй. Только без обиды.

Костя поспешно встал, но был остановлен хозяйкой. Он выпил налитую ему водку и, подхватив ящик с инструментами, вышел.

До своей рюмки Грачевский не дотронулся. Он потушил сигарету и тут же прикурил другую.

– Короче, – после продолжительной паузы начал он, – разговор будет, показаний – нет.

И заметил, как задрожала рука Ширяевой. Валентина, глядя поверх головы соседа, твердила про себя: "Он видел их. Он видел..."

Она встала.

– Я сейчас, – тронула Грачевского за плечо и направилась в ванную.

Она долго умывалась холодной водой. Тушь с ресниц попала в глаза. Оставляя на полотенце черные пятна, вытерла лицо и еще долго смотрела на свое бледное отражение в зеркале. Она верила и нет, что так быстро смогла выйти на след убийц. Для нее, бывшего следователя, это была немалая зацепка.

За время ее отсутствия сосед так и не прикоснулся к рюмке. Он был на четыре года моложе Ширяевой, но выглядели они ровесниками: не потому, что Валентина помолодела, сбросив лишний десяток килограммов и подобрав определенный стиль в одежде, а из-за самого Грачевского. Зона сделала свое дело, состарив его на пять-шесть лет.

– Иначе бы я не позвала тебя, – сказала она, возвращаясь к разговору. – В день убийства кто-то угощал сантехника водкой. Ты видел этого человека?

– Их было двое. Я давно приметил, что парни что-то затевают. Но предупредил бы тебя, если бы знал, чем все закончится. Я думал, они хату хотят "поставить". Не исключал, что твою. Ты хорошо зарабатываешь, одеваешься скромно, значит, деньги в чулок складываешь. Но я бы, например, ни за что не вломился на хату к судье – "потолок" светит. И еще я не разобрался в одном существенном моменте. Они снимали Илью на видеокамеру.

– Что ты говоришь, Володя? – хозяйка резко подалась вперед.

– Говорю, что не разобрался. Их машина стояла почти напротив четвертого подъезда, но ближе к углу, я все видел. Потом – якобы ноги размять – встал и прошелся до бакалейного киоска, глянул незаметно назад. Оказалось, что они снимают Илью, он как раз через скакалку прыгал.

– А ну-ка рассказывай все в деталях.

Грачевский уложился в пять минут, помолчал, глядя перед собой.

– Круто они обошлись с тобой.

Валентина остановила его прикосновением руки.

– Не со мной, Володя, не со мной.

– Ты не липни, Валентина Петровна. С тобой они разобрались. Другое дело – как. Ты не обижайся, но я с тобой говорю только из-за Светки Михайловой. Я не конченый человек, понимаю, что одного Илью им не резон было убивать. – Лицо Грачевского осталось спокойным, когда он произнес: – Я бы снова сел, если б знал, что они попадут ко мне в "хату".

Когда Грачевского в девятнадцатилетнем возрасте этапом из тюрьмы привезли на зону, первые слова, которые он услышал из "официальных" уст, принадлежали ДПНК (дежурный помощник начальника колонии). Он выстроил прибывших заключенных и, пройдясь вдоль шеренги, буднично изрек:

– Сиповки, корольки, педерасты шаг вперед!

Из строя вышел "опущенный", пролежавший во время этапа под лавкой.

– За что продырявили? – поинтересовался ДПНК. И, не дождавшись ответа, отдал распоряжение прапорщику: – Во второй отряд.

Грачевский никак не ожидал, что менты на зоне используют жаргон заключенных. Но быстро привык. Его уже не удивляли ни "женские" дни по четвергам, когда в бане мылись педерасты, ни отдельные краны, расположенные по краям умывальника, которыми пользовались опущенные. У него не было денег, чтобы купить тумбочку и место на нижнем ярусе, заплатить "быкам" в столовой за ежедневную пайку белого хлеба с маргарином. Пока ему были неведомы такие вещи. Когда он вымылся в бане и ему выдали новую робу, к нему подошел заключенный:

– Брат, завтра парнишка выходит из шизо, нужна новая рубашка. Взамен получишь другую.

Естественно, Грачевский не отказал. Тут же получил инструктаж: "Крайние краны в умывальнике не трогай, на крайнее "очко" в туалете не садись – они пиньчовские". Ничего не понял, когда его вызвал к себе начальник отряда, приготовившийся записывать за подопечным:

– Будешь воровать или работать?

Воровать означало либо отстегивать бригадиру деньги за рабочую норму, либо не работать демонстративно и не вылезать из штрафного изолятора. Работать – значит стать "мужиком", работягой, которые на зонах составляют подавляющее большинство. С первым он не разобрался и ответил, что будет работать.

Как и предвидела Валентина, Грачевского в первый же день подтянули к себе жулики – или парни, – неработающее сословие на зонах. У Володи была котирующаяся в колонии статья, его взяли в семью земляки, авансом выдали тумбочку, показали место на нижнем ярусе. Потом попросили написать матери письмо. Он не подчинялся чужой воле, просто понимал, что без денег на зоне пропадешь. Вот уже месяц он не работал, братва отстегивала за него бригадиру, за тот же белый хлеб в столовой, за сигареты, чай.

Мать послала почтовым переводом триста рублей на имя, указанное в письме сыном. Через неделю прапорщик вручил Грачевскому двести пятьдесят. В этот вечер в продоле, где жил Володя, дольше обычного пили чай, хрустя карамелью. Он хотел расплатиться, но понял, что делать этого не стоит – он быстро становился человеком с понятием. Просто, вынимая деньги, сказал: "На общак". И уже окончательно влился в семью.

Впрочем, они не бедствовали, взяли к себе в семью лоха с богатыми родителями на воле. Раскрутили его на "бабки" легко. По понятиям тот – не парняга, сам знал об этом, но без проблем отбарабанил срок под опекой жуликов.

Бог миловал – только один раз Грачевский отсидел в штрафном изоляторе десять суток, хотя мог бы и больше. Дело было зимой, он пошел в баню, за козырек шапки положил лезвие для бритья, которое не положено держать даже в тумбочке, для этого на зонах есть парикмахерские. Остановил поддатый мент, ни с того ни с сего начал шмонать, сунул руку за козырек и обрезался.

В штабе Грачу надавали мялок и отправили в шизо. Но все равно и там мстительный прапорщик мог сыграть с Грачевским злую шутку, договорившись с дежурным. Дежурный штрафного изолятора, прежде чем поместить арестованного в камеру, как обычно, поинтересовался:

– В какую пойдешь?

– В пятнадцатую, – ответил Грачевский. Тринадцатая была закреплена за опущенными, четырнадцатая за "козлами", теми, кто работал на ментов зоны: бывшие пожарники, заключенные из хозотряда, бригадиры, шныри и прочие, состоящие в различных секциях: СПИ – секция погашения иска, СВП – секция внутреннего порядка, членов которой звали несколько проще: сука вышла погулять, СПП – секция профилактики правонарушений, или – среди заключенных – секция полупедерастов.

Так вот порезавшийся мент мог подговорить товарища, и тогда Грачевского ждала либо тринадцатая, либо четырнадцатая камера. И выход оттуда был соответствующим: в продол к "козлам" или опущенным. А так он спокойно шагнул за порог пятнадцатой, где содержались парни и мужики.

После отсидки встречала его семья соответственно: черная новая роба с пришитым уже ярлыком (синие спецовки носили мужики), рубашка, сапоги, в тумбочке чай, конфеты. И дружеские улыбки парней были искренними.

Когда Грачевский попал за решетку во второй раз, все было проще: камера в тюрьме для строгачей, потом зона строгого режима, где он сделал первую наколку. Над его телом работал мастер высокого класса: храм, выколотый на груди, словно излучал сияние семи куполов – количество лет, проведенных в неволе. Куполов прибавилось, когда он сел в третий раз, да и руки посинели.

Всю свою жизнь он был вором, за колючей проволокой видел и насильников, и убийц, и садистов, но по своим понятиям ни разу не поднял руку на человека. Ни разу. Видел, как что-то замышлялось против судьи, но не мог предположить, что вскоре случится кровавое изуверство над девочкой.

Он не кичился, когда говорил судье, что не пожалел бы снова оказаться за решеткой, лишь бы повстречаться в камере с этими живодерами. И руки бы не поднял на них, все бы случилось достаточно прозаично.

Но если те и попадут когда-нибудь за решетку, в тюрьме у них будет отдельная камера, на зоне их не тронут, а встретят свои же братки, у которых напрочь отсутствуют воровские понятия – только стригутся под братву, а так все гнилые изнутри.

Что случилось с зоной? – простодушно размышлял Грачевский, без сна ворочаясь в кровати. Парнями становятся насильники, садисты – раньше такого не было, воры держали зону, даже не начальник колонии и его заместитель по режиму. Мало того, что всю волю испоганили новорусские братки, теперь вот и до зоны добрались.

"Вообще на зонах драки редки, но вот попадешь туда снова, – продолжил размышления Грачевский, – а тебя какой-нибудь бычара несуразный встретит вопросом: "Ты кто, брат?" Они и жаргон хорошо изучили, но неправильно поймут, когда ответишь: "Ты, случаем, в глаза не долбишься?"

Да, осквернили зону. И раньше не тянуло туда, а сейчас и подавно.

– Ты куда, Вов? – мать приподнялась на кровати, щурясь на свет в коридоре.

– Спи, мам. Я к соседке зайду ненадолго.

– Похмелиться, что ли? Так у меня есть бутылка вина. За холодильником спрятала.

Он не ответил. Как всегда, закурил в прихожей и вышел.

Мать приметила, что сегодня вечером Вовка совсем не пил. Последний раз попросил у нее на бутылку вина в обед. Потом на два часа исчез куда-то. Сходил по ее просьбе в магазин за туалетной бумагой, принес пятнадцать рулонов, она их быстро продала. Заканчивались сигареты – думала, не пойдет, однако сходил на оптовый рынок. И до самого вечера просидел рядом. Она все удивлялась: "Как ты можешь целыми днями сидеть на корточках?" Когда начало смеркаться, он подхватил ящик, сумку с товаром, и они пошли домой.

Заболел, что ли, думала мать, вставая и гася в коридоре свет. И тут же услышала, как щелкнул замок соседской квартиры. Она припала к "глазку": ее Вовка входил в квартиру судьи. Мать перекрестилась: "Чай, не с ума сошел..."


16

Пропуская ночного гостя, Ширяева даже не поинтересовалась, зачем тот пришел. Сонными глазами она проводила его до кухни и зашла в ванную умыться. Поверх ночной сорочки набросила халат и присоединилась к Грачевскому.

Вчера Валентина спросила его: "Почему ты не выпил? Понятия не позволяют?" Спросила откровенную глупость, однако не знала истинной причины. До сегодняшнего дня он, как сказал сантехник, занимал выгодную позицию, чтобы вовремя охвоститься, не пропускал ни одной рюмки.

"Да, понятия, – ответил он. – Только другие. Ты, Валентина Петровна, не угощала меня".

И вышел, не попрощавшись.

Она быстро разобралась, что к чему. Она действительно не угощала его, а он понял это быстрее, чем переступил порог ее квартиры. Он не захотел оказывать ей услугу, а решил просто помочь. Он поступил по-человечески.

В ушах женщины еще долго стоял его голос: "Я с тобой говорю только из-за Светки Михайловой". Ниже ее достоинства было оправдываться перед этим человеком, ибо он опять же не сможет до конца понять ее. Она мать, смерть девочки так же сильно могла волновать ее, но та не была родной.

Она была бы рада, если бы Володя смог прочесть эти мысли в ее глазах. Огорчился, но не обиделся за своеобразную сделку: я тебе выпить, ты мне все рассказываешь. Все оттого, что многие, и она в том числе, видели в нем только пьяницу, ханыгу, с натягом – бывшего вора, который вот уже четвертый год на свободе. В свое время она сделала что могла для его матери, для него самого, но результат получился отрицательным. Причем на многие, многие годы.

Валентина поставила на плиту чайник, на стол – две чашки, банку растворимого кофе. Надтреснутым от сна голосом спросила:

– Кофе будешь или чай? – По инерции в голове пронеслось: "Или снова откажешься?"

– Кофе давно не пил. – Он сидел за столом, закинув ногу за ногу.

Снова молчание. От Грачевского пахло потом и немытыми ногами. "Молния" спортивной куртки расстегнута до середины, открывая на обозрение храм с куполами. Ширяева только сейчас обратила внимание, что на подъеме ноги у Грачевского вытатуировано какое-то слово. Она прищурилась и прочла: "Мои". Он поймал ее взгляд и поменял местами ноги. На другой было написано: "Ноги".

Чувствуя, что сейчас рассмеется, Валентина спросила:

– Зачем?

– Чтобы не украли. – Он улыбнулся, показывая золотые фиксы. – Лучше спросила бы, зачем я к тебе пришел.

– Давно кофе не пил – для меня этого достаточно.

– Смех смехом, однажды я ехал на пригородном поезде, в одном купе со мной мужик с бабой – не женатые, сожители, я сразу определил. Она его все салатом из банки угощала, а он: "Спасибо, спасибо, Наденька". Потом вдруг выдал, когда Наденька термос открыла и чай наливала: "Я кофе шесть лет не пил". Она спрашивает: "Почему?" А он развел руки в стороны: "Не было".

Грачевский посмотрел на улыбающуюся хозяйку и посерьезнел.

– Я к тебе с предложением пришел. Не знаю, что ты задумала, но одной тебе не справиться.

– Почему ты решил, что я одна? – Она сняла чайник с плиты и разлила кипяток по чашкам.

Гость качнул головой и пожал плечами:

– Не знаю... Так берешь меня в помощники?.. Я видел только двух человек, но у тех на роже написано – бакланы, могут только наехать и морду набить, на большее не способны. А вот основные появились только в день убийства, я их не видел.

Валентина задумалась. Спрашивать, с чего это сосед возжелал ей помочь, не стала. Чувствует вину? Какая разница, главное – пришел. Одной ей действительно тяжело. Но какая помощь от Грачевского?

Она еще раз осмотрела его, задержав взгляд на татуированной груди, руках, короткой прическе, в очередной раз поймала его открытый, бесцеремонный взгляд.

Пожалуй, дело может принять другой оборот. Меняясь в лучшую или худшую сторону – пока думать об этом рановато, – план Валентины приобретал масштабный характер.

Сощурившись, она посмотрела Грачевскому в глаза.

– Идет. Работа предстоит долгая и сложная. О том, что она опасная, старайся не думать – крепче спать будешь. Но только учти, Вова, слушаться будешь меня беспрекословно. Хоть раз отворотишь нос в сторону, и мы с тобой распрощаемся. Согласен?

Грачевский, кивая, усмехнулся: он в три часа ночи пришел с определенным предложением и вот сам же принимает его. Хотя нет, он просто соглашался на условия, поставленные Валентиной. Ему понравился взгляд женщины: хищный, мстительный.

Их рукопожатие чем-то походило на плакат советских времен, где белая рука жмет черную. Сейчас пальцы Валентины сомкнулись на синей руке.


17

Сегодня Грачевский был одет празднично: белая полинялая рубашка, хорошо отутюженные полушерстяные брюки, светлые носки и туфли. И в таком виде стал еще больше походить на человека с уголовным прошлым. Если бы даже удалось уничтожить наколки на его руках, все равно выдал бы взгляд голубых глаз.

Вот таким выражением глаз на зонах выигрываются молчаливые поединки и урезаются чьи-то шансы на воле, подумала Валентина, пропуская гостя в комнату.

Ее пробуждение совпало с шумом на лестничной клетке, который быстро стих. Сдвинув тюлевую занавеску, она выглянула в окно: Грачевский с сумкой в руке провожал мать на работу. Они о чем-то оживленно переговаривались, жестикулируя свободными руками. Володя был уже в новом "прикиде".

Валентина улыбнулась. Но улыбка тотчас сошла с ее лица. Пожалуй, она не вправе втягивать Грачевского в это опасное мероприятие, сама играет с огнем и парня может погубить.

Стандартное выражение "стал на путь истины" не подходило к нему. Он завязал с прошлым, но не сумел приспособиться к настоящему – именно так, приспособиться. Если бы у него была возможность устроиться на работу, завести новых друзей, сойтись с какой-нибудь одинокой женщиной, он стал бы другим человеком.

Ему было плохо, Валентина понимала его состояние. Он жил в городе, тем не менее его жизнь походила на деревенскую, в которой напрочь отсутствовал досуг. Ему некуда было пойти; может быть, он стеснялся своего вида, исколотых рук, так как его обходили стороной, смотрели либо откровенно пренебрежительно, либо с опаской. Он, как никто другой, умел разбираться в людях, этому его научила зона, он читал в каждой паре глаз отношение к себе и молча пережигал внутри ненависть к себе и к окружающим. Хотя кто сказал, что он ненавидел окружающих? Нет, скорее всего он смотрел на них с осуждением, да и себя ненавидеть у него не было видимых причин.

Кроме матери, никто не пытался понять Володю Грачевского – от обычного нежелания, нехватки времени. Сидит он на корточках возле матери с тяжелой от вина головой и провожает глазами людей, проносившихся мимо, как скорые поезда.

А вот вчера его словно подменили. Хотя его глаза никогда не покидала осмысленность, смотреть они стали яснее. На него вдруг обрушился досуг, обусловленный окровавленным трупом девочки и изуродованным телом парня. Дико, что человек почувствовал вкус к жизни при виде кровавого беспредела. Он не стал ни лучше, ни хуже, просто встал с корточек, а жизнь – нет, она продолжает топать гусиным шагом, оставляя за собой кровавые следы.

Грачевский, проводив мать, поднялся на второй этаж и позвонил в дверь судьи.

– Иди на кухню, – распорядилась Валентина, встречая гостя в халате, а сама прошла в ванную.

Пока она приводила себя в порядок и одевалась, Владимир приготовил завтрак. Валентина с недоумением смотрела на два бутерброда неаппетитного желтого цвета. Невольно скривившись, она спросила:

– Что это?

Гость молча указал ей на стул и посыпал желтую смесь солью. На столе лежала пачка сливочного масла, яичный белок в тарелке. Валентина догадалась, из чего сделан бутерброд, однако откусила с опаской. И зря – бутерброд с яичным желтком и маслом оказался очень вкусным.

– Ты умеешь водить машину? – спросила хозяйка, подхватывая с тарелки ломтик колбасы.

Гость неопределенно пожал плечами.

– На автопогрузчике работал.

– Когда же ты успел?

– Да выбрал время... Работал на "железке", МЧ-3 – погрузочно-разгрузочная станция. Сахар выгружал, сгущенку, крахмал, фантики от конфет.

– Чего?

– Фантики, – повторил Грач, прихлебывая кофе. – В рулонах.

– Приворовывал, наверное.

– Да не без этого.

– Стало быть, машину водить не умеешь, – констатировала женщина, – и правил дорожного движения не знаешь.

– А чего их знать? – удивился Грачевский. – Зеленый – вперед. Красный – стой. Желтый – подпрыгивай от нетерпения на месте.

Валентина усмехнулась и велела соседу принести паспорт.

– Учиться и сдавать экзамены времени у нас нет, придется права покупать.

– Я не знал, что у тебя есть машина.

– У меня нет, а у тебя будет. Иди сюда. – Женщина подвела гостя к зеркалу, расстегнула верхние пуговицы на его рубашке, чтобы была видна часть татуировки. – Ты извини, Володя, но посмотри на свою рожу и скажи, какая машина тебе больше подойдет.

– Мне бы подошел гужевой транспорт, – честно признался Грач.

Валентина посмотрела на часы.

– Однако рано ты пришел, придется мне тебя выгнать. – И добавила строже: – Ровно в десять часов встречаемся в торговом центре "Атлант".


18

Ирина Архипова допустила маленькую промашку, докладывая Рожнову о том, что его вызывает Венедиктов. На часах без четверти девять – как всегда, Ирина появилась в офисе раньше начальника. Не заходя в кабинет, Михаил Константинович отдал кое-какие распоряжения и отправился на встречу с генералом. Ирина вынуждена была связаться с Венедиктовым.

Может, совсем не обязательно, зная, что их разговор не прослушивается, она перестраховалась:

– Сергей Васильевич? Это секретарь Рожнова. Я передала Михаилу Константиновичу, что вы звонили сегодня и просили его прийти.

Венедиктов не звонил ни сегодня, ни вчера. Накануне вечером он встречался с Ириной у нее дома. "Незапланированная встреча", – улыбаясь, объяснил он, как всегда, появляясь без предупреждения.

За его улыбкой крылось многое, например – он в очередной раз безошибочно "угадал", что хозяйка дома и одна.

Он передал ей обычный набор – бутылку бренди и коробку конфет – и по-хозяйски расположился в кресле.

Ему нравилось, что Ирина всегда извинялась перед ним, если была в халате, и шла переодеваться. Этот, казалось бы, неуместный ритуал – для него. Он выпьет пару рюмок, она слегка пригубит коньяк и даст ему расстегнуть на себе блузку, чувствуя, как он заводится.

Генерал не мог преодолеть смущения, чтобы попросить хозяйку надеть джинсы. Лишь раз ему довелось держать Ирину в объятиях и сантиметр за сантиметром обнажать ее стройное тело, освобождая от тугих заокеанских штанов. Завелся так, что чуть было не испортил дело в самом начале. Он шептал ей: "Подожди", а сам едва сдерживался.

В тот раз и Ирина получила то, что хотела, а не то, на что обычно рассчитывала.

Да, с переодеванием – это здорово, подумал генерал и представил себе иную ситуацию. Ирина в банном халате сидит напротив, вот она хлопнула рюмку, подмигнула: "Ну что, поперли?" – и брякнулась ему на колени, давая развязать узел на поясе.

Вообще-то тоже ничего, улыбнулся Венедиктов. Ирина не была развязной, все у нее выходило женственно.

"Переодетая" Архипова глазами спросила: "Чему ты улыбаешься?" Он ответил, что вспомнил анекдот. И добавил: "Про Вовочку". Пришлось экстренно вспоминать и рассказывать о том, как Вовочка прибежал домой и с порога крикнул, что получил пятерку, на что мать, не скрывая слез, сообщила: "Горе у нас: твой брат Саша бомбу в царя кинул".

Вчера генерал задержался у Архиповой дольше обычного и попросил передать Рожнову, что ждет его к девяти часам.

Выслушав ее голос по телефону, Венедиктов поблагодарил за "маячок", хотя не мог допустить промашки в разговоре с полковником.

Рожнов вернулся в офис только к обеду и велел Архиповой срочно вызвать Олега Шустова.

Ровно через полтора часа Олег вошел в его кабинет.

Обменявшись приветствиями, они сели друг против друга.

– Нам дали зеленый свет по ликвидации Калтыгова, – сообщил полковник. – Подготовка не должна занять больше пяти дней. Тебе завтра же придется выехать на место и определиться визуально. Всем составом выезжать запрещаю. Завтра возьмешь Костерина и Оганесяна, послезавтра – Яцкевича и Белоногова.

– Ладно, – кивнул Олег.

Начальник указал на папку:

– Оперативные данные. По ним разработаешь план операции. Кое-какие соображения у меня есть.

– Оружие? – задал Олег вопрос, который всегда был на первом месте.

– У тех, кого будем подставлять, ничего серьезного нет. Однако мне предложили "списать" пару бельгийских автоматов. Если все пойдет, как я себе это представляю, для подстраховки возьмешь еще и пару "калашниковых".

Насчет списания Олег определился правильно. Есть задействованное неизвестными преступниками оружие, а след отработать пока не удается. Вот его и спишут на тех, кого собирается подставить Рожнов. Так действуют многие оперативники, подкидывая оружие во время обыска. Частенько при досмотрах находятся и наркотики, причем в том количестве, которое необходимо для того, чтобы завести уголовное дело.

Нечистоплотная практика, однако в некоторых случаях она позволяла посадить за решетку потенциальных преступников, которых обычными способами к ответственности не привлечешь.

– У нас ровно пять дней? – спросил Олег.

– Уложимся в три – ругать не будут, – пошутил Рожнов.


19

На следующий день около полудня в автосалон на Киевской, где, кроме отечественных автомобилей, продавали подержанные иномарки, вошел Грачевский. На нем были модные светло-серые туфли, элегантные брюки, черная, как у цыганского барона, рубашка, на шее болталась тяжелая золотая цепь.

– Мне нужна хорошая тачка, – выразил желание Грач.

И услышал от продавца, вставшего навстречу, жуткий набор слов:

– Седан, хэтчбек, универсал?

– Ты где торчал, брат? – спросил Грач. – Ямало-Ненецкий автономный?

Полчаса назад он побывал в парикмахерской, насколько позволяли короткие волосы, постригся. Валентина одобрила: стильно. Затем, по ее настоянию, Грачевский прошел в маникюрный зал. Девушка, вызвавшаяся обслужить клиента, с недоумением смотрела то на модную одежду посетителя, то на его руки. Мало того, что они были синие, ногти Грача основательно заросли; лунки, которые он накануне старательно вычищал спичкой, все равно были черны. Грачевский понял ее недоумение и прояснил ситуацию, поправляя на шее золотую цепь: "От завода на картошку посылали".

В салоне Грачу больше понравились иномарки, на всякий случай он все же осведомился, когда вылез из салона "Ауди":

– А она точно подержанная?

Менеджер, молодой парень лет двадцати, не нашелся что ответить и промолчал.

Грачевский понаслышке знал, что ушлые продавцы иногда снимают с машин дворники, забирают насосы, домкраты, одним словом, тянут все, что попадает под руку, списывая все на завод-изготовитель, поставивший якобы неукомплектованные машины. Также он был осведомлен, что "Жигули" всех моделей гремят, единственный способ избавиться от неприятного шума – включить погромче музыку.

"Восьмерка" цвета спелой вишни, которую он в конце концов облюбовал, была оснащена отечественной магнитолой. Грач настроил приемник, прибавил громкость, поэкспериментировал с тембрами, спросил у менеджера кассету, чтобы до конца проверить работоспособность магнитолы. У продавца сложилось впечатление, что клиента больше всего интересует дешевый приемник, а не сама машина. Однако кассету принес. Грач удовлетворенно покивал головой: на кассете была его любимая песня "Жить сумасшедшей жизнью", которую часто гоняли продавцы у коммерческих киосков. Он, постоянно находясь с матерью, выучил слова чуть ли не наизусть и сейчас, не обращая на продавца ни малейшего внимания, подпевал.

К продавцу подошел старший менеджер с недельной щетиной на лице и сотовым телефоном на поясе.

– Все нормально? – спросил он.

Продавец пожал плечами.

Старший заглянул в салон.

– Хорошая машина: гудиэровская резина, высокая панель, полуторалитровый двигатель...

– Беру! – Грач, довольный, выглянул из окна.

Начальник подал знак продавцу, и тот открыл капот.

Оформив документы, Грач рывками доехал до ворот и отдал охраннику пропуск на выезд.

– Ворота пошире открой, – попросил он.

Водительское удостоверение он получил сегодня, в назначенный час явившись в ГИБДД. Этому предшествовал вчерашний визит Ширяевой к частному нотариусу, с которым она училась на одном факультете университета. Валентина не распространялась, как прошел ее разговор с нотариусом, клиентами которого являлись очень солидные люди. Тот уладил все дела, не выходя из кабинета. Для людей с деньгами были преодолимы любые преграды.

В двух кварталах от автосалона, на пересечении улиц Киевской и Маслова, Грачевского поджидала Ширяева. Она уже начала нервничать и все чаще бросала взгляды на часы, когда заметила темно-красную машину с включенными аварийными огнями и напряженным Грачевским за рулем. На всякий случай Валентина подняла руку.

– Щелкает что-то, не пойму где, – приветствовал Владимир Ширяеву, пытаясь разобраться в клавишах на передней панели. – Нажал какую-то кнопку... Все, вроде бы перестало.

Он наконец улыбнулся, вытирая рукавом взмокший от напряжения лоб.

– Куда едем?

– На набережную, – распорядилась Валентина. – Там не такое интенсивное движение, поучишься водить. – Она пресекла попытку Грачевского возразить: – Мы договаривались, помнишь? Будешь слушаться меня безоговорочно.

Грач кивнул. Нахмурившись, заглушил двигатель.

– Тут такое дело, Валентина...

– Ну что еще? – Ширяева уловила беспокойство в его глазах. – Что случилось-то?

– Возле магазина я видел того парня, который следил за Ильей. Случайно. Я выехал за ворота, остановил машину, чтобы нацепить дворники, долго возился. Смотрю, останавливается иномарка, из нее вылезает парень – я сразу его узнал.

Валентина едва не выкрикнула: "А он тебя?" Ведь Грач постоянно торчал у преступников перед глазами – в стареньком спортивном костюме, тапочках на босу ногу – типичный ханыга. Правда, видеть они его могли только со спины или вполоборота. И вряд ли тот парень узнал его сейчас.

– Где он сейчас?

– Не знаю. Когда я уезжал, он зашел в магазин.

– А номер? Номер машины запомнил?

– Иначе бы ты меня убила.

– Слава богу... А ну разворачивайся, поехали к магазину, я сама хочу взглянуть на него.

– Опасно, Петровна.

– Поехали, я сказала.

Грачевский, разворачивая "восьмерку", неоправданно глубоко утопил педаль газа, и машина, издав характерный визжащий звук, с пробуксовкой рванула вперед.

Володя не знал, куда девать правую руку, руль он крутил одной левой – привычка, оставшаяся от работы на автопогрузчике. Обычно правая рука все время занята управлением подъемника. А на самом руле удобная круглая рукоятка-шишечка, специально предназначенная для управления одной рукой.

Грач только развернулся резво, но вел машину медленно, Валентине показалось, что они никогда не доедут.

Свернув на площадку у магазина, Грач заглушил двигатель.

"Ну и где он?" – глазами спросила Валентина, оглядев вначале все машины, находившиеся перед автосалоном.

– Наверное, уже уехал.

– Ладно... Госномер у нас есть, и это хорошее начало. Завтра к утру у меня будет полное досье на этого парня. Кстати, какой марки машина?

Грачевский пожал плечами.

– Кажется, "Форд"... Чего ты так смотришь на меня? Ну не разбираюсь я в иномарках!

– Не кипятись, Вова, мы так и так найдем этих подонков. Нам остается только запастись терпением и ждать, ждать и ждать.

– Ждать – это моя любимая работа, – сказал Грачевский.

– Не обольщайся, – остудила его Валентина, – ждать мы будем только в дневное время, а вечерами нас с тобой ждут активные действия.

– На что намекаешь?

– Слушай, Вова, мне не нравится твое озабоченное лицо.

Неожиданно быстрым движением женщина извлекла из сумки продолговатый предмет темного цвета, внешне похожий на фонарик, и направила его на Грача. Рассмеявшись, она убрала "фонарик".

– Вот так же быстро нам предстоит действовать в будущем.

– Что это? – кивком головы Грач указал на сумку.

– Дубинка, – ответила Валентина. – Пока ты занимался покупками, я сходила в охотничий магазин на Маслова. Продавец заверил меня, что дубинка действует безотказно. Новый принцип, излучает какие-то Т-лучи – в этом я плохо разбираюсь. Главное – действует на расстоянии, примерно четыре метра, парализует мышечные нервы. На ком бы ее испробовать? – Она пристально посмотрела на Грачевского. – Сделаем вот что, Володя. Приедем на набережную, я буду выступать в качестве инспектора патрульно-постовой службы, ты – водителя. Естественно, в руках у меня будет дубинка.

– Хорошее настроение? – спросил Грач, заведя двигатель. – С этой штукой нас не задержат?

– В соответствии с законом об оружии я, как частное лицо, приобрела дубинку без лицензии. Также без всякого разрешения могу носить ее с собой.

– Знаешь, Петровна, я почему-то сразу поверил тебе.

20

Прокурор сказал секретарше, что занят, а сам подошел к окну, заложив руки за спину. Анатолий Сергеевич Волков проработал в прокуратуре пять лет, исчерпав срок своих полномочий, и со дня на день ждал приказа о продлении срока. Однако неразбериха в "верхах" прокуратуры сулила ему прямо противоположную перспективу, за которой виделась ему собственная дача, тыквы-гиганты, выращенные на участке, такая же громадная клубника – до того большая, что внучка режет ее ножом, чтобы отправить в рот по частям. И он уже заслуженно зовется дедом, вышедшим на пенсию, а не "стариком", как за глаза называли его в прокуратуре.

Такие мысли стали приходить в голову прокурору от неизвестности – утвердят или нет на второй срок. Вроде бы нет никаких видимых причин отправить его на пенсию. И работать хочется.

За плотно закрытой дверью Волков различил голоса своей секретарши и старшего следователя по особо важным делам Маргелова: "Он занят". – "Кто у него?" – "Не знаю. Человек, которого раньше я не видела".

Волков открыл дверь и кивнул подчиненному: "Зайди".

Маргелов расположился за длинным столом, положив перед собой папку. Прокурор ненадолго скрылся в комнате отдыха и вернулся с посвежевшим от холодной воды лицом.

– Ты укладываешься в сроки по делу Михайлова?

– По этому вопросу я и пришел, Анатолий Сергеевич.

– Только не говори, что вскрылось что-то новое, – недовольно пробурчал прокурор. С влажных волос, которые он расчесал мокрой расческой, на лоб скатилась капелька воды. Он отер лоб тыльной стороной ладони. – Мне показатели на скорость не нужны, ты мне качество подавай – но в сроки.

Маргелов ухмыльнулся.

– Анатолий Сергеевич, я две недели без помощника работаю.

– Возьми моего, – сострил Волков, подразумевая государственного обвинителя и кивая в сторону двери.

– Этот скорее меня за решетку упрячет, – еле слышно пробормотал следователь.

– Короче, говори, зачем пришел. А насчет помощника обратись в следственный аппарат прокуратуры, – в очередной раз тяжело пошутил Волков и тут же выслушал от подчиненного жалобу на начальника следственного отдела, который вопрос не решает.

– Я уже докладывал вам, – начал Маргелов, – что дважды ко мне обращалась Ширяева Валентина Петровна. Вот и сегодня...

– А ты кто, прокурор, чтобы принимать ее? – перебил подчиненного Волков.

– Мы с ней давно знакомы, она работала следователем в нашей прокуратуре. К тому же она приходила, чтобы дать показания по этому делу. Я начну по порядку.

Волков нехотя кивнул, чуть откатившись в кресле: через распахнутые шторы на стол прокурора падал солнечный свет.

– Итак, начну, пожалуй, с главного, что насторожило меня. Это собственно удавка, детская скакалка, при помощи которой задушили девочку. Когда я прибыл на место происшествия, никто, кроме Михайлова, отца девочки, не трогал труп. По словам очевидцев, он только поднял его и прижал к груди.

– Не развози, Василий Дмитриевич.

– Я уже подошел к главному. При осмотре тела Светы Михайловой я обратил внимание на то, что второй узел на удавке слегка ослаблен. Я сделал вывод, что кто-то пытался развязать удавку. Кто – если в квартире, кроме Михайлова, его соседа и Ильи Ширяева, до приезда бригады "Скорой помощи" и опергруппы никого не было?

– Ты хочешь сказать, что Ширяев пытался снять удавку с шеи пострадавшей?

– Именно, – подтвердил Маргелов. – Но не смог сделать этого до конца по нескольким причинам. Во-первых, со слов Валентины Ширяевой, у Ильи были неповоротливые пальцы, практически он не мог справиться даже со шнурками на обуви, поэтому носил ботинки на "молнии". Концы удавки возле шеи потерпевшей залапаны. Во-вторых – это только предположение, он находился в шоке от увиденного и, как мне кажется, от сильного удара. Я не имею в виду увечья, которые нанес ему Михайлов. Лично я представляю себе следующую картину. Группа лиц, предположительно два человека, напоив слесаря в мастерской, дождалась, когда Ширяев и девочка поднимутся на второй этаж и откроют дверь в квартиру Ширяевых, последовала за ними. На пороге квартиры или же непосредственно внутри Илье нанесли сильный удар, отключая его, и расправились с девочкой.

Прокурор качал головой, но не перебивал следователя. Его не совсем устраивала версия, по которой Илья Ширяев проходил как убийца, но и других версий, опровергающих эту, не было. Вернее, версий-то можно было выдвинуть несколько, но все они были бездоказательны, отсутствовали улики на месте преступления, кроме указывающих на больного паренька как на убийцу.

К делу уже были приложены мнения экспертов в области психологии, в частности специалиста, который глубоко изучал болезнь Дауна. Показания последнего были лояльны по отношению к Илье Ширяеву: он ничего не отрицал, но и не опровергал.

– Смотрите, что получается, – продолжал Маргелов, отталкиваясь от разговора с Валентиной Ширяевой. – Никто из соседей не слышал криков девочки – следствие сделало вывод, что вначале Ширяев придушил свою жертву, затянув на шее удавку, затем изуродовал ее тело и уже потом окончательно задушил. Вроде бы все сходится, его лицо исцарапано руками девочки, на его руках и одежде кровь жертвы, отпечатки пальцев на рукоятке ножа тоже его и так далее. Но могло произойти следующее...

Волков слушал следователя и все больше мрачнел. Что ж, по всему выходило, что действия недееспособного Ильи Ширяева были точно продуманы. Как в жизни быть не могло. Но куда девать показания соседей, которые не раз слышали и видели, как по просьбе матери он натирал овощи, причем исполнял ее просьбы с видимым удовольствием. Буквально накануне десятки жильцов дома видели, как Илья пытался прыгать через скакалку, у него ничего не получалось, его подбадривали дети, соседи. Он – не такой, как все, он не умеет того, что хорошо получается у других, что немаловажно – у той же Светы Михайловой. Могла у него появиться зависть, а затем и ненависть к девочке? Психологи считают – да, могла; также мог созреть в голове больного и план некоей отместки. Мнение специалиста по болезни Дауна, как и предыдущие, неопределенное.

Казалось, чего еще надо? Только острое зрение, чуткие органы слуха и изощренный ум, чтобы заприметить все эти мелочи, сделать соответствующие выводы и разработать план. Такими людьми могли быть те, кому судья Ширяева перешла дорогу. И ей отомстили крайне жестоким, изуверским способом, не касаясь ее и почти не трогая сына. Беда только в том, что доказать наличие преступных действий практически невозможно.

Солнечный свет к этому времени залил всю поверхность стола и снова подобрался к прокурору. Волков встал и, задернув шторы, вернулся на место.

– Ладно, думай, – разрешил прокурор, – даю неделю, не больше.


21

Ширяева увидела следователя, вылезающего из своей старенькой "Волги", и тоже продемонстрировала умение хлопать дверцей личной машины.

Поздоровавшись, Маргелов кивнул на живописную фигуру Грача. Тот курил, свесив руку из окна "восьмерки", запаркованной напротив прокуратуры.

– Кто это?

– Нашла вот очевидца преступления, – простодушно ответила Валентина.

– А он точно свидетель? – с сомнением в голосе осведомился Василий, поправляя сбившийся набок галстук и поводя жилистой шеей. – Мне кажется...

Ширяева не дала ему закончить:

– Нет, он не свидетель. Он предпочитает другое слово. Я же сказала, он очевидец. Для него это разные вещи.

– Понятно. Мне сразу его допросить или пусть докурит? Время есть, Старик подарил нам (Маргелов выделил последнее слово) еще неделю. – Он кивнул на парадное прокуратуры и пошел впереди Валентины.

Распахнув в кабинете окно, следователь занял рабочее место и вопросительно посмотрел на женщину.

– "Пробей-ка" номерок машины, – Ширяева положила на стол клочок бумаги, – и дай мне на хозяина полное досье. Рубль за сто – парень по коренные зубы в криминале. Хочу узнать, в какую группировку он входит, кто глава.

– Сколько людей замочили, – в тон надоедливой посетительнице продолжил Маргелов.

– Минимум двух – для меня этого достаточно.

– Н-да... – вздохнул следователь. – И все-таки, кто тот парень?

– Сосед. Он и опознал хозяина машины, чей номер, судя по твоей физиономии, вызывает у тебя отвращение. Он с приятелем неделю торчал в моем дворе, составлял план, сволочь, потом передал эстафету товарищам. Они-то и убили девочку. Не тяни время, Василь, звони прямо сейчас. Мне не терпится узнать имя его хозяина.

Следователь неохотно потянулся к трубке, покрутил диск. Через пятнадцать минут прозвучал ответный звонок, и Маргелов набросал на листке несколько слов. После чего незряче уставился на Ширяеву. Она взяла из его рук бумагу и прочла: "Иван Андреевич Мигунов, 1965 года рождения. Проживает по адресу: улица Нахимова, 119, квартира 24. Имеет машину "Митцубиси Галант" красного цвета и девяносто девятую модель "Жигулей".

Судя по возрасту, он. Хотя не факт – истинный владелец мог ездить по доверенности.

– Не беспокойся, – невесело развеял сомнения посетительницы следователь. – По оперативным данным, Мигунов Иван Андреевич активный член преступной группировки "Киевская". Ты просила узнать имя хозяина. Мне назвать его?

Побледневшая женщина покачала головой. Она знала имя этого человека.


22

Около месяца назад полковник Устюгов дожидался Станислава Сергеевича Курлычкина возле ворот СИЗО. Устюгов был начальником следственного изолятора, Курлычкин – лидером организованной преступной группировки "Киевская". Так она называлась не потому, что была из столицы родины сала, а по названию улицы, куда уходили корни группировки.

На улице Киевской расположен автоцентр. В свое время "киевляне" взяли его под контроль. Правда, перед этим им пришлось пострелять, отвоевывая лакомый кусок у пришлых чеченцев, которые группой всего из семи человек взяли под "крышу" автоцентр, продававший "Жигули" как оптом, так и в розницу. Огромная автостоянка напротив автоцентра получила соответствующее название – "Крещатик".

Чеченцы сдались на удивление быстро и уехали из города, оставив на месте перестрелки труп своего лидера и его помощника – обрусевшего Саши Каваева.

Случилось это в 1992 году. Со стороны кавказцев позже были попытки снова прибрать к рукам русско-украинскую вотчину, однако "киевляне" к тому времени расширили свою деятельность, взяв под контроль добрую четверть госпредприятий области. В дальнейшем они собирались зарегистрироваться как общественно-политическая организация. Около десятка бывших работников УФСБ, возраст которых колебался от сорока пяти до пятидесяти лет, выйдя на заслуженный отдых, сейчас трудились у "киевлян" в аналитическом отделе.

Заметно нервничающий Курлычкин подъехал на "Шевроле". Ему было сорок два года, и лишь год (что для лидера преступной группировки, по крайней мере, несерьезно) он провел под следствием. Но это мало его волновало. Станислав Сергеевич нервничал по другому поводу. Недавно младшего Курлычкина арестовали за изнасилование несовершеннолетней. Отец сделал все возможное, чтобы сына отпустили под подписку о невыезде и крупный залог: подключил к делу аналитический отдел с прежними связями его работников, использовал свои, угостившись крепким чаем в кабинете главы местной администрации. Так пришлось действовать потому, что разговор с родителями девочки результатов не дал: ни деньги, ни угрозы на них не подействовали. А сама встреча привела лишь к тому, что жертва насилия и ее родители отбыли в неизвестном направлении. До сих пор люди из бригады Курлычкина вели их поиск, проверяя близких и дальних родственников.

Решать, где находиться младшему Курлычкину до суда – на свободе под подпиской или в СИЗО, – должна была судья Ширяева. Именно она рассматривала жалобу адвоката на незаконное применение органом расследования заключения под стражу в качестве меры пресечения.

И вот на суде произошел конфуз: толстая, неряшливая судья вынесла решение не в пользу обвиняемого.

Адвокат сделал попытку возразить:

– Но, ваша честь, согласно статье 46 Конституции Российской Федерации, предусмотрено обеспечение каждому гражданину судебной защиты его прав и свобод.

– Чем, собственно, мы и занимаемся, – продолжила Ширяева. – Если вы не согласны с моим мнением, можете подать жалобу.

– Однако, – не сдавался защитник, – при решении вопроса об отмене меры пресечения в виде заключения под стражу иногда допускается формальное, поверхностное рассмотрение материалов. Мне бы хотелось обратить ваше внимание на это.

– Господин адвокат, на столе, слева от меня, лежат кодексы и законы. Справа – постановления, указы и прочее. Последние только поддерживают равновесие стола. Я представляю Закон, если вы не знаете об этом.

– Каждому, – упорствовал защитник, невольно повышая голос, – кто лишен свободы вследствие содержания под стражей, дано право на объективное разбирательство в суде.

– Господин адвокат, – строго проговорила Ширяева, – ваше высказывание насчет объективности суда я рассматриваю как оскорбление суда. Я лишаю вас слова до конца заседания.

Конечно, словопрения эти были не случайны. Еще до начала заседания адвокат сумел встретиться с Ширяевой в коридоре и непрозрачно намекнул ей, кем является его клиент. Валентина на его откровения не отреагировала. Она помнила единственный случай в начале своей судебной практики, когда председатель суда пытался дать ей указание по конкретному делу. И вот снова на нее пытаются давить... В своей строгой манере она дала адвокату и его крутому клиенту от ворот поворот.

– Равенство перед судом не зависит от имущества или социального положения. – Она нарочито выделила последние слова.

Адвокат делано вздохнул и, оглядев коридор, тихо произнес:

– Боюсь, что все это может плохо кончиться.

Он понял, что это простенькое дело может проиграть. И проиграл.

Курлычкин в тот день не сдержался. Впрочем, в кабинет судьи он вошел степенно. Не обращая внимания на протестующие жесты Ширяевой и ее секретаря, приблизился к столу.

– Тебя разве не предупреждали? – На губах улыбка, не предвещающая ничего хорошего, голос вкрадчивый.

Валентина указала рукой на дверь:

– Выйдите, пожалуйста, из моего кабинета! Или я вызову охрану.

– Ну, стерва, ты еще пожалеешь об этом!

Он терял свой авторитет не только в глазах этой неопрятной бабы. Пожалуй, впервые он не смог преодолеть препятствие на своем пути, хотя оно и не казалось поначалу сложным.

Курлычкин вышел из кабинета, грохнув дверью.

...Устюгов пошел навстречу Курлычкину, загодя протягивая руку. На предварительной встрече они договорились, что будут обращаться друг к другу на "ты". Полковник пошел еще дальше, фамильярно приветствуя лидера "киевлян":

– Привет, Стас!

Не обращая внимания на скривившуюся физиономию собеседника, он продолжил:

– Все, что нужно, взял с собой?

На людях Курлычкина начальник СИЗО делал неплохие деньги. Шесть человек из группировки, проходящие по делам о вымогательстве и нанесении тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть, располагались в отдельной камере, рассчитанной на тридцать человек. Пальма в углу прекрасно переносила микроклимат, создаваемый японским кондиционером. После того как камеру с заключенными оборудовали кондиционером, Устюгов решил поставить и у себя в кабинете чудо техники, которое в тридцать пять градусов жары превращало помещение в уютный и прохладный погребок. Холодильник и цветной телевизор у него уже были.

Проблемы благоустройства "киевлян" в тюрьме решал помощник Курлычкина Костя Сипягин. Станислав Сергеевич приехал в СИЗО, чтобы повидаться с сыном и передать хорошие новости: через неделю снова будет суд, и его освободят под залог стопроцентно.

Когда-то Курлычкин-старший входил через эти металлические двери с электрическими замками, ему были знакомы и привратка, и отстойник.

Начальник СИЗО провел гостя длинным мрачным коридором. У лестницы, ведущей на второй этаж, они остановились, контролер открыл решетчатую дверь, пропуская их. Точно такая же процедура у входа на второй этаж, где ритмичными шагами мерил коридор очередной "продольный", изредка заглядывая в "волчки" переполненных камер.

– Открой два-четыре, – распорядился Устюгов, используя терминологию заключенных.

Контролер открыл двадцать четвертую камеру. Он был предупрежден заранее и посмотрел на Курлычкина с неподдельным интересом.

Станислав Сергеевич шагнул мимо него в камеру. Навстречу поднялся черноглазый паренек лет восемнадцати. На его губах играла самодовольная улыбка. Еще шесть человек были уже на ногах, как только продольный начал громыхать ключами, открывая дверь.

Отец и сын сдержанно поздоровались.

Прежде чем присесть на кровать, Курлычкин-старший огляделся. Он сидел не только в этой тюрьме, но даже в этой камере. Тогда, в 1995-м, главу "киевлян" все же арестовали. И только через год под давлением "сверху" освободили под подписку о невыезде. Он тут же уехал в страну, где все есть, а когда через десять месяцев дело закрыли, вернулся.

И вот почти та же история повторялась с его сыном Максимом. Вроде бы ничего серьезного, не должен он тут сидеть, но на пути встала строптивая судья.

Курлычкин до сих пор не мог забыть дородное лицо Ширяевой, на котором лежала неизгладимая печать сурового блюстителя закона. Если бы он до суда взглянул в это лицо, то настоял, чтобы Ширяеву убрали из процесса.

Теперь ее убрали, считай, навсегда: профессионально, не совсем обычным способом, что Станиславу Сергеевичу очень понравилось. Судья понесла справедливое наказание.


23

"Жигули" девяносто девятой модели трое суток кряду стояли в углу двора, где жила Ширяева. В салоне всегда находились два человека из группировки "киевлян" – Владимир Тетерин и Иван Мигунов. Как только начиналась программа "Спокойной ночи, малыши!", они уезжали.

Для Тетерина эти дни были праздничным концертом, причем бесплатным. Он в голос ржал, наблюдая за полным пареньком лет семнадцати, который в основном возился в песочнице или на пару с кем-нибудь из детей крутил скакалку, через которую поочередно прыгали девчонки.

На второй день наблюдения Тетерин принес с собой видеокамеру и снимал Илью Ширяева через лобовое стекло. Он-то думал, что выплакал все слезы еще в детстве, но они катились из глаз бандита, когда он во все горло хохотал, толкая напарника локтем:

– Гляди, Иван! Кулич лепит!

И едва не сполз с сиденья, когда больной паренек сам попытался прыгать через скакалку.

Илья тяжело подпрыгивал на месте, напряженно глядя себе под ноги, и был настолько сосредоточен, что на лбу проступили крупные капли пота. Широко расставленные руки во время прыжков то поднимались, то опускались. Он очень хотел научиться прыгать так, как делают это его младшие друзья, но нарушенная координация движений не позволяла ему сделать простое на первый взгляд упражнение.

После того как скакалка раз двадцать ударила его по ногам, по щекам паренька покатились слезы. Девочка лет восьми подбежала к нему: "Давай еще, Илья, у тебя получится. Ну, давай!"

Дети командовали ему: "Раз, два, три". А он не попадал в такт, и прикосновения веревки к ногам были для него очень болезненными.

Он хотел убежать домой, но дети удержали его: "Последний раз, ладно?"

Казалось, от напряжения лопнут его узкие глаза.

"Раз, два..."

Его ноги запутались в веревке. Он неуклюже переступал, пытаясь освободиться. Кто-то снова помог ему, и он в ожидании очередной команды приподнял круглые плечи.

"Раз, два, три..."

Его живот колыхался под клетчатой рубашкой навыпуск, он согнул ноги, приседая, посчитал, что так ему будет удобнее и он наконец-то сможет удачно прыгнуть.

Дети болели за него. Девочка с длинными светлыми волосами от напряжения приложила к груди руки и затаила дыхание: "Давай, Илья... У тебя получится".

Стоптанные ботинки тяжело били в асфальт: раз, два, три. Лицо блестело от выступившего пота и слез. Старухи на скамейке непроизвольно встали, с балкона раздался мужской голос:

– Давай, Илья!

На него смотрел весь двор.

Веревка продолжала бить по ногам и для несчастного парня казалась стальной лентой с острыми краями.

Губы его приоткрылись, показывая толстый, неповоротливый язык, больное сердце стучало в груди, отдаваясь в голове.

"Раз, два, три..."

– Четыре... Пять...

На глазах девочки проступили слезы: Илья прыгал, а скакалка послушно избегала его ног, чиркая по асфальту.

– Шесть... Семь...

Он прыгнул семь раз и упал. Он плакал от счастья. Его стриженой головы касались детские руки.

– Молодец!..

– Ты смог, Илья!

– Здорово!..

– Ну, умора! – Тетерин продолжал снимать. – Сегодня телкам дам посмотреть на этого "дауна".

Мигунов промолчал. Его интересовало совсем другое. Он не пропустил ничего. Заинтересованным взглядом проводил "дауна" до подъезда, приметив, что и в этот раз его провожала светловолосая девочка. И он не удивился, когда, подняв глаза, увидел и ее, и Илью на балконе квартиры судьи Ширяевой.

Вскоре он узнал, что девочку зовут Светой, фамилия – Михайлова, а живет она двумя этажами выше Ширяевых и дружит с больным пареньком, нередко появляясь в его квартире.

Тетерин скептически отнесся к поведению приятеля, который что-то записывал в блокнот. Грохнуть этого "дауна" или его мамашу проблем не составит. Однако знал, что Мигунов не пойдет на прямолинейное убийство, как и не будет участвовать в нем: для этого у него есть особые люди. Всего два человека, которых, кроме Мигунова, в бригаде никто не знал.

В конце четвертого дня Тетерин, когда Иван бегал за гаражи, прочел его последнюю запись: "Снова позвала его натереть морковь – за четыре дня шестой раз".

– Зачем тебе это дерьмо? – Тетерин ткнул в блокнот, когда Мигунов появился в машине.

– Есть неплохая идея, – задумчиво ответил напарник. – Вчера одна бабка крикнула этому "дауну": "Илья, не слышишь, мать зовет морковку натереть". То ли он любит это занятие, то ли Ширяева сама не справляется. Хотя вряд ли. Но главное – многие об этом знают.

– Что ты задумал?

– Вечером расскажу. Сначала нужно посоветоваться со Станиславом Сергеевичем.

Никто, кроме Мигунова и Курлычкина, не догадывался, что жизнь Ильи Ширяева круто изменилась. Было два варианта: либо сын судьи попадет в учреждение типа казанской психушки "номер икс" для шизофреников и прочих, совершивших убийства, либо закончит ее в собственной квартире. Курлычкина устраивали оба варианта. О психбольнице с интенсивным лечением он был прекрасно осведомлен – оттуда редко кто выходит. Как раз на днях ему рассказали о забавном парне, который угодил в психушку практически ни за что. Знакомая шизофреника порезалась, а крови нет. Он решил, что перед ним киборг. Ему всегда было интересно, как устроены биороботы. "Сначала я отрезал ей голову..."

Если план Ивана сработает, думал Курлычкин, просматривая видеокассету с записью "дауна", потешавшего весь двор, то, вполне возможно, сына судьи убьют прямо в квартире.

Он немного поколебался насчет девочки – невинная жертва и все такое прочее, – но уж больно хорошо выглядела операция, разработанная Мигуновым. Действительно, ничего прямолинейного, никаких выстрелов, ударов ножом в подъезде. Зато есть результат. То есть способ показать судье, что она сама себя наказала за строптивость и несговорчивость. Пусть знает свое место.

Поначалу он просто хотел видеть Ширяеву с переломанными ногами – несчастный случай, споткнулась на лестничном марше, случайно свалилась в канализационный колодец. Но, как назло, после того позорного судебного заседания состоялась встреча с лидером татарской группировки Шамилем Минвалиевым. Шамиль классно посочувствовал Курлычкину: "Время лечит". А потом добавил: "Стас, чем я могу помочь в этом деле?" Вначале неряшливая судья вытерла об него ноги, а потом посыпались насмешки от коллег, больше похожие на открытые издевки. Исправить положение можно было лишь радикальным способом, чтобы братки-коллеги не только удивились, но и ахнули.

В мыслях Курлычкин снова вернулся к девочке, его почти совсем успокоил тот факт, что она была из многодетной семьи. По словам Мигунова, опрятная, чистенькая, родители не ханыги, как часто такое бывает в многодетных семьях, работают, но живут бедно. Опять же из наблюдений боевика выходило, что в квартире Светы Михайловой нет даже телевизора, в основном она смотрела телепередачи в доме судьи. А что касается девочки Светы...

У Станислава Сергеевича многодетные семьи вызывали брезгливость. Ему безразличны были голодные и оборванные дети, чьи родители пропивали свои квартиры. Их скупали агенты по недвижимости, многочисленные риэлторские фирмы, работающие на лидера "киевлян". Еще год-два – и родители Светы совершат последнюю в их жизни сделку. В лучшем случае, купят мазанку в деревне и переедут туда. В худшем, останутся в городе. И та же Света станет проституткой на пригородном автовокзале.

Он представил себе и другую ситуацию. Ладно, пожалели девчонку, "дауна" придушили в подъезде – в него даже не обязательно стрелять, лишний шум. Что получится? Судья при таком раскладе вроде бы и наказана, но остается в какой-то степени героиней. Больше того, она может попытаться связать этот факт с недавней угрозой от лидера "киевлян". А вот план, разработанный Мигуновым, поможет совершенно растоптать судью.

Потом Курлычкин обязательно встретится с Ширяевой и посмотрит ей в глаза. К тому времени она будет совершенно разбитой, с опухшим от спиртного лицом и поблекшими глазами. Успеть бы встретиться, чем черт не шутит, она запросто может наложить на себя руки.

К вечеру Курлычкин вызвал к себе Мигунова и отдал короткое распоряжение:

– Действуй.


24

Ровно в 16.20, как по команде, пенсионеры встали с лавочек и направились по домам. Маленькая высохшая старушка позвала Ширяева:

– Илья!

Отряхивая руки от песка, паренек, косолапя, направился к подъезду. Вслед за ним поспешила девочка, поправляя на ходу расстегнувшуюся сережку. Она не пропустила ни одной серии "Селесты". А еще она догадывалась, что Илья смотрит сериалы только потому, что они нравятся ей.

Илья знал, что у Светы дома нет телевизора, но не мог этого представить: ведь у него-то есть! Он знает, как его включать и выключать, прибавлять звук. У пожилой соседки тоже был телевизор, она накрывала его кружевной салфеткой. Илье понравилось, он нашел в шкафу старый тюль, долго складывал, расстелив на полу, чтобы получилось ровно, и накрыл телевизор.

Илья уже взрослый, самостоятельный. Раньше с ним почти всегда сидела бабушка, но она умерла. А мама весь день проводит на работе, зарабатывает деньги, на которые можно купить что-нибудь: кефир или новую рубашку. Он уже знает, как надо покупать, он вместе с мамой ходил в магазин. Она дала ему бумажную деньгу и сказала, чтобы он отдал ее продавщице. "Ну, отдай тете денежку". Илья быстро протянул руку и разжал пальцы. Как только улыбающаяся продавщица взяла деньги, он отдернул руку и спрятал ее за спину. Потом мама сказала, чтобы он взял какую-то сдачу. Сдача оказалась... деньгами, только круглыми. Теперь он знает, как на самом деле называются монеты: сдача.

Теперь с ним никто не сидит, присматривают соседки. Илья умеет открывать замок на двери и запираться изнутри. Горячее он ест только два раза в день – утром и вечером, когда мама дома, а в остальное время все холодное, не очень вкусное. Мама-то думает, что он ест без нее всего один раз, а он наведывается домой... четыре раза, чтобы украдкой съесть чего-нибудь. Он хитрый, умеет считать до четырех; самый большой палец, пятый, ему никак не удается посчитать. Он-то знает, что тот пятый, но... никак голова не может сообразить, что пять – тоже цифра. Вроде легко, а на деле никак не получается. Ничего, скоро он сосчитает и большой палец. Мама, наверное, не знает, что Света сказала ему: пять и пять – будет десять.

Света обогнала Илью и поджидала его у порога квартиры.

– Быстрее, Илья! Сейчас кино начнется. Дай, я сама открою.

Паренек убрал руку с ключами за спину. Света хоть и подружка, а квартира его и мамина, только он и она могли открывать и закрывать ее. А раньше еще и бабушка. Кто-то из взрослых сказал, что бабушка отошла в мир иной. Смешно.

Ключи у Ильи держались на колечке, от колечка шла капроновая веревка, завязанная на поясе брюк – это чтобы не потерять ключи, иначе домой не попадешь.

Илья подождал еще некоторое время, он капризничал. Вообще-то он не любил капризничать, иногда просто притворялся перед мамой и смеялся, когда она верила ему.

Он открыл замок на двери. Когда дверь открывала мама, она всегда пропускала его вперед. Илья пропустил девочку и шагнул следом.

День выдался пасмурным. Теперь Курлычкин не сомневался, что его сына освободят под залог, в ход пошла "тяжелая артиллерия", "сверху" надавили и на следователя, и на судей. Лидер "киевлян" в итоге потерял кое-какие деньги, но об этой малости он даже не вспоминал.

Как раз в эти минуты осуществлялся план, разработанный Мигуновым. Вполне возможно, что все уже закончилось.

К горлу на секунду подкатила тошнота. Курлычкин представил себе изуродованное тело девочки. Успокоился он весьма своеобразно: вообразил обезображенное от природы лицо "дауна", пустой взгляд, глупый изгиб слюнявых губ, маленькую стриженую голову с выпуклым лбом, несоразмерную с туловищем, тяжелые ноги-колоды.

Как на пленке, которую он просмотрел. Тогда же Курлычкин попытался угадать в группе детей, окруживших "дауна", девочку из многодетной семьи, чьей фамилией его не обременили боевики, он знал только ее имя. Наверное, это она. Голос тихий, но отчетливо видно выражение ее лица: на нем написана просьба, жалость и буря других чувств.

Да, наверное, это она. Одета, как сказал Мигунов, простенько, однако не чувствуется, что ее семья живет бедно. Обычно на лицах детей из подобных семей лежит отпечаток неблагополучия, а в глазах словно отражаются одутловатые от запоев физиономии родителей.

Нет, снова не то, ее родители не пьют, но карабкаются изо всех сил, пытаясь пусть не вылезти куда-то наверх, так хотя бы не опуститься еще ниже. Дальше им будет проще: кто-то из детей выйдет замуж или женится, голодных ртов станет меньше. А если кто и разведется, что очень часто бывает с выходцами из таких семей, то вернется с уже собственными детьми. И все повторится сначала.

Курлычкин осадил себя: залез в чужие дебри. Самое время подумать о сыне, который, наверное, скоро окажется дома. Предшествовать этому будет телефонный звонок от адвоката: "Все хорошо, Станислав Сергеевич. Ждите нас".

Курлычкин всегда удивлялся своему адвокату: тот за время их сотрудничества ни разу не произнес слов "отлично", "прекрасно", выставляя себе за свою же работу оценку в четыре балла, хотя работал на пять с плюсом. Один раз только с судьей Ширяевой он сработал на "неуд", но и тут особой вины за ним Курлычкин не видел – так сложились обстоятельства.

Станислав Сергеевич вспомнил разговор с сыном в СИЗО. Он очень серьезно говорил с ним в присутствии шестерых обвиняемых из его группировки.

– Тебе чего-то не хватает в этой жизни? – спросил он. – Ты что, такой неуемный в плане секса? Сегодня это малолетка, а завтра?..

– Пап...

– Не папкай!.. Скажи мне, кто будет завтра, и я отвечу, чем ты закончишь. Тебя прихлопнут где-нибудь, и я не смогу помочь. А скорее всего просто не захочу. Потому что чувствую: ты не остановишься, а мне все это надоест. Как, ну как тебя еще воспитывать?!

Максим промолчал.

Курлычкин подошел к двери и постучал. Контролер мгновенно отозвался и открыл дверь. Станислав Сергеевич указал на него пальцем и повернулся к сыну.

– Ты хочешь каждый день видеть его?

Не поднимая глаз, сын покачал головой.

– Нет.

– Я могу попросить, и тебе покажут камеры, где сидят по семьдесят человек. Там нет холодильника, холодного пива, копченой колбасы, там по утрам не пьют кофе, а глотают жженку. Закрой, – бросил он контролеру.

Курлычкин вернулся к сыну, продолжив разговор, в котором воспитательная работа отсутствовала напрочь. Станислав Сергеевич упомянул только несколько эпизодов из жизни молодого человека, с неподдельной горечью в голосе напомнив, что люди с таким положением, как его сын, учатся в Англии, Америке, а Максим сумел продержаться только один семестр в государственном университете. Ну ладно бы там выгнали – сам бросил.

...Красивой трелью дал знать о себе мобильный телефон. Лидер "киевлян" нажал клавишу и ответил. Улыбнулся, когда в трубке раздался сухой, лишенный эмоций голос адвоката:

– Все хорошо, Станислав Сергеевич.

Курлычкин нажал клавишу отбоя. Сегодня он дождется еще одного положительного доклада и только тогда сможет спокойно уснуть.

Номер рабочего телефона Валентины Ширяевой был у четверых соседей. Она оставила его, как говорится, на всякий случай – сын оставался без присмотра довольно долгое время, а сама Валентина только изредка могла прибежать домой в обеденное время. Когда жива была ее мама, она была спокойна, даже иногда задерживалась на работе. А сейчас ей приходилось вести жизнь строго по расписанию.

Вся ее личная жизнь – это сын. Несчастный, для окружающих – с отталкивающей внешностью, предмет насмешек для подвыпивших парней со двора.

Болезнь Дауна протекает у всех по-разному. Небесная канцелярия награждает этой болезнью пожизненно. Однажды по телевизору показали американского мальчика. Такой же несчастный, но он выучился играть на гитаре. Самостоятельно, несмотря на то, что в этом ему не помогали родители и педагоги. Он боролся за жизнь, разрушая преграду, за которой – жизнь настоящих людей. И где-то в душе понимал, что он не такой, как все.

Вот и Илья. Все друзья у него на пять-десять лет младше. Он сильнее их, больше, но – не такой. И Валентина благодарила бога за то, что сын не в состоянии задать вопроса, на который у нее не было ответа: почему я не такой, как все?

Он долго ходил хмурый после просмотра той передачи. В мальчике из Америки он признал такого же, как он сам. Догадка не стала каким-то откровением для него, но теперь он догадывался, что существует Мир Несчастных. Может быть, так далеко его мысли не зашли, но за него думала мать. Порой она забиралась в такую глушь, что не хотелось жить.

Она выходила из кабинета, когда на столе зазвонил телефон. Валентина вернулась и сняла трубку: звонила соседка.

На решетчатой двери полуподвального помещения висел замок. Сантехник спал, уронив голову на стол. На столе оставалась початая бутылка водки, под ногами валялась уже опорожненная.

Сегодня он встретил прилично одетого мужчину лет тридцати с небольшим, тот искал своего друга по фамилии Матицин. Слесарь авторитетно заявил, что в доме с такой фамилией жильцов нет. Далее последовали традиционные вздохи и покачивания головой. Ничего нового убийцы придумывать не стали: в своей каморке слесарь выпил сто граммов водки и через полминуты впал в глубокий сон. Заранее припасенную пустую бутылку бросили к его ногам, а на место бутылки с примесью клофелина поставили обычную.

Решетчатая дверь словно была предназначена для того, чтобы изнутри повесить замок и закрыть его. Но всего на один оборот, чтобы не потерять драгоценное время. Впрочем, времени у убийц было достаточно. Главное – незаметно миновать первый этаж, а на втором, кроме квартиры судьи, жильцы отсутствовали: в 45-й и 46-й появлялись только часам к шести вечера, а пенсионерка из 48-й с утра до вечера находится возле магазина, приторговывая сигаретами, туалетной бумагой, рыбными консервами. Постоянно возле нее на корточках в тапочках на босу ногу сидит ее сын и ждет, когда мать наторгует на бутылку вина. Выпьет ее за киоском и снова сядет рядом, открывая на обозрение татуированные руки. И сейчас он там. Мать и сын домой пока не собираются.

Необычная операция подготовлена в короткие сроки. Всего за неделю люди Курлычкина узнали все, что было необходимо для ее выполнения. В основном это заслуга Мигунова, и вот теперь свою работу выполнят люди, которых сам Курлычкин в глаза не видел. Со временем лидер "киевлян" перестал интересоваться, кто занимается мокрыми делами. Или делал вид, что не интересуется. Скорее всего пошло это от Мигунова, который сам вышел на группу людей. По его словам, за деньги они могли даже застрелиться. Собственно группа, по словам Мигунова, состояла из нескольких человек, заказными убийствами занимались двое. Исполнителей Иван не видел ни разу, связь поддерживал только с руководителем, которого в разговорах с шефом называл Юристом.

Такой расклад для восприятия Станислава Сергеевича был чуточку сложный, а с другой стороны – простоватый. Он поинтересовался у Мигунова, как он вышел на этих людей и не ждать ли теперь неприятностей? Иван рискованно намекнул на спокойный сон шефа, который может разладиться, если он, Мигунов, расскажет, что и как... Курлычкин подумал было, не зарылся ли Мигун...

Однако особо не переживал. Система Мигунова как две капли походила на отмывание грязных денег: цепь подставных фирм, и в самом конце – банк в офшорной зоне. Так и здесь – на заказчика выйти очень сложно, почти невозможно. Косвенно интересовал только вопрос: где та офшорная зона, в которой сидят наемные убийцы?.. Когда денежная операция успешно заканчивалась, липовые фирмы лопались, попросту говоря, их ликвидировали, и все было шито-крыто. А вот с протеже Мигунова так не поступишь.

На лавочке у подъезда сидели четыре женщины. Наступило время сериала. Три направились к соседнему подъезду, четвертая, окликнув Илью, вошла в свой, даже не взглянув на решетчатую дверь слесарки.

На площадке первого этажа щелкнул язычок замка... второго... пенсионерка вошла и закрыла за собой дверь. Послышались тяжелые шаги, снова скрипнули петли подъездной двери, грузная тень на секунду заслонила свет, падающий в каморку слесаря. Опережая "дауна", по лестнице взбежала девочка.

На вид старшему было лет тридцать пять, он аккуратно повернул ключ в замке слесарной. Сверху донесся нетерпеливый детский голос:

– Быстрее, Илья!.. Дай я сама открою.

Старший пропустил товарища вперед, а сам положил замок на стол слесаря и вышел следом.

Два резких щелчка сверху дали знать, что Илья открывает дверь своей квартиры.

Они успели вовремя, рассчитано все было точно: девочка уже была в квартире, а грузное тело Ильи находилось еще на пороге.

Валентина сломя голову бежала домой. Она задержалась у здания суда всего на несколько секунд, когда напрасно отыскивала глазами служебную машину и в отчаянии зовя водителя:

– Сан Саныч!

Она ничего не знала. Как столбняком ее сковали слова позвонившей соседки:

– Валя, приезжай домой. С Ильей произошло несчастье.

Сейчас, пробежав одну остановку, она цеплялась именно за них: произошло несчастье. Несчастье – и только. Он жив, с ним произошло несчастье. Сердце бешено стучало в груди: какое? какое?..

Она никогда так быстро и долго не бегала.

Младшему хватило одного удара, чтобы Илья бесформенным мешком повалился на пол прихожей. Убийца перемахнул через тело, устремляясь к Свете. На нем была рубашка с длинными рукавами, на руках кожаные перчатки. Он уловил широко раскрытые глаза девочки, вот-вот готовой закричать.

Когда он зажал своей жертве рот, позади щелкнул замок входной двери. Бросив на приятеля быстрый взгляд, старший сразу прошел на кухню. Искать терку долго не пришлось, она лежала в верхнем отделении сушилки.

Из кухни он вышел в прихожую и посторонился, давая дорогу своему товарищу. Девочка извивалась в его руках, пытаясь вырваться, но он держал ее крепко. Повалив ее на кровать в спальне, он повернулся к товарищу: давай.

Старший наклонился над "дауном": удар в солнечное сплетение надолго отключил парня. Он вошел в спальню и попросил напарника перевернуть девочку, затем рванул на ней одежду, оголяя плечо.

Кровь не била фонтаном из изуродованного теркой плеча, а ровно стекала на простынь. Не остановившись на содеянном, старший вернулся на кухню за ножом для чистки рыбы.

Прежде чем стянуть петлю на шее девочки, один из убийц втащил в комнату бесчувственное тело Ильи. Когда удавка затянулась окончательно, пальцы умирающей девочки вцепились в лицо ее друга, корябая его и все больше слабея.

Он раз за разом бил кувалдой в дверь, но смятение и тревога за дочь заставили его сделать два-три неверных движения, и удары пришлись в косяк. Кто-то пытался удержать его. Николай выпрямился и снова занес над головой орудие. Столкнувшийся с его безумными глазами сосед отступил.

Считаные минуты назад они вместе стояли у двери, принюхиваясь: на звонки и громкий стук никто не открывал, сосед несмело высказал версию об отравлении газом.

Девочку искали повсюду, обычно она не отлучалась со двора, только заходила к Ширяевым посмотреть телевизор. Но Илья тоже куда-то пропал. Соседка с первого этажа сказала, что позвала Илью смотреть сериал. Света? Наверное, тоже пошла с ним.

Михайлов поднялся на третий этаж, чтобы спуститься в квартиру судьи через балкон, но там никого не было. А время шло. Кто-то побежал в жэк за лестницей, а он решительно поднялся к себе за инструментом, чтобы взломать дверь.

Кувалда была с короткой рукояткой, вместе с многочисленным инструментом он привез ее из деревни, когда умерла мать и дом пришлось продать. Обычно ей пользовались при колке дров, вбивая клин.

Когда его пытался удержать сосед, Николай уже точно знал, что с дочерью произошло несчастье. Он никогда не высказывался против дружбы дочери с больным пареньком, на протяжении долгих лет тот был безобидным, никогда не отвечал грубостью на насмешки сверстников. Но все же что-то тревожило душу: как ни крути, парень был не в своем уме. Теперь вот опасения Николая могли оправдаться.

Он в последний раз ударил в дверь, и та открылась.

Комнаты в квартире судьи были раздельными. Прямо по коридору кухня, чуть правее дверь, ведущая в спальню, направо – зал.

Николай метнулся сначала в большую комнату, бегло осмотрел, взглянул на приоткрытую дверь балкона. Потом – замешкавшись лишь на мгновение – толкнул дверь спальни...

Илья сидел на кровати, его рвало. Он поднял исцарапанное лицо и поднес к нему окровавленную руку. Он не защищался. Соседи, с ужасом глядя на него, застыли на пороге комнаты. Прошло полминуты, не меньше, когда страшный удар обрушился на плечо "дауна", лишь краем кувалда ударила его в голову.

Михайлов промахнулся, иначе бы он убил парня с первого удара.

...Несчастье с Ильей. Она узнала об этом, когда в палату родильного отделения вошел доктор. После родов прошло... Сколько, она точно не знала, роды были тяжелые, едва ее привезли в палату, как она потеряла сознание. Помнила только, как новорожденного обмывали теплой водой из чайника. Ей не дали даже прикоснуться к малышу, над ней склонился врач, останавливая обильное кровотечение.

После выписки к ней подошел красивый молодой человек, на его лице была написана решимость. Он спросил: "Ты хочешь сказать, что это мой ребенок?" Она ответила, что нет, это ее ребенок. На его лице отразилось явное облегчение, и они больше не встречались.

...У подъезда стояли машины милиции и "Скорой помощи". Валентина только сейчас сорвала с шеи платок. Швы юбки затрещали, когда она, преодолевая по три ступеньки, подбежала к своей квартире. И на пороге потеряла сознание.

25

Василий Маргелов нервничал. Он давно догадался, кто стоит за тем страшным преступлением. И скрывал, жалея Валентину и себя заодно. Хотя понимал, что рано или поздно Ширяева вычислит заказчика. Не сделала она этого сразу потому, что не почувствовала особой вины перед Курлычкиными. Ведь Максима не приговорили к смертной казни, не дали срока – ни большого, ни маленького, просто судья оставила решение следователя о мере пресечения без изменения. Могли ли быть за это убиты два человека?

Вполне возможно, мог ответить себе следователь, если бы не знал этого наверняка. И судья могла не только сразу вычислить заказчика, но и увидеть его. Маргелов вспомнил Ширяеву, выходящую из его кабинета: "Я и тебя видела на похоронах сына. Почему не подошел?" Следователь ответил что-то неопределенное, кажется, о сочувствии. На похоронах она не заметила или не обратила внимания на роскошную иномарку. Зато Маргелов видел Станислава Сергеевича за опущенным стеклом, видел его удовлетворенные глаза. Однако и здесь имели место сомнения. Возможно, Курлычкин, узнав о несчастье, свалившемся на Ширяеву, просто приехал насладиться мгновением. Но нет, он ждал ее взгляда. Помимо удовлетворения, в глазах его было что-то гипнотическое, словно он притягивал к себе взор убитой горем судьи.

В первый или во второй визит к следователю Ширяева сообщила, что ей угрожали перед заседанием суда над сыном Курлычкина, потом это сделал и сам лидер "киевлян", вломившись к ней в кабинет. Однако этот мотив не показался существенным, наоборот, его затмили другие судебные дела, которые вела Ширяева: убийства, подкупы, дела, связанные с избирательным правом...К тому же отрезок времени между тем злополучным решением в суде и убийством казался недостаточным для того, чтобы разработать довольно сложную операцию.

Сейчас в следственном изоляторе находились шесть человек из группировки Курлычкина, всем было предъявлено обвинение в вымогательстве. Как ловкий делец славится своими связями, так и хороший следователь имеет своих информаторов. Маргелов неплохо был осведомлен о преступной деятельности группировки "киевлян", знал о камере пыток (с большой долей вероятности было установлено, что она находится в кирпичном гараже автосервиса, вплотную примыкающего к автосалону на Киевской) и сколько коммерсантов прошло через нее, был в курсе того, сколько бизнесменов в городе пропало без вести за последние два-три года.

Но девочка, зверски убитая в квартире судьи Ширяевой, как-то логически выпадала из этого ряда. Тем не менее Маргелов начинал со слов "вполне возможно", а сейчас на языке вертелось – "не исключено". Интересным было и еще одно его заключение: если "киевляне" связаны с преступлением, то, стало быть, в группировке Курлычкина есть не только киллеры, о которых может не догадываться только младенец, но и садисты. Девочку не изнасиловали только потому, что подставляли сына судьи. А технически или физиологически – черт его знает – еще и под изнасилование преступникам Илью подвести было очень и очень сложно, поэтому они ограничились только изуверским убийством, проделав то, на что не способна только больная фантазия.

Маргелов тяжело вздохнул и решился.

– Знаешь, Валя, на похоронах Ильи я видел Курлычкина. Он смотрел на тебя из машины.

С момента ответа на запрос о владельце "Митцубиси" прошло довольно много времени. Ширяева продолжала сжимать в руках листок бумаги с данными на Ивана Мигунова, следившего за Ильей, снимающего его на видеопленку. Этого Валентине вполне хватило, чтобы сказать себе: следствие закончено, вина установлена, впереди – наказание.

Она нашла в себе силы горько усмехнуться: выходит, Курлычкин с самого начала играл с ней в открытую.

– Да?.. – Она подняла глаза на Маргелова. – А почему раньше не сказал? Боялся, жалел?

К лидеру "киевлян" очень трудно подступиться, думала Ширяева, взяв себя в руки. Наводить о нем справки в соответствующих органах она не собиралась. Даже контакты с Василием Маргеловым придется прервать. В туманном пока плане, рождающемся в голове судьи, просматривалось, однако, четкое ядро: ей предстояла встреча с человеком, ближе которого у Станислава Сергеевича Курлычкина не было. Так и будет – Валентина твердо решила довести дело до конца. Уверенности прибавлял и материальный задел – деньги, полученные от Сергея Белоногова.

– Значит, ты видел Курлычкина в машине, – Ширяева покачала головой. – Так-так...

Василий замер под ее изменившимся взглядом.

– Что ты собираешься делать? – настороженно спросил он.

– Для начала проверю на прочность нервы Станислава Сергеевича. Кстати, его главный офис находится на Киевской?

Маргелов счел за благо не отвечать: Ширяева, рассматривая в суде дело Максима Курлычкина, знала достаточно адресов и телефонов. А где располагались "киевляне", в городе знал каждый.

– Валя, не дури. Не суй голову в петлю.

– Тебе эта бумажка не нужна? – Она помахала перед носом следователя листком с данными на Мигунова. – Я так и знала.

Не сдержавшись, Валентина выругалась:

– Вам подавай неопровержимые факты, улики. Развели бюрократию, ети вашу мать! К гадалке не ходи – палец о палец не ударите.

Она успокоилась так же быстро, как и взорвалась.

– Извини, Василь, нервы.

Следователь пожал плечами.

– Хочешь совет, Валя? Побольше бывай на воздухе.

"Побольше бывай на воздухе..." – повторила она слова Маргелова и добавила вслух:

– Ладно, придержимся совета.


26

Штаб-квартира 5-го управления тайной французской полиции располагалась в невзрачном квартале северо-восточного предместья Парижа. В состав управления входили боевики, владеющие рукопашным боем, подрывным и радиоделом, техникой допросов, поджогов, похищения и ликвидации нежелательных лиц, представляющих прямую угрозу безопасности страны. Полковник Рожнов, неплохо осведомленный о секретных подразделениях зарубежных стран, если и не взял за основу работу французских коллег, но заимствовал у них название или его часть: Департамент "5" (хотя в ФСБ уже было управление под таким порядковым номером).

Собственно основа деятельности подобных подразделений почти ничем не отличалась. Пусть в директивах русской "пятерки" не говорилось, к примеру, о пытках, разрушениях и поджогах, при желании спецгруппа Олега Шустова могла и разрушить, и поджечь, и провести допросы не совсем обычным способом. Как следовало из секретных донесений дословно, 5-е управление французской полиции имело право убивать. Члены же Департамента "5" имели право на ликвидацию. Впрочем, все это от стилистики агентов, составлявших донесения. На создание секретного подразделения повлияло, в частности, выступление на закрытом совещании в Совете безопасности главы департамента по борьбе с терроризмом, в котором затрагивались жизненные темы, прозвучали прямые обвинения некоторым структурам, которые "пытаются ликвидировать существующий строй неконституционными методами". Также глава департамента "А" позволил себе сказать несколько слов в адрес своего коллеги из отдела экономической контрразведки, которая не совсем эффективно борется с коррупцией. В заключение совещания Председатель правительства, присутствующий в конференц-зале, повторил популярную фразу: "...плодотворной работе ФСБ по раскрытию в экономической и других сферах мешают, в частности, наличие депутатской неприкосновенности, маленькая зарплата сотрудников ФСБ и нехватка законодательного обеспечения". Правда, он не упомянул о еще одной причине неудач: часть офицеров ФСБ и МВД так или иначе состояла в сговоре с преступниками.

В ответ высказав свою – и не только свою – точку зрения, директор службы безопасности в очередной раз вынужден был признать, что в вопросах экономической преступности и терроризма связан по рукам и ногам.

Прошла всего неделя, и перед заместителем директора ФСБ Венедиктовым стоял полковник Рожнов, на которого и была возложена задача хоть в какой-то мере ослабить эти путы. Венедиктов доверял Рожнову, их не связывали родственные узы или товарищеские отношения – только дело. Замдиректора выбирал долго, из двух десятков претендентов на пост начальника вновь создаваемого управления он выбрал именно полковника Рожнова. Он прочитал на него досье и нашел, что Михаил Константинович больше всех получил выговоров, немалая часть которых вошла в личное дело. Привлекли его внимание и еще несколько фактов из биографии бывшего полковника ФСБ, решающим стал тот, из-за которого, собственно, разгорелся скандал вокруг Рожнова, неосмотрительно отдавшего приказ своим подчиненным на ликвидацию довольно влиятельного лица в столице.

Венедиктову Рожнов показался нетерпимым к беспределу. С одной стороны, это указывало на слабость полковника, нетерпимость виделась нетерпением. С другой – было ясно, что тому не хватает полномочий, средств, возможности полностью взять инициативу в том или ином деле в собственные руки. Рожнов хотел найти единомышленников среди своих подчиненных, а нашел даже не противников, а предателей, – это его личное определение. Все эти негативные факты сыграли положительную роль в дальнейшей судьбе Михаила Константиновича.

Поначалу в приватной беседе с полковником замдиректора ФСБ высказался за то, чтобы отдел назывался Департаментом эффективной контрразведки. Сокращенно выходило или "Декон", или, что еще хуже, пришедшее на ум генерал-лейтенанту, – "Дефект". От названия зависит многое, во всяком случае, так думал капитан Врунгель. Так подумалось и Венедиктову, который отмел оба названия и прислушался к мнению Рожнова.

Вот так совершенно неожиданно новое секретное силовое подразделение ФСБ получило довольно простое название. Венедиктов, по большому счету, знал, что на своем месте он просидит недолго. Он не рассчитывал, что в анналах службы безопасности его имя всплывет подобно яхте того же Врунгеля с поэтическим названием "...беда", не рассчитывал и на полную "Победу", но он все же сделал хоть что-то полезное, кроме того, что удачно протирал штаны в своем высоком кресле, выполняя указы "сверху".

Такие наступили для ФСБ времена, что порой приходилось прислушиваться и исполнять волеизъявление различных министерств, включая и Министерство иностранных дел, и высокопоставленных чиновников, которые сидели в зданиях пониже. Но так быть не должно, в определенных вопросах служба безопасности является приоритетным органом и вправе не обсуждать детали той или иной операции, к примеру, с Генпрокуратурой. Однако люди в ФСБ стали другими, кроме скрытых противников, которые мелькали в коридорах на Лубянке, можно было столкнуться и с "предателями", как произошло с полковником Рожновым.

Кое-кто в ФСБ заинтересовался новым подразделением, но информация о нем была строго засекречена. Вряд ли кому удалось даже определить руководителя и состав подразделения, проследить, куда уходят довольно солидные суммы и оружие. Деньги и оружие уходили на разработку и осуществление силовых акций, которые выполняли бывшие офицеры спецназа, а ныне обыкновенные наемники, получающие за свою работу деньги. Рожнов сразу все расставил на свои места. Деньги были не единственным стимулом в работе сотрудников Департамента "5", но едва ли не самым главным. По крайней мере никто из членов спецгруппы "Ноль" не стал бы продавать информацию криминальным элементам или же попросту грубо работать на криминал именно из-за нехватки денег.

Если полковник Рожнов нашел единомышленников среди начальства, то в маленьком отряде ликвидаторов его мизерного ведомства единства в полном смысле этого слова не наблюдалось. До некоторой степени это был расчет со стороны руководителя "пятерки". Слаженность в команде была на высшем уровне, папки с досье на членов спецгруппы "Ноль" становились толще с каждой проведенной ими операцией. И не только. В них были отражены личная жизнь, связи на бытовой почве и тому подобные нюансы. Также Рожнов завел отдельную папку собственно на группу в целом и скупыми словами опытного следователя отмечал несхожесть характеров боевиков, легкое противостояние, отсутствие настоящей дружбы.

Другого руководителя озадачили бы подобные факты, однако полковник не был обеспокоен, понимая, что имеет дело с наемниками. Только двое из них – Нораир Оганесян и Андрей Яцкевич – были более-менее дружны. Но и их отношения выглядели скорее приятельскими. Что касается командира – Олега Шустова, до недавнего времени работавшего в центре специальной подготовки ФСБ, – тот был холоден, не терпел, когда его мнения, касающиеся выполнения или корректировки отдельных моментов в проведении боевой операции, обсуждались или подвергались критике со стороны товарищей.

Они были именно товарищами. Такое холодное слово, которое ни к чему не обязывает. Как в далекие советские времена.

И вот собственно Указ, благодаря которому появился Департамент "5".

Директору Федеральной службы безопасности

Российской Федерации

Секретно

УКАЗ

от ... февраля 1999 года №...

Об экстренных мерах по защите населения от бандитизма, экстремизма и терроризма, а также иных проявлений организованной преступности.

(Извлечение)

В целях защиты жизни, здоровья и имущественных интересов граждан, обеспечения безопасности общества и государства, а также во исполнение Федеральной программы Российской Федерации по усилению борьбы с преступностью на неограниченный срок, невзирая на принятия Федеральным Собранием РФ законодательных актов в сфере борьбы с преступностью и экстремизмом, постановляю:

1. ...для подготовки и осуществления следственных мероприятий, пресечения и раскрытия преступлений инициативно использовать данные оперативно-розыскной деятельности, признавая их доказательствами по уголовным делам этой категории, исключая установленный порядок;

к подозреваемым и обвиняемым по указанным преступлениям в качестве меры пресечения не применяются подписка о невыезде, личное поручительство, поручительство общественных организаций и залог;

при достаточности доказательств в ходе оперативно-розыскных мероприятий и опасения, что подозреваемый может скрыться от следствия или совершить новое преступление, осуществлять физическое устранение лиц, подпадающих под данное определение.

2. Настоящий Указ вступает в силу с момента подписания.

И соответствующий документ, рожденный в стенах Федеральной службы безопасности:

Совершенно секретно

УКАЗАНИЕ

от ... февраля 1999 года

О порядке реализации норм Указа №... "Об экстренных мерах по защите населения от бандитизма, экстремизма и терроризма, а также иных проявлений организованной преступности".

(Извлечение)

В целях реализации Указа "Об экстренных мерах по защите населения от бандитизма, экстремизма и терроризма, а также иных проявлений организованной преступности" (далее – Указа) предлагаем:

1. Организовать его изучение с руководителями управлений службы безопасности.

Разъяснить, что экстраординарные меры, принятые Правительством РФ, вызваны крайне напряженной криминальной ситуацией в стране, являются мерами усиления борьбы с бандитизмом, терроризмом и иными проявлениями организованной преступности, призваны защитить жизнь и здоровье граждан, их права и свободы, обеспечить реализацию проводимых реформ и безопасность государства.

4. ...определить группу лиц (не более трех человек) для создания стабильного специального подразделения со статусом департамента (управления) при ФСБ;

обеспечить полную информационную, оперативную, правовую поддержки секретному подразделению;

выделить необходимые средства для обеспечения спецподразделения оперативно-розыскных и силовых актов...

8. Предоставленные Указом вновь создаваемой спецгруппе дополнительные полномочия реализуются только в отношении лиц, подозреваемых в бандитизме, экстремизме, терроризме или участии в иной организованной группе, в отношении которой имеются неопровержимые доказательства (в экстренных мерах – данные) о совершении ею тяжких преступлений.

Согласно Указанию о порядке реализации норм Указа от 14 июня 1994 года № 1226, преступление признается совершенным организованной группой, если оно совершено устойчивой группой лиц, заранее объединившихся для совершения одного или нескольких преступлений.

9.2. Использование результатов оперативно-розыскных мероприятий в качестве доказательств, а в дальнейшем физическое устранение отдельных лиц преступного сообщества производится согласно Указу от ... февраля 1999 года №...

9.3. Проведение экспертиз производится в порядке, установленном Законом Российской Федерации "Об оперативно-розыскной деятельности РФ" и Уголовно-процессуальным кодексом...

Исключения:

Привлечь в состав силового подразделения вновь создаваемой группы специалистов, не состоящих на службе в правоохранительных органах России и Союза Независимых Государств, без правовой защиты сотрудников органов Федеральной службы безопасности.

Подчеркнутая формулировка говорила о многом, например, о том, что, если в один прекрасный момент кто-то из "пятерки" не проснется от обилия свинца в голове, официально его причина смерти будет выглядеть более чем естественно.

Принимая предложение о новой "работе", каждый подписывался именно под такой формулировкой, которая автоматически лишала правовой защищенности. И Олег Шустов был прав, сказав Белоногову, что в принципе знает, что ждет его, допусти он ошибку во время операции: "За моей спиной не будет никого, и меня шлепнут так же профессионально, как это делаю я".


27

(Фирменный бланк с «шапкой» в верхней части)

ДЕПУТАТ

Государственной думы

1996– 1999

... 1999 г. №...

Прокурору города Юрьев Волкову А.С.

ДЕПУТАТСКИЙ ЗАПРОС

Всвязи с рассмотрением судьей Октябрьского района города Юрьева Ширяевой В.П. жалобы на незаконное применение органом расследования заключения под стражу в качестве меры пресечения Курлычкина М.С.

Стало известно, что в ходе рассмотрения жалобы, поданной адвокатом обвиняемого, судья Ширяева В.П. в грубой форме (что не было зафиксировано в протоколе заседания) пресекла попытку адвоката высказать свое мнение по поводу весьма сомнительного поведения судьи. Вчастности, защитник ссылался на статью 46 Конституции Российской Федерации, согласно которой каждому гражданину гарантируется судебная защита его прав и свобод. По непонятным причинам Ширяева В.П. лишила адвоката слова до конца разбирательства. Этой причиной могла послужить личная заинтересованность Ширяевой либо халатное или непрофессиональное отношение к работе.

Как стало известно в дальнейшем, недееспособный сын Ширяевой В.П. совершил убийство несовершеннолетней в квартире, где проживал вдвоем с матерью.

Настаиваю на полном и тщательном расследовании указанных фактов, чтобы дать им если не правовую, то моральную оценку. Также настаиваю на рассмотрении вопроса о дальнейшем пребывании Ширяевой на своем посту или о временном прекращении ее полномочий до конца разбирательства по делу Курлычкина М.С. и вынесения решения о моральном облике судьи Ширяевой В.П.

Депутат Государственной думы РФ

Воропаев И.Н.

Запрос был сделан не по адресу, но Анатолий Сергеевич Волков не собирался переадресовывать его. Он созвонился с областным прокурором и согласовал с ним некоторые детали, чтобы лично ответить депутату Госдумы.

А вообще Волков в какой-то мере удивился этой бумажной волоките. Его редко беспокоили высокие чины из законодательного органа, и если делали это, то по телефону, а вот депутатский запрос из нижней палаты он получил в третий раз за все время работы в качестве прокурора. Анатолий Сергеевич удовлетворенно подумал о том, что не застал советские времена, сидя в кресле городского законника, иначе бы ему пришлось рыться в депутатских запросах ежедневно.

Прокурор понимал, что Ширяева поступила неосмотрительно, решив не изменять меры пресечения Максиму Курлычкину, которую определил следователь. Оба – и следователь, и судья – оказались строптивыми, однако должны были понимать, что затеяли опасную игру. Косвенное подтверждение тому – кровавые события и вот этот неуклюжий депутатский запрос: не вовремя сделан, да и в какой-то степени эта официальная бумага выдавала связь Курлычкина или его адвоката – что, в общем-то, все равно – с депутатом российской семибоярщины.

Ну и что, размышлял Волков, прохаживаясь по кабинету. У Курлычкина везде связи, глава администрации города предварительно звонит руководителю преступного сообщества, чтобы узнать, сможет ли Станислав Сергеевич прийти к нему в такое-то время, чтобы пообщаться и решить те или иные вопросы. А сейчас вот еще появилась депутатская забота.

Запрос был составлен наспех, об этом свидетельствовала хотя бы взятая в скобки фраза, гласившая о нарушениях в ведении заседания, не зафиксированная в протоколе: фраза пустая и ни к чему не обязывающая. Запрос являлся даже не полуфабрикатом, а отпиской депутата. Его попросили или намекнули, и он отреагировал. Однако достаточно поздно, скорее всего после повторного напоминания.

Все это скверно, думал Волков. Так же мерзко поступили и с судьей. А сколько ей еще предстоит вытерпеть? Сколько раз имя ее сына будет произнесено во время слушания дела, где в качестве обвиняемого предстанет Михайлов?

Волков не зря вспомнил о запросах и телефонных звонках. Не так давно он имел беседу с государственным советником юстиции 1 класса, офис которого находился в Москве. Анатолию Сергеевичу посоветовали не тянуть с делом Ширяева – Михайлова, одобрили версию, которую разрабатывал следователь по особо важным делам Василий Маргелов, попросили еще что-то, связанное с этим делом, и на этом – непрофессионально – закончили беседу. По идее, государственному советнику-москвичу стоило воспользоваться неписаным правилом разведчика грамотно выйти из разговора. Скажем, попросить таблетку снотворного, чтобы прокурор-собеседник, если его спросят, зачем звонили из Москвы, машинально ответил: просили димедрол.

Волков прекратил мерить шагами кабинет и сунул в рот сигарету. С минуту посидев в кресле, вышел в приемную и неприлично долго смотрел на секретаршу. Затем продиктовал текст ответа на депутатский запрос.

Городская прокуратура

г. Юрьев

18.06.99. №17/1331299 на №1П-341 н/с от 17.06.99.

Депутату Государственной думы РФ Воропаеву И.Н.

Уважаемый Игорь Николаевич!

Сообщаю, что судья Октябрьского народного суда Ширяева Валентина Петровна прекратила осуществлять свои полномочия за день до вашего запроса на мое имя. Сожалею о невозможности вынесения решения о моральном облике Ширяевой В.П.

Прокурор города Юрьева

старший советник юстиции

Волков А.С.


28

Руководил этой операцией непосредственно Михаил Рожнов. Его не интересовало, что будет после того, как уберут Мусу Калтыгова и пару людей из его бригады, – бандиту наверняка найдется замена. Во всяком случае, первое время братву Калтыгова постигнет неразбериха или тихая паника. Скорее всего разгорится спор за место на троне и еще несколько человек переедут на холмистый участок, где над крестами (в данном случае – полумесяцами) шумят кронами березы и в просвете листвы проглядывает вечно голубое небо.

Впрочем, не Рожнову думать об этом, у него своя задача, есть люди выше его, чтобы ломать голову над такими вопросами.

В 12.15 полковник вышел на связь с Оганесяном и разрешил ему действовать. Буквально через пять минут Норик передал: дело сделано.

Еще через полчаса Рожнов запросил готовность у остальных бойцов. Костерин и Яцкевич ответили первыми, Олег "сбросил" их возле железнодорожного переезда, а сам с Белоноговым устроился недалеко от поста ДПС. Отсутствовал только Оганесян, но у него, учитывая его кавказскую внешность, была особая задача, с которой он уже справился.

– Второй – Лисе. Устроились удобно, – передал Олег, расположившись на заднем сиденье "Жигулей". Пройдет не менее десяти минут, пока на горизонте обозначится "Акура" Калтыгова, тем не менее Шустов уже поглядывал в сторону ожидаемого появления пахана.

– Лиса – Второму: принято, – отозвался полковник. – Рации – на "прием".

Пока все шло гладко, исключая разве что, как всегда, оригинальное сообщение Яцкевича. Рожнов долго не мог "въехать", про какую канарейку толкует Андрей, и хотел переспросить, в очередной раз выйдя в эфир. Наконец сообразил – но не потому, что оператор носила спецбезрукавку цвета бразильской сборной по футболу, а потому, что Яцкевичу лично надлежало обработать железнодорожницу. Коли кто-то в клетке, значит, все в порядке. Но втык Андрюша получит, как пить дать. Тут впору говорить открытым текстом, так как рации представляли собой системы оперативной связи с автоматическим просмотром каналов в режиме приема (Sweep Scan), возможностью кодирования разговора, включая надежную защиту от радиоперехвата.

Женщина лет сорока пяти, одетая поверх крепдешинового платья в форменную безрукавку желтого цвета, не мигая смотрела на ствол автомата, который хоть и не был направлен на нее, но ясно давал понять о намерениях парня, державшего ее жизнь в своих руках. Не было времени задаться вопросом: "На кой хрен вооруженному мужику жизнь переездщицы?", как часто обращались к ней путейцы; сама же она называла себя громко и тоже с юмором: оператор шлагбаума. Работа не пыльная, но хлопотная, то и дело приходится выскакивать из будки, провожая проносящиеся мимо поезда сигнальным флажком, или в плохом настроении спустить кобеля на нетерпеливых водителей.

Пока вооруженный бандит не заговорил, в голову пришла мысль о терроре: сейчас ее застрелят, воспользуются кнопками подъемника, не давая опуститься шлагбауму, в то время как поезда...

Яцкевич оглядел ее броское одеяние и строго произнес:

– Слушай меня внимательно, канарейка. Скоро через переезд проедет один мой знакомый, я хочу проветрить ему мозги. Если проще – застрелить из этого автомата, – Андрей наглядно продемонстрировал ей бельгийский пистолет-пулемет "П-90" с интегрированным лазерным целеуказателем.

Оружие имело необычные формы: приклад практически отсутствовал, равно как и ствол, зато имелся неплохой магазин емкостью в полста патронов. Яцек держал автомат одной рукой, одетой в кожаную перчатку, другой удерживал легкий сверток ярко-желтого цвета.

Бедная женщина усвоила только одно: не по ее душу явился к ней в будку убийца – и ждала продолжения, наконец-то решившись посмотреть на парня. Но тут же отвела глаза, встретив холодный взгляд в упор.

– По моей команде, – продолжил Яцкевич, – ты без промедления, оперативно – слышишь? – оперативно опустишь шлагбаум, будешь смотреть в окно и ждать моего сигнала. Как только я дам знать, освободишь путь, понятно?

Женщина быстро кивнула.

– Теперь дальше. Возможно, тебя никто не спросит, что здесь произошло. А если спросят, ты скажешь, что лично меня ни на улице, ни тем более в своей конуре не видела. Если сделаешь обратное, я вернусь и брошу тебя под поезд. Смотри мне в глаза, – приказал он и с полминуты испытывал оператора из-под козырька надвинутой на глаза бейсболки.

Сильнее напугать женщину никто бы не смог, даже начальник, который постоянно грозился выгнать ее за то, что она разрешает путейцам выпивать в своей будке.

Яцек удовлетворенно кивнул, вслушиваясь в слабый фон работающей радиостанции, которая на треть виднелась из нагрудного кармана его рубашки. Он пододвинул стул и, указывая глазами на телефон и кнопки пульта, еще раз предупредил:

– Не вздумай!

Он говорил отрывисто, не повышая голоса, отчего казался еще страшнее. В очередной раз поймав утвердительный немой ответ переездщицы, Андрей передал по рации:

– Пятый – Лисе. Канарейка в клетке.

Поглядывая на дорогу, он развернул часть амуниции путейцев – яркую безрукавку, которую до этого держал в руке. Одеваясь, снова обратился к женщине:

– Если кто из рабочих заглянет, не выводи меня из себя и гони гостя в шею.

Оганесян услышал долгожданную информацию от Рожнова и немедленно шагнул в магазин. Упор делался именно на человека с кавказской внешностью, и, кроме Оганесяна, в департаменте "чурок" не оказалось.

Недавно открывшийся магазин назывался довольно просто: "Стройматериалы". Контролировал его местный авторитет по кличке Пирог. Недавно пироговская братва имела трения с выходцами с Кавказа, гости выискивали вновь открываемые магазины, предлагая "крышу".

Так было всегда. Два-три года назад коммерсантам не давали житья казанцы, они упорно наезжали, стараясь первыми сделать предложение, и в этом случае имели беспроигрышный вариант получить откуп. Местным коммерсантам по-любому нужна защита, но иметь ее в другой республике – перспектива не из лучших. Поэтому кто не успел обзавестись своей "крышей" и получал предложение от татар, спешно исправляли ошибку. Дальше – простейшая комбинация, которая была не чем иным, как грубым сговором бандитов. Забивалась "стрелка", казанцы заявляли на фирму свои права, местная братва признавала их и предлагала откуп, беря деньги с несчастной, уже ими "крышуемой" фирмы. Впоследствии откуп делился поровну, и гости искали новых лохов. Обычно средняя фирма попадала на сумму, равную цене пяти "Жигулей".

Сейчас ситуация изменилась, наездов со стороны пришлых стало намного меньше – это оттого, что бизнесмен пошел грамотный. Регистрируя свою фирму в местной администрации, он уже имел гарантии надежной защиты.

Норик успел отметить богатый ассортимент магазина, все вокруг блестело от хрома, никеля, позолоты. Он давно определил цель и шагнул к продавцу – парню лет двадцати пяти. Не обращая внимания на покупателей, Оганесян довольно громко, с преувеличенным акцентом спросил:

– Нормально работа идет, брат?

Парень насторожился, пожал плечами. Покосился на телефон: в экстренных случаях он знал, куда звонить. Сейчас как раз такой случай: директор в командировке, его заместитель уехал на базу, а девочки из бухгалтерии ничем не помогут.

В дверях всегда стоял охранник, у входа на склад – тоже, но и у них свои полномочия, которые превышать не рекомендовалось. Пьяные или хулиганы – это их дело. Кроме знакомого всем телефона, звонить можно в "Скорую помощь", в пожарку, но ни в коем случае не по "02".

На всякий случай продавец все же ответил:

– Да, нормально.

– А "крыша"-то у вас есть?

Ну, так он и знал...

– Да, есть. – Был бы на месте зам, продавец отослал бы кавказца к нему.

– Кто такие?

Парень мог ответить, но впоследствии получил бы от братвы по репе. Поэтому он пожал плечами, а сам смотрел на край наплечной кобуры, как бы невзначай открывшейся под легкой курткой кавказца.

– Могу позвонить, – паренек остановил руку на полпути к аппарату и, видя, что кавказец остался спокоен, снял трубку. Прошли секунды, и трубка перешла к Норику.

Несколько фраз, и Оганесян ленивым голосом осведомился:

– Откуда я знаю, по телефону что угодно можно сказать... Ну нет, брат, в магазине базара не получится. Советский район хорошо знаешь?.. Так вот, встретимся на переезде, возле железнодорожного вагончика, там, метрах в ста, пост ДПС, так что волноваться вам нечего... Нам тоже... Мы подкатим на "девяносто девятой".

Безотказно сработала устоявшаяся уже психология братков. Они постоянно были начеку и могли приехать на "стрелку" быстрее брандмейстеров, но время назначено, и появляться раньше срока – значит, потерять лицо. Конечно, сам Пирог не явится, в его команде есть кому решить подобный вопрос. Однако Рожнов и не рассчитывал на появление Пирогова, ему хватит обычного бригадира.

И Оганесян очень точно поставил разговор, в нужном месте выдержав паузу, чтобы предложение о встрече прозвучало от пироговских, затем отказался от явно непригодного для "стрелки" места и получил право назвать свое, отказаться от которого было трудно.

Имелся еще вариант, когда собеседник мог предложить приемлемое место, в таком случае Оганесяну требовалось сказать решающее слово, которое он берег напоследок: где это? Мол, мы не местные, хорошо знаем только район возле рынка.

Что касается личности Пирога, тот имел тесный контакт с местными цыганами, торговал наркотиками и только до некоторой степени попадал под определение секретного Указа о ликвидации. Но для "подставы" такая кандидатура вполне годилась.

Норик передал трубку продавцу и направился к выходу.

По идее, он мог напороться на пироговских во время разговора с продавцом, окажись те случайно в магазине. Тут большой беды не было, Норику полагалось сообщить, что он, конечно, не последний человек в команде, но сейчас он один, "побазарить" можно в вышеназванном месте. "Засланного казачка" устроил бы даже тот вариант, при котором пироговцы предложили бы подвезти его к месту "стрелки" – так всем было бы спокойней.

Путь Мусы Калтыгова пролегал через переезд. В силу своей профессии ему не стоило бы никогда придерживаться строгого распорядка. Однако он считал, что особых поводов для беспокойства нет: то ли успокоился уже, то ли почувствовал себя совершенно безнаказанным.

А почему нет? Милиция территориального ОВД, где Калтыгов контролировал рынок, была куплена на корню. Железнодорожный переезд косвенно относился к ней, так как заправляли там все те же менты совместно с сотрудниками милиции на транспорте. Примерно в ста метрах от шлагбаума находился пост дорожно-патрульной службы. Постовые разве что не отдавали честь чеченцу, когда тот проезжал мимо. За переездом путь недолог: к недавно возведенной коробке, отделанной ракушечником, внутри которой скрывался необыкновенно уютный зал роскошного ресторана. Там от часа до трех ежедневно Муса обедал. Последнее время он приезжал на американском люкс-седане "Акура" в сопровождении двух телохранителей, один из которых выполнял роль водителя.

Сегодня Калтыгов покинул территорию рынка без пяти минут час. В этот раз будка ДПС пустовала, патрульные с автоматами в руках столпились возле грузовика, и никто не кивнул Мусе – ни свирепо, ни приветливо. Прошло совсем ничего, а криминальный авторитет досадливо поморщился: шлагбаум у переезда опускался, сопровождаемый непрерывным предупредительным звоном.

"Мне бы выехать на полминуты пораньше..." – покачал он кудрявой головой.

И снова не насторожился, потому что не раз попадал на закрытый переезд.

Водитель, сбавляя скорость, бросил короткий взгляд в панорамное зеркало: их догоняла девяносто девятая модель "Жигулей". Второй телохранитель Мусы профессиональным взглядом отметил полноприводной "Митцубиси", примостившийся в стороне от строительного вагончика. Водитель в любое мгновение готов был протаранить шлагбаум, но "Жигули" с включенным левым поворотом съехали с дороги, держа направление на джип.

Железнодорожница не разобрала, что сообщил злоумышленнику шипящий голос, раздавшийся из радиостанции, зато ответ разобрала довольно четко:

– Пятый – Лисе: понял.

На приеме Андрей услышал очередное сообщение от Костерина, доложившего свою готовность.

– Так, еще раз, – Яцкевич уже начал играть желваками, дыхание его непроизвольно участилось. Его чуть продолговатое лицо с прижатыми, как у боксера, ушами было обращено на хозяйку. – Спрашиваю еще раз: все понятно?

В тиши будки прозвучал ее подрагивающий голос:

– Да, понятно.

Может, ей показалось, что она сыграет существенную роль в предстоящем... предстоящей... она так и не подобрала определения. От этого более чем взволнованная, она готова была потерять сознание и повалиться на пол, но сыграл обратный эффект ответственности, и она мужественно осталась на ногах. Даже слегка приосанилась.

– Не забудь, что я говорил тебе о поездах, – напомнил Андрей. – Их тут много проходит. Столкну на рельсы, не задумываясь.

Он несколько раз шумно выдохнул носом, завидев впереди серебристую иномарку. "Митцубиси" с боевиками Пирогова уже около десяти минут торчала возле будки.

– Давай опускай, – распорядился он, невольно поморщившись. Нужно было сразу отдавать команду, как только получил сообщение, а он тратил время на пустые разговоры. Еще пара секунд, и Калтыгов сумел бы проскочить переезд, его машина шла на приличной скорости.

Но нет, успеем, подумал он. Вчера по приказу Шустова Андрей в течение двух часов наблюдал за работой переезда, несколько раз перепроверил себя, отмечая время, за которое опускается шлагбаум. Вот и сейчас он сработал как часы. Не возникло опасений и на случай внезапного отключения электричества. Железная дорога работала четко, в таких случаях работа всех агрегатов, включая семафоры, стрелки, шлагбаумы и прочее, переходила на автономный режим.

Андрей был готов к действию, облаченный в путейскую униформу. Прежде чем шагнуть из будки, он глубже натянул на глаза бейсболку.

Пока, прикрывая короткий автомат, Яцкевич спускался по ступенькам, вплотную к "Митцубиси" подкатила "девяносто девятая" с Шустовым и Белоноговым за рулем. Олег опустил стекло со своей стороны и поднял автомат. Пироговцы разом посмотрели на остановившуюся рядом машину, из окон которой на них уставились сразу два ствола "АКС-74".

Олег и Сергей сосредоточили свое внимание только на боевиках Пирогова. Колючие глаза Шустова скрывали темные очки, боевикам казалось, что он смотрел на каждого.

– Руки за голову! – резко скомандовал он. – Сидеть и не двигаться!

Скосив глаза, он обнаружил остановившуюся на дороге слева и сзади "копейку". Заметив необычную ситуацию, водитель благоразумно не доехал до "Акуры"; от спарившихся "Митцубиси" и "Жигулей" его отделяло метров пятнадцать.

Вполне вероятно, что машин соберется с десяток, не меньше, но ни одна не в состоянии помешать: даже при возникновении пробки на дороге существовал хороший коридор для отхода. Предполагалось двигаться только вперед, сзади можно было попасть под огонь постовых.

"Акура" стояла к будке левым бортом. Андрей стремительно сокращал дистанцию, уже не пряча оружие. Краем глаза поймал двигавшегося справа Костерина, до этого скрывавшегося за строительным вагончиком.

Яцкевич полностью контролировал ситуацию, видя в салоне каждого, и не стал медлить, когда охранник, сидевший за рулем, сделал резкое движение рукой: то ли потянулся за оружием, то ли собрался рвануть седан с места. Стреляя через стекло, Андрей прочно обездвижил водителя, прострелив ему голову: две пули попали точно под ухо, третья ушла поверх головы.

"П-90" – удобная штука", – подумал Андрей. Он заранее поставил автомат в положение "непрерывный огонь": при слабом нажатии на спусковой крючок можно вести форсированный огонь, при полном – непрерывный. Стреляя в охранника, он чуть прижимал спуск и произвел пару очередей в три выстрела. Уловив движение еще одного телохранителя, повел было стволом, но подоспевший Тимофей прошил того длинной очередью.

"Я бы тоже так сумел", – усмехнулся Яцек, отмечая, что пули, выпущенные из костеринского автомата, буквально разнесли охраннику голову.

Андрей на мгновение поймал искаженное страхом лицо Мусы Калтыгова и просто не смог устоять, чтобы не сделать еще один шаг к машине, наклониться к окну и бросить прощальное:

– А у тебя сквозняк в машине, брат.

И придавил спусковой крючок.

В этот раз все три пули легли точно в цель. Чеченец дернул головой и повалился на мертвого охранника.

– Уходим! – Пятясь от машины, Яцек послал взгляд на свою пленницу: "Не забыла ли канарейка, что ей делать? Нет, не забыла, ведет себя более чем активно". Андрей вгляделся более внимательно...

Костерин в это время уже садился к друзьям в "девяносто девятую".

"В ответ, что ли, машет или спятила?"

И вдруг Яцкевич увидел в руке женщины сигнальный флажок. Его осенило: поезд! Идет поезд и может перекрыть им путь.

"Нет, в наши планы это не входит".

Он оказался прав, потому что постовые уже всполошились: медленно, неуверенно тронулась с места патрульная машина. Округлившимися глазами на работу ликвидаторов "пятерки" смотрела пара водителей, остановившихся неподалеку.

– Так какого же ты!.. – выругался Андрей, подбегая к задней дверце "девяносто девятой" и продолжая орать: – Открывай ворота, твою мать!

Железнодорожница уже видела приближающийся на полном ходу грузовой состав. Метнувшись в будку, привела в движение подъемник и прильнула к окну. Приложив к груди руку, она с замиранием сердца ждала: "Успеют или нет?"

Все это время боевики Пирога не смели шелохнуться. Пока работали Андрей и Тимоха, Олег с товарищем держали боевиков на мушке. Как только прозвучала короткая очередь из автомата Яцкевича, один бандит было дернулся, вернее вздрогнул, непроизвольно повернув голову. Олег тут же отреагировал: чуть выше поднял автомат и осадил боевика окриком:

– Не двигаться! – Потом чуть ослабил голос: – Не в тебя же стреляют.

В какой-то степени он успокоил их, они резонно могли подумать, что их держат на прицеле, чтобы не мешали. Хотя как же "стрелка", голос с кавказским акцентом?

Впрочем, Яцкевич и Тимофей работали очень быстро, гораздо быстрее их мыслей.

Через три-четыре секунды они уже прыгали в машину к друзьям.

– Держи, – приказал Олег боевику Пирога, сидящему возле окна, и стволом вперед протянул ему задействованный в работе "П-90". Его "калашников" все так же фиксировал бледные лица. То же самое проделал Белоногов с места водителя.

Оба пироговца беспрекословно подчинились, принимая оружие.

– Руки опустить вдоль дверей, – распорядился Олег. – Оружие в салон не затягивать – не в ваших интересах. Вперед, – скомандовал он Сергею, который уже передал автомат Костерину и был готов сорваться с места.

Сразу за переездом Белоногов свернул на Заводское шоссе, по которому в основном двигались грузовые машины, затем свернул еще раз, выезжая на дорогу с односторонним движением. Пять минут по ней – и открылся въезд на территорию так называемого Михайловского парка, больше похожего на дремучий лес. Там они и бросили машину, пересаживаясь в другую.

Железнодорожница облегченно выдохнула, когда "Жигули" прямо перед ревущим локомотивом пересекли рельсы. Она не видела кулака, который показывал ей Андрей из окна машины, не слышала, как он в сердцах снова обругал ее: "Напарница, мать твою!.." – перед глазами мелькали грузовые вагоны и цистерны. Вспомнив о своих обязанностях, она опустила шлагбаум, поклявшись, что будет молчать даже под угрозой увольнения.

Когда, словно на цыпочках, подъехала патрульная машина и из нее раздались предупреждающие, гавкающие голоса милиционеров, ей стало неинтересно. Да и позже ее уха вряд ли коснется информация о разборках между бригадами покойного Калтыгова и некоего Пирогова, которого через два дня найдут с простреленной головой.


29

Грач получил четкие указания от Валентины: если о продаже дома хозяева давали объявления в газету, от предложения отказываться. В Каменке, небольшой деревушке, расположенной в семидесяти километрах от города, Грачевскому понравился срубовой дом: предпоследний на единственной улице, с надворными постройками и широким палисадником. Но хозяйка сказала, что уже несколько раз давала объявление о продаже.

За два дня Грач объездил три десятка поселков. В основном продавали развалюхи, а хорошие дома, как правило, располагались в середине улиц. Наконец под вечер он нашел то, что искал.

Деревня называлась Марево и насчитывала пять десятков домов, добрая половина из них пустовала. Приглянувшийся дом стоял третьим с краю и выглядел крепким. Участок в пятнадцать соток Грача вовсе не интересовал, но хозяйка – сгорбленная старушка лет семидесяти пяти, назвавшаяся бабой Ниной, – в первую очередь повела его в огород, показывая унавоженную землю, аккуратные грядки клубники, плети бахчей, множество вишневых деревьев, растущих вдоль забора.

Наконец она пригласила гостя в дом. После осмотра угостила чаем с вареньем, приговаривая, что уступит в цене, если гость согласится на покупку. А будущий урожай картошки и капусты – пополам, это было единственное условие, которое выдвинула баба Нина.

Владимир машинально кивал головой, думая, что после окончания всей этой истории может перебраться сюда с матерью: свежий воздух, недалеко озеро, где, по словам хозяйки, водятся караси и щуки – иногда она покупает у местных мужиков рыбу или меняет на самогон.

Сама Валентина в предварительном разговоре отказалась от какого бы то ни было убежища, она твердо решила, что скрываться не намерена. От ее заявления веяло безысходностью. Впрочем, как и от всей затеи.

Начальная стадия ее плана шла гладко, Грач и верил, и нет, что в один прекрасный момент Валентина откажется от безумного шага, плюнет на все, беспомощно разревется. А он поддержит ее, будет рядом хотя бы первое время. Не захочет она видеть его рядом – уйдет из ее жизни так же стремительно, как и появился в ней.

– Баб Нин, ты точно объявления не давала? – еще раз переспросил Грач.

– Не давала, сынок, – заверила его старушка, подливая чаю. – Только соседям сказала да внуку – он в городе живет с невесткой. Вот я и переберусь к ним. Когда старик был живой, вдвоем кое-как справлялись, а одной тяжело. Да и тоскливо.

Искоса поглядывая на гостя, в дом вошел здоровенный кот, прыгнул на колени хозяйки и сразу заурчал. Баба Нина погладила его и подтолкнула с колен.

– Ладно, мать... Поговорим насчет урожая. Я тебе заплачу, купишь на эти деньги и капусту, и картошку.

Хозяйка нехотя согласилась, поворчав что-то о своей картошке, которую она ни разу не брызгала химикатами, и собирала жука, проводя на огороде целые дни.

– Когда оформлять будем? – спросила она.

– Завтра утром. Успеем за день?

– Не знаю, – она покачала головой. – Соседи вот недавно продали дом, так пришлось вызывать техника: участок мерить. Без техника не получится. Да и не каждый день он ездит.

– Договоримся и с техником, – успокоил ее Грач. – А ты, мать, собирай вещи, чтобы потом не суетиться.

– А ты не подведешь, сынок? Я соберусь, а ты раздумаешь дом покупать.

Грач успокоил бабу Нину, для убедительности дав сотню.

Смеркалось. Грачевский выехал из деревни другой дорогой, которую ему показала вышедшая проводить гостя хозяйка. До города он добирался без малого час. Не заходя домой, зашел к Валентине доложить о результатах своей поездки.

Она ждала его, решив, что, если и в этот раз Грачу не повезет, наутро поедет вместе с ним.

Ей казалось, что он намеренно тянет время. Вчера она отметила показания спидометра, и, если помощник никуда не ездил, утром она это узнает и погонит его в шею. Хотя тот мог просто покататься за городом, накрутив пару сотен километров, не заезжая в населенные пункты.

Но вот сегодня к ночи все ее сомнения исчезли.

Она сделала еще один шаг, следуя намеченному плану. Продвинулась не так далеко, но вот следующие два-три дня покажут, насколько хорошо она готова и хватит ли у нее мужества выполнить задуманное.

30

Утро выдалось прохладным. Усаживаясь в машину, Валентина припомнила старый американский фильм про молодого индейца, который впервые оказался в городе и транспорта, кроме лошади, в глаза не видел. По прямолинейному сюжету, сильно смахивающему на индийский, сын прерии спасал соплеменницу, которую гангстеры похитили из-за ее неотразимой внешности. Он прибыл в мегаполис налегке – голый торс, подобие штанов, которые скрывали в основном ноги, и мокасины. Он быстро отыскал логово преступников, ловко увертываясь от пуль, освободил невесту и интуитивно распознал в длинном "Кадиллаке" прототип лошади. Индеец прыгнул за руль, замешкавшись только на мгновение, повернул ключ зажигания, утопил педаль сцепления и, включив передачу, с пробуксовкой тронулся с места. Управление автомобилем оказалось проще понукания.

Вот так же, как и Грачевский, индеец игнорировал запрещающий свет светофоров, увозя свое сокровище в родные прерии. На строгое замечание Валентины помощник ответил: "Так ведь нет никого".

Он быстро освоил автомобиль, привык к дороге, глаза автоматически отмечали дорожные знаки. Как и всякий начинающий, Грач чувствовал себя за рулем асом, ему казалось, что, кроме него, никто не может так лихо управлять автомобилем. Впрочем, Валентина быстро усмирила его. Теперь Грачевский мягко останавливал машину на трамвайных остановках, давая возможность пассажирам перейти дорогу, и терпеливо сносил ненавистный красный свет.

Как всегда при покупке недвижимости, вначале подсознательно отмечаются недостатки, покупатель заведомо настроен критически и перед продавцом имеет незначительное преимущество.

Валентина оглядела вначале высокие массивные ворота: доски были пригнаны хорошо, не наблюдалось ни одной щели. Калитка также соответствовала требованиям судьи.

Дом выходил тремя окнами на улицу, перед ним густо разрослись высокие кусты сирени, которая в этом году из-за весенних заморозков так и не расцвела. Плотные листья сплошной стеной закрывали видимость с улицы. Щербатый забор палисадника отстоял от дома примерно на два метра.

Женщина обошла сараи. В одном из них наклонилась над открытым погребком, затем решительно спустилась по металлической лесенке, наглухо приваренной к творилу.

Тусклый свет от зажигалки высветил огороженный сусек с несколькими клубнями прошлогодней картошки, пустившей во мраке необычной длины побеги. В ящике гнила морковь вперемешку со свеклой. На заплесневелых полках стояли две банки с солеными огурцами, на полу кадка, накрытая марлей. Немощной хозяйке было тяжело одной, по-видимому, до погреба не дошли руки, чтобы содержать его в порядке, в каком находился огород.

Пол был еще сырой, грунтовая вода только недавно сошла. Среди догнивающих на земляном полу овощей сидели лягушки и таращились на огонек зажигалки. Под бетонным перекрытием, из которого торчала ржавая арматура, висело облако комаров.

Зажигалка нагрелась, и Валентина, поглощенная осмотром погреба, внезапно почувствовав жжение в руке, отбросила ее.

Прямоугольника света, проникающего в погреб, было достаточно для того, чтобы женщина, не боясь поскользнуться на перекладинах лестницы, благополучно выбралась наружу.

Сверху она еще раз осмотрела погреб. Перекрытие было высоким, на нем лежал толстый слой земли. Погреб закрывался двумя крышками – внизу, где собственно кончался лаз, и наверху. Скорее всего зимой хозяева утепляли его, закладывая между крышками либо тряпье, либо солому.

Валентина была в чистом, поэтому эксперимент отложила на завтра. Она поместит в погреб своего помощника, закроет одну крышку, завалит доверху, потом опустит вторую и проверит, насколько слышны будут крики. Скорее всего из подземного мешка не донесется ни звука, а если что и просочится, то, в свою очередь, будет рассеяно пространством в пятнадцать метров, которое отделяло сарай от ворот. К тому же дверь сарая будет также закрыта. Заделают и прямоугольный лаз в двери, предназначенный для кошек.

Валентина осмотрела огород, удовлетворенно отмечая протянувшиеся вдоль забора кусты вишни, через которые совершенно не проглядывался соседний участок. Дальняя сторона изгороди заросла крапивой и высоченными побегами клена. От соседей слева дом отгораживал пустырь. Раньше там тоже был участок и жилой дом, от которого остались только каменная наружная завалинка да полуразрушенная труба русской печи.

Валентина вошла в дом. Бегло оглядев террасу, прошла в само жилище. Кухня была большая, по городским меркам просто огромная. Справа от входной двери стояла кровать с панцирной сеткой, застеленная старым покрывалом. Между окон находился высокий прямоугольный стол, еще дальше – что-то наподобие комода, выкрашенного в белый цвет.

Рукомойник располагался в дальнем углу кухни, рядом с печкой, в которую был вмонтирован котел водяного отопления. Вкруговую, как на кухне, так и в гостиной, вдоль стен проходили трубы с обычными радиаторами, расположенными под каждым окном. Валентина проверила работоспособность электроплитки, по-хозяйски сгребла с кроватей покрывала и матрасы и вынесла во двор.

Грач как тень всюду ходил за ней. Они вытрясли покрывала, выбили пыль из матрасов. Переодевшись в трико, женщина вымыла полы. За неимением швабры мыла руками. Отметила про себя, что теперь ей не мешает живот.

За водой ходил Грачевский. Когда он удалился в третий раз, Валентина пошла вместе с ним на огород осмотреть колодец. Под покосившимся навесом она увидела барабан. Две створки, расположенные под углом, плотно закрывались.

Когда они приехали в деревню, помощник, открыв ворота, сразу же загнал машину во двор. Пока Валентина прибиралась в доме, он, отыскав в сарае ведро, вымыл машину. Грач не ошибся, предположив, что сегодня они заночуют здесь, иначе зачем все эти хлопоты по дому.

Удалив с поверхности машины влагу мягкой тряпкой, Грач остался доволен своей работой: "Жигули" сияли, словно находились на стенде магазина.

Они нашли несколько старых мешков и набили их соломой. Валентина не стала дожидаться завтрашнего дня и провела небольшой эксперимент этим же вечером. Ворча, Грачевский нехотя залез в погреб, с неприятным чувством услышал стук опустившейся крышки и погрузился в темноту. Непроизвольно представил легкие покачивания, словно действительно находился в гробу, который несут к последнему пристанищу. А Валентина тем временем сверху укладывала на нижнюю крышку мешки с соломой.

В течение двух-трех минут он молчал, затем, будто его прорвало и он действительно был смертельно напуган, закричал. Иногда его голос непроизвольно срывался на визг.

Через пять минут с видимым облегчением он увидел светлый прямоугольник над головой.

"Ну как?" – осведомился он кивком головы.

– Слышно, – ответила Валентина. – Но очень слабо, как будто комар пищит. А от ворот – вообще ни одного звука. Если бросить на погребок какое-нибудь барахло, можно спать спокойно. Кстати, как ты отнесешься к тому, если мы заночуем здесь?

– Я-то нормально, – пожал плечами Грач и после небольшой паузы, стараясь придать словам некое значение, добавил: – А ты?

– Не здесь и не сейчас, – ответила она. – А может, вообще никогда. Пожалуйста, Володя, не затрагивай этой темы даже в мыслях. Хотя бы первое время. Договорились?

Он снова пожал плечами.

Неприятное чувство, зародившееся в погребе, все еще давало о себе знать: он слышал голос Валентины, как через толщу воды или одеяла. Грач непроизвольно сглотнул, ощутив характерные пощелкивания в ушах.

Валентине вспомнился смекалистый индеец за рулем "Кадиллака", а Грачевскому пришел на ум старый жулик, с которым ему пришлось провести несколько лет в одной колонии. У того, как и положено, хорошо был подвешен язык, он знал, а порой и походя придумывал бесчисленные истории, в основном связанные с женским полом. Однажды он рассказывал, божась, что это чистая правда, как ему довелось ехать на Дальний Восток в купе спального вагона с одной женщиной. Та боялась всего – тоннелей, мостов, стрелок, перегонов, прижималась к соседу, когда поезд неожиданно резко тормозил. И все время повторяла, находясь в крайнем возбуждении: "А вдруг мы погибнем?!" Судя по тому, как ее бил озноб, она действительно была возбуждена.

Заводился и матерый жулик, оперативно запирая купе. Однако уже на второй день пути, когда до Владивостока оставалось ехать всего неделю, подумал, что если любвеобильная соседка так и будет шарахаться от каждого полустанка, то до места назначения доедет только его дорогой костюм да пара палок початой копченой колбасы, от которой они по очереди откусывали два раза в сутки. В вагон-ресторан они выбрались, когда подходил к концу последний день их путешествия, шатаясь из стороны в сторону.

Вроде не к месту вспомнил Грач эту историю, она пришла на ум лишь потому, что они с Валентиной остались вдвоем, а издалека довольно отчетливо доносился стук колес. Кроме настроения, все располагало к близости, но не в этой ситуации.

Он долго не мог заснуть. Иногда ему казалось, что Валентина зовет его, и он, приподнимая с подушки голову, напряженно вслушивался.

В нем не проявлялось нетерпение. За свою нелегкую жизнь он привык к ожиданию. Вот и сейчас, зная, что ничего не произойдет, всматривался в темноту.

Грач ничего не предпринял, когда среди ночи до него донеслись еле различимые всхлипывания женщины. Он нашарил на полу сигареты и спички, закурил, давая знать, что он тоже не спит. Может, он делал правильно, а может, и нет, потому что сейчас судье ни к чему были свидетели ее слабости.

Он выкурил пару сигарет, выпил колодезной воды, гоня от себя мысли о том, что, возможно, через два-три дня совершит последнюю в своей жизни ошибку. План Валентины казался ему прямолинейным, но выбирать не приходилось, потому что он был единственным.


31

Ирина провела пальцами по спине притихшего на ней партнера. Спина была мокрой, ее жест походил на тот, которым смахивают с запотевшего стекла влагу. Машинальный жест, за которым не кроется никаких чувств, – это для нее, опытной женщины. А для расслабившегося партнера, по спине которого вдруг пробежала новая волна возбуждения, ее руки казались нежными, любящими, даже благодарными.

Нет, все же он чуточку наивный...

Он делал свое дело, прилагая массу ненужных усилий. Если бы он не старался выглядеть секс-гигантом, а был самим собой, то, может, и ей доставил бы удовольствие. А так во время короткого, неравного "поединка" иногда ей хотелось рассмеяться, и она, сдерживаясь, стискивала зубы, закрывала глаза, невольно дергая телом. И заводила его еще больше.

Когда дыхание успокоилось, генерал Венедиктов освободился от объятий партнерши, не спеша оделся, придирчиво оглядел в зеркале, подходит ли к рубашке галстук, но, вспомнив, что он не у себя дома, вернулся к Ирине, присев на краешек кровати. Архипова не раз встречалась с начальником у себя дома, изучила все его повадки. Она прекрасно знала, что сейчас генерал прикоснется губами к ее уху и прошепчет несуразное: "Спасибо, милая". Она, как всегда, ответит благодарной улыбкой, прижмется к нему. Собственно, за что насмехаться над ним? Все же он доставил ей удовольствие.

Ирина прихватила с тумбочки коньяк и рюмки, Венедиктов помог отнести на кухню вазу с конфетами и тарелку с ломтиками дыни.

– Что интересного можешь сообщить по поводу позавчерашней операции? – чуть длинновато спросил моложавый генерал.

– Все прошло гладко, Сергей Васильевич, – переходя на официальный тон, ответила хозяйка.

Венедиктов, конечно же, ознакомился с подробным рапортом полковника Рожнова, выслушал его лично, но его интересовали иные детали, нежели изложенные Михаилом Константиновичем.

– Кто особо отличился?

– Все работали хорошо. Но я бы отметила Андрея Яцкевича и Олега Шустова. – Она намеренно назвала командира группы последним, выделяя Яцкевича. Если Олег действовал прагматично, то работа Андрея, как всегда, впечатляла артистизмом. Он играл, нажимая на курок в последний момент. Он выделялся среди товарищей даже манерой держать оружие. Если в его руках была винтовка, то приклад никогда не касался плеча, а лежал на предплечье. Странная манера, для многих совершенно непригодная, но Яцкевич из такого положения стрелял без промаха.

– Так и запишем, – шутливо отозвался Венедиктов, с проницательностью опытного контрразведчика отмечая, как именно высказалась его подчиненная. И продолжил во множественном числе: – Значит, не зря мы платим Рожнову деньги?

– Заслуженно, – подыграла хозяйка, наливая гостю чай.

– Спасибо, Ирочка...

Ирина, сколько себя помнила, поднималась по служебной лестнице именно таким способом. Вернее, в управлении, где она работала, сложился определенный "постельный", а чаще всего "настольный" стиль повышения: начальник – подчиненная, и из этой колеи не выбьешься, из нее один путь – на обочину. К тридцати пяти годам порой чувствовала себя задолбанной курицей – но с приличным местом на насесте. Часто задумывалась о семье, ребенке, но сообразно текущему моменту: ну, поднимешь хвост, примешь подобающую позу, выкатишь наружу яйцо, сядешь на него; а думы какие-то злые, не сегодня, так завтра надоест, клюнешь родное яйцо покрепче, забросаешь навозом – и снова к прежней жизни с прежними злыми мыслями, – порой тоскливо, зато без обузы.

Невесело...

Венедиктов лично контролировал работу "пятерки". Если у Рожнова были досье на каждого члена группы, то генерал завел личное дело на самого полковника, куда заносил донесения своего личного агента, который в данный момент заботливо предлагал ему печенье.

Он повторился, на этот раз отказываясь:

– Спасибо, Ира, – а про себя отметил, что сумел восстановиться в довольно короткие сроки: если бы не поджимало время, он, допив чай, возвратился бы в спальню. Эта красивая тридцатипятилетняя женщина умела заводить его так, как ни одна, даже более молодая. "Опыт, женственность, – пытался рассуждать генерал, – сексапильность, что там еще?.." Похоже, ничего. Не забывал он отметить и себя, самодовольно вспоминая трепещущее под ним тело женщины, ее закрытые глаза и плотно стиснутые зубы. Вот и сегодня он просто измотал ее.

Обычно они встречались после проведенных группой Шустова операций. Если таковые долго заставляли себя ждать, генерал, чувствуя в наступившей паузе свою недоработку, навещал подчиненную "вне плана".

С хорошим настроением он покинул квартиру Ирины. А та, оставшись одна, сменила постельное белье и, задумавшись, присела на кровать. Что-то беспокоило ее в работе группы Олега Шустова, но что именно, было не ясно. Не могла она поделиться своей тревогой и с Венедиктовым. Вполне возможно, она беспочвенна. Однако ей придется ждать, наблюдать и делать выводы – а этому агент генерал-лейтенанта ФСБ была обучена.


32

Валентина Ширяева поправила прическу, постучала в косяк обитой дерматином двери и, не дожидаясь ответа, шагнула в кабинет.

– Валентина Петровна! – с гневным лицом, но через силу улыбаясь, воскликнул Маргелов. – Какими судьбами!

– Извини, что я без предварительного звонка, – пряча улыбку, Ширяева поздоровалась с коллегой.

– Валя, хоть ты брось трепать мне нервы! Я скоро с ума сойду, ей-богу. Один работаю, зашился совсем.

– Меня возьмешь в помощники? – Ширяева прошла к соседнему столу и уселась за ним, принимая деловую позу. – Давай-ка я тебя разгружу, Вася? Какое дело ты мне доверишь?

Маргеловым овладело беспокойство, он посмотрел на Ширяеву с подозрением: как-то по-хозяйски она устроилась за столом, просит дать ей...

"Только не это!.." – простонал он и спросил:

– Из варягов в греки, значит, захотелось, да?

Василий закашлялся и полез в ящик стола за лекарствами. Из графина налил в стакан немного воды, высыпал в него какой-то порошок из пакетика и проглотил содержимое, скривившись.

– Нервы? – Валентина кивнула на пустой пакетик.

– Беда с ними, – произнес Маргелов, внезапно успокаиваясь. – А пью какую-то гадость от кашля. Согласно инструкции, принимаю орально. Ты уж прости, Валя, но мы с тобой в одно ведро не сходим по-маленькому.

– Думаешь?

– Уверен.

– Что ж, придется сознаться, – вздохнула Валентина. – Ничего у меня не получилось.

Сегодня у нее состоялся разговор с начальником следственного управления прокуратуры. Опытных следователей не хватало, а у нее за плечами десятилетний стаж именно в прокуратуре. Маргелов работал без помощника, и Валентина надеялась, что из числа кандидатов на эту должность, среди которых были выпускники юридических факультетов, прошедшие практику, и вполне зрелые следователи с приличным стажем работы, выберут ее.

Она не рассчитывала сразу попасть на место следователя в городской прокуратуре. Но у нее имелись неплохие аргументы, чтобы в приватной пока беседе убедить начальника следственного отдела направить ее именно в горпрокуратуру: многие из тех, с кем пришлось трудиться, до сих пор работают там, остались неплохие связи с определенным контингентом городского управления внутренних дел и так далее.

– Начальник было клюнул, – продолжила Валентина, – но потом, вспомнив причины моей отставки, зарезал мою кандидатуру, посоветовал поговорить с Волковым.

– Дело не в начальнике, – заметил Маргелов. – Я не дал бы тебе работать. Клянусь, первым делом накатал бы на имя прокурора "телегу", где подробно изложил бы твои истинные цели.

– А поверил бы тебе прокурор?

– Еще как поверил бы. Если честно, Валя, я уже беседовал с Волковым насчет твоей инициативы, так что все твои начинания зарубил заранее. И если бы прокурор дал "добро", я устроил бы тебе ад. Только представь: уходя домой после работы, ты проклинаешь меня, утром радостно приветствуешь, чтобы не навлечь мой гнев.

Маргелов с минуту смотрел на Ширяеву. Она с невероятным упорством шла к намеченной цели, цели весьма сомнительной и туманной, почти недостижимой и опасной. Отговаривать ее было бесполезно.

– Что там тебе наговорил начальник следственного отдела? Рассказывай, – потребовал он.

Валентина вкратце передала ему содержание беседы.

Выслушав, Маргелов развел руками: "Ну, а я что говорил?"

– И что ты собираешься предпринять дальше? Напроситься в уголовный розыск? Ты что, забыла, что прокурор осуществляет надзор независимо от ведомственной принадлежности? Не пройдет и суток, как тебя отстранят от ведения любого уголовного дела.

– Не читай мне лекций. Подобные действия прокурора могут быть вызваны лишь при обнаружении нарушений закона.

– Ладно, согласен, устраиваясь на работу следователем, закон ты не нарушаешь, но есть еще такая вещь, называемая травлей. Повторяю, ты и дня не проработаешь в следственных органах. Советую обратиться в частное сыскное бюро.

– Спасибо за совет, Вася. Я уже открыла собственное сыскное агентство и веду расследование. Только вот не собираюсь регистрировать свое маленькое предприятие. Почему ты мне раньше не сказал, что говорил обо мне с Волковым?

– Ты не спрашивала. Хотя могла догадаться.

– Ладно, проехали, хуже мне не стало. Теперь мне остается уповать на нашу с тобой дружбу. Поможешь?

– Чем?.. Ничего нового в материалах дела Михайлова не появилось... Кстати, помню, ты говорила что-то о нервах Курлычкина, что собираешься проверить их на прочность. Так вот, эту затею тоже выброси из головы!

– Много текста, – поморщилась Валентина. – Да, в принципе, и не совсем верно. Давай представим себе другую ситуацию. Допустим, тебе улыбнется счастье вести дело, в котором Курлычкин выступит либо свидетелем, либо потерпевшим. И на первый взгляд оно никаким боком не будет соприкасаться с делом Михайлова. Думаю, как консультант я бы тебе пригодилась.

– Ты доиграешься, – тихо произнес Маргелов.

– Может, водочки выпьем? – предложила Валентина. – Вечерком. Так сказать, за успехи в нашей совместной работе.

– Не знаю, не знаю... – Следователь почесал голову. – Честно говоря, не хочется мне с тобой пить. И о чем мы с тобой будем говорить? О бабах не получится. О Курлычкине?

– По-моему, он не стоит того, чтобы его поганое имя произносили так часто.

Маргелов пробормотал что-то нечленораздельное.

– Кстати, как я выгляжу? – напросилась на комплимент Ширяева, вставая из-за стола.

Василий ответил весьма своеобразно:

– Ладно, купи бутылку. Посидим.

Одобрительно кивая, следователь подержал в руке плоскую бутылку "Смирновской", но взгляд, обращенный на Валентину, вопрошал: "Не мало ли на двоих?"

Женщина поняла его и достала из сумки еще одну точно такую же бутылку. Взгляд Маргелова потеплел.

Открывая пробку, он заметил:

– Крутые сейчас пьют "Людовик XIII". – И пояснил: – Коньяк есть такой, шестьсот "зеленых" за пузырь. Прикинь, Валя: восемь бутылок "Людовика" стоят столько, сколько десятая модель "Жигулей".

– Мы с тобой не крутые, Вася, будем давиться водкой.

– Типун тебе на язык, – скривился следователь, разливая водку в стаканы. – Давай, Валя, пей первой, я посмотрю, как у тебя пойдет.

Ширяева успела заскочить домой и на скорую руку приготовила салат. Она зачерпнула его ложкой и трижды качнула рукой со стаканом: раз, два, три – и выпила. Маргелов, сморщившись, проследил за ней и тоже опрокинул стакан.

– Вкусная, – одобрил он. – А салат!.. Как в ресторане.

– Обижаешь, Вася, в ресторане так не приготовят.

– Каюсь... – Он снова зачерпнул из тарелки. – Все забываю спросить: без проблем ушла из судей?

– Легко, – по-современному ответила Ширяева.

Они допили и вторую бутылку, и Маргелов по инерции продолжил судейскую тему. Говорил горячо, не в меру распаляясь, что, мол, суды теперь под давлением "сверху" или за деньги оправдывают или выносят мягкие приговоры преступникам. В заключение сказал, что судья в России видится ему с широко распахнутыми глазами и ушами, но – без рук и остального, что так или иначе может способствовать удовольствию. И одежда соответствующая: вместо мантии – укороченная безрукавка.

– Тонко, – одобрила Ширяева, икнув.

– Что ты сказала?

– Я говорю: пора по домам.

– У тебя только две было? – Маргелов потряс бутылку, перевернув ее.

– Тебе завтра на работу, Василь.

– Ладно, Валя, – покивал следователь, – я дам тебе зеленый свет. Но, – он погрозил пальцем, – не переборщи.

– Даю слово.

– Договорились.

– Кстати, у тебя где дача, в Березовой роще?

– Ага, Седьмая аллея.

Валентина кивнула. Седьмую аллею в дачном массиве Березовая роща чаще называли "Дойчеаллее". Там были самые престижные участки, а хозяева в основном имели иномарки, среди которых преобладали немецкие машины: "Ауди", "Мерседесы", "Порше". Маргелов не затесался в крутую компанию, дачный участок приобрели его родители за два года до рождения сына. Добрая половина участков на "Дойчеаллее" принадлежала руководству правоохранительных органов. Валентина хорошо помнила, что ближайший сосед Маргелова по даче – бывший начальник 2-го отдела, отдела по расследованию убийств ГУВД.

На той же "Дойчеаллее", где на въезде велась круглосуточная охрана, находилась одна из дач Курлычкина. Именно на этой даче Максим Курлычкин изнасиловал несовершеннолетнюю девушку. На Седьмую аллею пропускали только законных владельцев, а гостям приходилось ждать, пока охранники свяжутся с хозяевами.

Возвращаясь к разговору, она сказала:

– Как-нибудь посидим у тебя на даче, ага?

– Да ты что, Валя! А жена?

– Ты что, врать не умеешь?

– Жене?! – Он помолчал. – Ну ладно, посидим.




Часть II
ОТВЕТНЫЕ МЕРЫ
33

Ширяева долго не могла понять, что мешает ей в осуществлении плана. Ей не нужно было настраивать себя на определенное настроение, мобилизовать все свое мужество и решимость – последнее время она только этим и жила. Разговор с Маргеловым был затеян не зря: она твердо решила, что главная часть операции пройдет в дачном массиве. Исходя из материалов дела, Максим нередко оставался на даче до утра – один или с друзьями.

Она долго обдумывала план действий, исключая то одно, то другое, пока, наконец, не отбросила все: и дачу, и удобный доступ к месту, и темное время суток, даже хмельное состояние клиента. И все встало на свои места. Только с противоположным знаком. Вместо ночи – день или утро, вместо дачи – квартира Максима Курлычкина, вместо подпитости – легкое похмелье. Все переворачивалось с ног на голову.

Валентина успокоилась, и за пять минут решила сложную и в то же время очень простую задачу, и теперь ей осталось только ждать.

Но теперь уже недолго...

– Петровна, – Грач полуобернулся, указывая рукой. – Идет.

Валентина впилась глазами в парня, вышедшего из подъезда.

В какой-то степени надежды Ширяевой именно на этот день выглядели призрачными. Во-первых, Максим мог остаться дома, во-вторых, за ним мог заехать кто-то из друзей, тогда путь до автостоянки, где он оставлял свой джип, парень проделает на машине, если, конечно, в этом случае вообще решит воспользоваться личным автомобилем. А расчет судьи строился на том, что небольшое расстояние до открытой парковки Максим проделает пешком.

Валентина невольно наклонилась вперед, похлопывая помощника по плечу:

– Давай, Володя... Посмелее, чтобы он не насторожился...

– Не понукай меня, Петровна, – дернул плечом Грач.

Вряд ли Максим обратил бы внимание на "восьмерку", которая показалась из-за угла, но резкий звуковой сигнал привлек его внимание. Мало того, Грачевский, беря вправо, мигнул дальним светом. Если бы он сделал наоборот – неожиданно остановился около Курлычкина-младшего, так же внезапно распахнул дверь, – Максим мог не только насторожиться, но даже испугаться. А так на лице его просто появилось любопытство.

Он был одет легко: фирменная майка с коротким рукавом, модные вельветовые джинсы, кроссовки, в руках барсетка, на поясном ремне сотовый телефон. Он был довольно симпатичным парнем, Валентина отметила это еще во время судебного разбирательства. Отметила машинально, хотя в то время как человек, не лишенный эмоций, смотрела на него с долей презрения. Но длилось это недолго, Максим был для нее человеком, лишь на короткое время промелькнувшим перед ней, затем судебно-правовой конвейер отправил его обратно на нары.

У него были темные, слегка вьющиеся волосы, высокий лоб, нос с горбинкой, руки с тонкими пальцами выглядели холеными. И вообще в нем чувствовалась породистость – скорее потомственного, уже состоявшегося музыканта, нежели человека, чей отец с головы до ног запятнал себя кровью.

Перегнувшись, Грач толкнул дверцу машины, снизу вверх глядя на Максима. Взгляд парня скользнул по татуированным рукам, массивной золотой цепи и только потом остановился на лице Грачевского.

Помощник Ширяевой дал себя рассмотреть, может быть, дольше, чем того требовалось, и покачал головой:

– Максим, мне больше делать нечего, да? – его голос выражал недовольство, в то же время прозвучал снисходительно и с долей насмешки.

– Не понял.

– Поймешь, когда на свою тачку глянешь. У тебя "труба" не работает, что ли? Тебе со стоянки заколебались звонить.

– А что случилось? – теперь Максим, взявшись за дверцу, невольно бросил взгляд на женщину, сидевшую на заднем сиденье. Разглядеть ее не сумел: Валентина была в темных очках, возле лица рука с зажженной сигаретой.

– Пацанята, видно, баловались, – ответил Грач, – ни одного целого стекла. Как я понял, сделали набег, забросали камнями твою машину – и снова через забор. Может, ты кого из них переехал? Садись, – без паузы продолжил Грач, – мы с женой в ту сторону, подбросим. Так не работает мобильник?

Максим пожал плечами и сел на переднее сиденье, не переставая хмурить лоб. Автоматически достав телефон и подняв его к уху, ответил:

– Вроде работает.

Валентина не могла видеть лица парня, она только мимолетно подумала о том, что сейчас мысли Максима, не получившего вразумительных объяснений, сосредоточены на его джипе. Неважно, обеспеченный он человек или нет, собственную машину жалко любому – и богатому, и бедному. К тому же она достаточно грамотно продумала начало разговора, опираясь на внешность Грачевского и его умение вступать в разговор. Хотя при определенных обстоятельствах наружность помощника могла сослужить плохую службу.

Теперь настала пора вступить в игру ей. Сумочка с электрошоковой дубинкой лежит на коленях, рука уже нащупала рукоятку, глаза смотрят на аккуратно подстриженный затылок Курлычкина... Легкое нажатие клавиши, и все пути назад будут отрезаны. Но Валентина колебалась. Вот и Грач бросил на нее короткий взгляд. Одобряет ее пассивность, рад ее слабости. А она противна самой себе. Вот если бы она видела перед собой затылок самого Курлычкина, не колеблясь нажала бы не на клавишу дубинки, а на спусковой крючок пистолета.

"Рано радуешься, Вова!" Чувствуя полную опустошенность, Ширяева подняла дубинку и коротким разрядом отключила Максима. Тот дернул головой, словно его двинули по затылку, и завалился было набок, но Валентина, привстав с места, вернула его в нормальное положение. Придерживая парня за плечи, она скомандовала:

– Володя, рули к гаражам.

Грачевский едва заметно покачал головой, но это не ускользнуло от ее внимания.

– А ты думал, мы приехали подбросить его до автостоянки? – Валентина вдруг разозлилась на себя. Заодно и на помощника. – Плохо ты меня знаешь, Володя!

Разговаривая, она подхлестывала себя, как скаковую лошадь, и все больше злилась: голос заметно вибрировал, руки дрожали, с лица схлынула кровь.

Все это временно, говорила она себе, зная, что не ошибается. Вскоре все придет в норму, и она возьмется за дело спокойной, уравновешенной, знающей цену и себе, и Курлычкину-старшему.

Грач остановил машину. Они перетащили безвольное тело на заднее сиденье. Пока Максим не пришел в себя, Валентина вкатила ему в вену порядочную дозу реланиума.

– Не то что успокоится, – приговаривала она, бросая быстрые взгляды по сторонам, – спать будет сутки. В крайнем случае снова применим шоковую терапию.

Она перебралась вперед и пристегнулась ремнем безопасности. Довольно долго смотрела на "подельника".

– Все, Володя, поехали.


34

Как и в прошлый раз, Тимофей Костерин получил от начальника сведения о биографии клиента, его нынешних незначительных связях и подробную информацию о местожительстве, работе и передвижениях. Рожнов считал важным, чтобы его ликвидаторы работали с клиентом, имея о нем достаточно четкое представление.

На этот раз "клиентом" был некий Евгений Саркитов, который вот уже на протяжении семи лет имел самый прибыльный бизнес в Юрьеве, возглавляя одну из криминальных группировок. Основная сфера – наркобизнес.

– Про него говорят: "Честный вор". – Рожнов недовольно пожевал губами. – С немногочисленной бригадой Саркитова никогда не было разборок, за исключением одной, из-за которой мы и входим в дело. Не признает грубого рэкета и мордобоя. Всю его бригаду, состоящую из десятка человек, может поколотить один спортсмен-браток. В какой-то степени Саркитов – консерватор: имея прибыльный бизнес, ездит на "Вольво", хотя мог бы пересесть на "шестисотый", численность бригады последние три года не меняется.

– Курочка клюет по зернышку, – заметил Костерин.

– Наверное, – кивая головой, подтвердил Рожнов, – наверное. Я поднял на него официальные данные, оказалось, что он был замешан в скандале, обещавшем как ему, так и руководителям "киевлян" немало проблем. Если сопоставить эту информацию с той, что я получил от клиента, на которого мы работаем, история вкратце такова. От управляющего крупным банком стало известно: кто-то несанкционированно влез в банковский компьютер. Пропали бы деньги – не так страшно, дело поправимое, но злоумышленник мог скачать счета, опубликование которых грозило серьезными неприятностями и самому банку, подконтрольному "киевлянам", и собственно "крыше" – речь шла об отмывании денег. Аналитики Курлычкина оперативно установили, что в базу данных влез коммерсант с домашнего компьютера. Поднялся шум, так как "крышу" коммерсанту давал Саркитов. Что это было – любознательность, случайность, заказ, – остается гадать.

– Насколько я понял, Саркитову такая информация не нужна – не его стиль работы.

– Да, ты прав. Но не нам с тобой обсуждать, что послужило поводом к тому, что Саркитова "заказали".

– Прибирают к рукам его бизнес – и все, – высказался Тимофей. – Я удивляюсь, почему так поздно решили его подмять.

– Может быть. Однако эта история с банком случилась год назад. Что это вдруг спохватились? Но деньги нам обещаны хорошие, – Рожнов улыбнулся одними губами, – очень хорошие. И данные на клиента, как всегда, исчерпывающие. Одним словом, плевое дело.

Костерин хмыкнул, подумав про себя: "Конечно... Сам-то ты отсидишься в кабинете". Однако по ходу разговора Рожнов образно объяснил, что клиента "выведут на линию огня". Останется только нажать на спусковой крючок.

– Покрутитесь возле дома Саркитова, адрес я дам. Чем работать – вопрос, как мне кажется, не стоит.

– А что у нас в наличии?

– Ничего особенного предложить не могу: "вал" и специальный "стечкин" на 18 патронов. Хотя пистолет вам вряд ли понадобится. Есть еще варианты, но с ними нам предстоит официальная работа.

Костерин удовлетворенно кивнул: автомат "вал", разработанный под специальный 9-миллиметровый патрон "СП-5", очень даже неплохое оружие, предназначенное для бесшумной стрельбы. Тимофею этот автомат был хорошо знаком, даже стрелку среднего класса точность стрельбы практически гарантирована, глушение звука выстрела обеспечивается за счет дозвуковой скорости пули, плюс специальное приспособление. Более бесшумного оружия трудно себе представить.

Костерин еще раз уточнил данные на Саркитова, и они с Рожновым попрощались.

35

– Что вы хотите сделать со мной?! – истерично выкрикнул парень.

– Деликатеса из тебя не получится, – спокойно ответила Валентина Ширяева. – Я воспользуюсь рецептом твоего папаши. Вначале я отделю твое мясо от кости, потом проверну через мясорубку. И уж постараюсь продать фарш на рынке твоему отцу. Звучит заманчиво, правда?

Курлычкин-младший был близок к истерике. Эта женщина несла абсолютную чушь, но ему сделалось страшно. Очень страшно. Чем дольше он глядел на Валентину, тем больше убеждался, что она запросто может осуществить свои планы.

Кто она – маньячка, сумасшедшая? И то и другое не сулило ничего хорошего.

Он попробовал освободиться от наручников, но те еще крепче сжали его запястья, почти прекращая доступ крови. Неожиданно он понял, что знает эту женщину, во всяком случае, видел ее раньше, слышал ее начальственный голос, не терпящий возражений. Кто она? Мысли метались, как ни странно, принося ему все большее облегчение. Нужно только вспомнить ее, вспомнить, и этот кошмар прекратится.

Кто она?.. Мать той сучки, из-за которой он угодил в тюрьму?.. Он ни разу не видел ее, наверное, это она, мстит ему за свою дочь.

– Я знаю, кто вы! – выкрикнул он и неожиданно рассмеялся. – Вы ее мать!

Валентина от этих слов побледнела. Она еще не сняла темных очков, и на ее лице они виделись черным провалом.

Она подошла к парню, вплотную приблизив свое лицо, и раздельно произнесла:

– Да, я мать.

Он ждал, что ее признание принесет ему облегчение, полное облегчение, но сжался, словно увидел перед собой Смерть. И уже шепотом, едва ворочая языком, повторил:

– Чего вы хотите?.. Я... Я могу попросить прощения. Ведь вы этого хотите?

Валентина отошла от него, бросив через плечо:

– И этого тоже. Только прощения ты будешь просить не у меня.

– Тогда приведите ее, я... Вы понимаете, что я хочу сказать.

Не оборачиваясь, Ширяева кивнула:

– Понимаю. За всю свою никчемную жизнь ты произнес это слово только один раз. Оно для тебя чужое, во второй раз ты даже не осмелишься сказать его.

Нет, с ним ничего не случится. Он уловил в интонации женщины усталость. Подбадривая себя, сделал вывод, что ее голос прозвучал мягко. Она добрая. И ее можно разжалобить. Да, можно. Просто необходимо. Нужно... переосмыслить.

Непривычное слово, чужое. Когда он сидел в камере, отец что-то выговаривал ему, непривычно бросаясь такими вот словами. Год от года отец, словно изучая словарь, обновлял свой лексикон. Начиная от рядового бандита с нехитрым словарным запасом, он поднимался, меняя выражения, но не меняя внутреннего своего состояния. Где-то в прошлом остались классические спортивные костюмы "Адидас" и широкие зеленые штаны, им на смену пришел строгий костюм с галстуком и свежая белоснежная сорочка, под которой уже нет килограммовой цепи из драгоценного металла, а только тонкая золотая ниточка. А где грубая печатка с вензелями? Тоже осталась в прошлом. Сейчас безымянный палец лидера "киевлян" скупо, но с достоинством украшает простенькое обручальное колечко.

В тюрьме отец перемежал новые слова и старые, иначе не мог, потому что на него вдруг подействовала забытая атмосфера камеры. Он не раздвоился, не стал самим собой, сбросив показуху, а только наполовину вылез из строгого костюма, под которым оказался все тот же "Адидас".

Переосмыслить...

Максим остался один. Женщина, не сказав больше ни слова, покинула комнату. На какое-то время он даже забыл о занемевших руках. Он старался понять эту женщину, но не мог, что-то не давало сделать этого. Но не то, что он сам причинил ей боль, что-то совсем другое. Может, причина в том, что они совершенно разные люди? Другое сословие?

Он был близок к пониманию, когда его размышления прервал новый приход женщины. И он снова ощутил животный страх: в руках у нее был пистолет.

Ширяева спокойно приблизилась к пленнику, опустив руку с оружием. Он снова вывернул голову, когда она зашла ему за спину, сильно оттолкнулся ногами и упал на пол, опрокинутый стул ударил его по голове. Он перевернулся на спину и, помогая себе ногами, пополз к двери, не сводя глаз с пистолета.

– Остановись и перевернись на живот, – приказала Валентина. И ухмыльнулась: парень напомнил ей извивающегося червя, которого насаживают на рыболовный крючок.

Он не слышал ее, продолжая ползти. Когда его голова коснулась стены, он неожиданно обмяк, понимая, что ему все равно не уйти. Если ему суждено умереть, он умрет.

Им овладела апатия, тело его стало безвольным, он не противился, когда Валентина твердой рукой взяла его за плечо и перевернула на живот. Затем отомкнула на одной руке наручники.

Трубы водяного отопления проходили по обе стороны дома, и Валентина не долго выбирала место. А точнее, не выбирала совсем, приковав пленника к трубе там, где он лежал. При этом она ни на миг не расслаблялась, держа палец на спусковом крючке. Она не ставила перед собой цель довести пленника до состояния животного страха, у нее были совсем другие планы. Максим поначалу вызвал у нее чувство гадливости, затем – жалости. Он – инструмент в ее руках, но также должен понести наказание, пусть не такое суровое, какое ждет его отца. Оба подвергнутся мучениям, но муки одного будут ничтожными по сравнению с муками другого.

Валентина поставила перед парнем пластиковую бутылку с водой и погасила в комнате свет.

Ей еще многое предстоит сделать, она только в начале пути. Решающий шаг сделан, отступать некуда. Для мести ей не нужен был допинг, перед глазами постоянно стояла жуткая картина окровавленных тел. Не притупилось и самое, пожалуй, ужасающее: опрокинутый гроб и покойник, упавший лицом на асфальт. А тремя днями раньше отрывистый голос врача: "Все... Покиньте палату". Игла системы, грубо выдернутая из локтевой вены покойника, покачивающаяся на спинке больничной кровати.

Ширяева заварила крепкий чай, прислушиваясь к мерному дыханию пленника. Дверь в комнату была открыта, и она видела ноги, обутые в кроссовки. Парень спал. Он пережил настоящий шок. Но теперь женщина не будет доводить его до такого состояния.

Она вернулась в комнату, зажгла верхний свет и, наклонившись над пленником, еще раз вгляделась в его лицо. Осмотр ее удовлетворил: бледность еще не сошла с лица парня.

Валентина приготовила видеокамеру к съемке, надеясь на приличную цветопередачу, которую гарантировали производители камеры "Сони". Немного помогли лампы дневного света.

Она долго разбиралась, читая инструкцию, прежде чем сумела присоединить кабелями видеокамеру и телевизор.

То, что нужно, подумала она, теперь уже на экране всматриваясь в известкового цвета лицо пленника.

Короткий сюжет был незамысловат – крупным планом изможденное лицо, затем камера медленно смещается к плечу пленника, потом чуть правее, пока в кадре не блеснут наручники. Обратное движение камеры, бледный лик Максима, плечо, наручники... Словно плавное покачивание на волнах: лицо – плечо – наручники...


36

Когда запись, сделанная неизвестным, закончилась, Станислав Сергеевич Курлычкин откинулся на спинку мягкого кресла. Вся его физиология кричала, что нужно немедленно действовать, бежать, разыскивать, рвать зубами, чувствуя на губах кровь, до боли в ногах пинать чьи-то тела... Вместо этого он остался неподвижен, напрасно пытаясь проанализировать ситуацию.

Пока было ясно одно: кто-то похитил его сына и держит в плену. Требований о выкупе не поступало. Дальше этого Курлычкин не продвинулся ни на шаг. Он представлял, что случится в ближайшее время. Не пройдет и пяти минут, как он буквально взорвется, разгромит весь офис. Потом... успокоится.

Пока еще ничего не ясно, а он уже разрабатывал план возмездия, причем почему-то с конца – с ужасной смерти неизвестного похитителя, у которого не было лица, а только бесформенное белесое пятно в обрамлении черных, как смоль, волос, затем встреча с ним, долгая погоня на машинах, оперативная работа всех без исключения людей группировки, инструкции, внезапно накатившее бешенство, которому способствовало получение пленки.

Все, он прошел от конца до начала и взорвался, отбросив сильной рукой кресло и срывая с окна офиса жалюзи. Оно некрасиво растянулось, походя на мехи гармошки.

В кабинет заглянул обеспокоенный, пожалуй, самый преданный друг Костя Сипягин. В течение минуты он созерцал взбесившегося друга, не смея раскрыть рот.

– Зайди, ну! – Курлычкин дышал тяжело, побагровевшая шея, стянутая наглухо застегнутым воротничком рубашки и галстуком, бугрилась вздувшимися венами. Он рванул галстук и отбросил его, другой рукой расстегивая пуговицу. – Кто передал тебе эту кассету?

– Пришла по почте ценной бандеролью. – Секунду поколебавшись, Сипягин добавил: – Оценена в сто рублей.

– Я не спрашивал, сколько она стоит!.. Ну, чего ты стоишь в дверях? Зайди, спроси, что случилось... – Курлычкин твердым шагом подошел к магнитофону и перемотал пленку.

Сипягин увидел на экране телевизора Максима, которого не могли найти в течение полутора суток.

– Весело? – спросил Курлычкин, наливая в стакан водку. Выпив одним духом, он извлек из холодильника лимон, острым ножом разрезал его надвое и выдавил в рот сок. Сморщившись, делая судорожные движения горлом, поднял отброшенное кресло. Запись тем временем закончилась.

– И все? – в полном недоумении спросил Сипягин.

– Тебе этого мало?!

– Ну... – замялся Костя, – обычно в таких случаях наговаривают условия выкупа. – И без паузы продолжил: – Думаешь, это чеченцы?

– Я ничего не думаю. – Курлычкин снова покинул свое место и возбужденно прошелся по кабинету. – Я не в состоянии соображать. Но я найду эту гадину!.. – Поскрежетав зубами, он спросил: – Кроме кассеты, должна быть квитанция, она сохранилась?

– Найду, – неопределенно ответил Сипягин.

– Передай ее и кассету нашим долбозвонам из аналитического центра, пускай немедленно включаются в работу. – Лидер "киевлян" выругался, перенося злобу на сына. – Сколько раз предупреждал засранца! Ведь только на днях из тюрьмы вытащил!

– Скорее всего это дело рук чеченцев, – снова высказался Сипягин.

Курлычкин покачал головой, надолго задумавшись.

– Нет, тут что-то другое, нутром чую. Максима снимал на пленку какой-то изощренный тип, камерой водил туда-сюда, заметил?

Сипягин кивнул. Он стоял напротив телевизора, глядя в потухший черный экран.

– Мне непонятно, – повторился Костя, – почему нет никакого сообщения?

– Еще сообщат.

От этого предположения Курлычкину стало еще хуже, и он твердо уверился, что на следующей кассете, которая, судя по всему, также придет по почте, услышит еще и сообщение. Но хоть что-нибудь услышать, хорошее или плохое, порой между ними нет особой разницы. Хуже всего жить в безвестности.

– Вот что, Костя, поднимай всех на ноги. Дело может оказаться куда серьезнее, чем я думаю. Аналитикам делать запросы аккуратно. Хотя я понимаю, что шила в мешке не утаишь, ребята поднимут весь город на уши. Если нам не удастся вернуть Максима к завтрашнему дню, придется сказать, что он уехал, не предупредив: в деревню, за границу, к черту на рога! Это прежде всего для ментов – чтобы потом они не отобрали у меня аппетитный кусок. Я зубами порву тех, кто поднял на моего сына руку.

Вчера он не дозвонился сыну ни домой, ни на дачу и послал к нему водителя. Тому пришлось возвращаться в офис, чтобы взять у Курлычкина ключи от квартиры, так как на звонки никто не отвечал. Босс передал ему также ключи от дачи. Но ни дома, ни за городом Максима не оказалось.

Поначалу возникло только легкое беспокойство и раздражение: опять загулял и спит сейчас у какой-нибудь телки. Ближе к вечеру, когда о сыне не поступило никаких известий, беспокойство усилилось, а раздражение постепенно переросло в злобу. Ночь прошла в тревоге и ожидании. Уже под утро Курлычкин сподобился позвонить бывшей жене, матери Максима. Но нет, у нее он тоже не появлялся. Она спросила, что случилось с сыном. Он ответил, что ничего, все в порядке.

Сипягин ушел. Сейчас люди Курлычкина будут проверять места возможного нахождения сына, расспрашивать тех, кто мог его видеть прошлым вечером и ночью, соберут всех проституток в городе и с каждой потолкуют отдельно, навестят бывших друзей-товарищей, однокурсников из университета...

Просто не верится, что среди тысяч показаний, ответов и совершенно необоснованных оправданий, рожденных страхом перед старшим Курлычкиным, не прозвучит нужная информация о Максиме.

В голове слегка зашумело. Курлычкин давно не пил водку стаканами, особенно с утра. Да и стакан был особенным – тончайшего, прозрачного, как воздух, стекла, он привез его из Чехии в качестве сувенира. Повыше середины проходил тонкий золотистый ободок, до которого обычно наливают пиво в пивных барах, – он соответствовал тремстам миллилитрам. Остальная часть предназначалась для пены, чтобы она не перемахивала через край, а красиво контрастировала с напитком прямо в стакане.

Курлычкин, наливая водку и находясь, как говорят врачи, в критическом состоянии, машинально отмерил триста граммов.

Сейчас во рту от подступившей тошноты стало кисло, и он так же неосознанно выжал в рот вторую половинку лимона. Снова поморщился, но дурнота мгновенно пропала, лишь зубы с невидимым налетом лимонной кислоты показались ему грубо сделанными протезами. В голове всплыло давно забытое слово "оскомина".

Обычно его завтрак приходился на двенадцать часов дня, сейчас часы показывали десять, но голод обрушился на него, затмевая возникшую проблему. Курлычкин ел жадно, руки покрылись слоем жира: у кусков жареной красной рыбы он съедал только брюшную часть, остальное бросал в корзину для бумаг.

Потянувшись к очередному куску, раздумал и налил в стакан водки.

В кабинете он был один. Сторонний наблюдатель сделал бы вывод, что этого человека долго держали взаперти – без пищи и воды. И вот он вырвался на свободу и с лихвой, торопясь, наверстывает упущенное.

Спиртное подействовало на этот раз как свежий бодрящий воздух после душной комнаты. Неожиданно для себя Курлычкин сделал вывод, что поиски Максима силами его боевиков ничего не дадут, разве что наделают шума, и каждый в городе будет знать о похищении. Добавят масла в огонь запросы аналитиков, которые приходили в свой офис действительно как на работу, честно отсиживая за компьютерным оборудованием положенные восемь часов, семь из которых уходили на всевозможные игры.

Работы у них было мало, но это заслуга самого Курлычкина, чей авторитет не допускал чрезвычайных ситуаций. Практически аналитики были нужны на крайний случай, не считая деловых запросов о той или иной фирме, о том или другом человеке, которым мог заинтересоваться лидер "киевлян". Они отрабатывали любую информацию в короткие сроки, используя свои связи в правоохранительных органах, в некоторых случаях пользовались системой радиоперехвата.

Все же пока он решил не связываться с силовыми ведомствами Юрьева, может быть, его люди своими силами смогут выйти на след похитителей. А потом после определенных мероприятий можно будет представить дело о похищении в другом свете, красном, под сиянием которого Максим забыл о любящем отце в объятиях проститутки.

В голове всплыли слова: "Ты что, такой неуемный в плане секса?" – их он произнес в тюрьме, когда отчитывал сына. А что, если его похищение напрямую связано с делом об изнасиловании? Об этом Курлычкин подумал только сейчас, хотя мог бы сообразить сразу. Тем более что потерпевшую не нашли ни он, ни следователь, ведущий это дело. Действительно, девица и ее родители как в воду канули.

Он снял трубку телефона и позвонил аналитикам, высказав свою версию.

Современных русских бандитов часто представляют, как братков с тяжелым затылком, пустым черепом и неосмысленным угрожающим мычанием вместо хотя бы примитивной речи.

Станислав Сергеевич Курлычкин и его приближенные, даже рядовые члены бригад, за редким исключением, не были приматами. В лидере "киевлян" успешно сочетались жестокость и трезвый ум, хладнокровие, которое с непостижимой быстротой могло превратиться в откровенную несдержанность, что сегодня проявилось довольно наглядно, решительность и устремленность.

В преступных сообществах существуют четкие разграничения, и на виду, как правило, оказываются именно те, кто так похож на примата, отсюда и суждение о новорусских братках.

Симбиоз воровских понятий и коммерческих, сдобренных чисто боевыми качествами, – это и есть сущность современной преступной организации. У "киевлян" был даже совет директоров, который возглавлял Курлычкин. Недавно, как на политическом олимпе страны, произошел передел власти, и наверху остались только сам лидер, его помощник Костя Сипягин да финансовый директор. На палубе ниже классом, но не за бортом, конечно, расположились люди, курировавшие работу ряда банков и страховых фирм. Их группа целомудренно именовалась Ассоциацией экономического взаимодействия. Еще ниже находились риэлторские группы, подавляющая часть которых занималась обычным рэкетом, присматривая за коммерческими рынками и процветающими частниками.

И, наконец, последнее сословие, которое даже лидеру "киевлян" представлялось неприкасаемым: собственно боевики, которые по мере надобности привлекались любой из вышестоящих групп и, с ростом авторитета преступного сообщества, по большому счету, служили в качестве устрашения. В какой-то степени именно они стали "торговой" маркой.

В качестве отдельных звеньев можно было назвать тех, кто специализировался на междоусобных разборках, не давая зарасти бурьяном лучшим участкам городского погоста, и аналитический отдел – бывших офицеров правоохранительных органов, принявших предложение потрудиться на Станислава Сергеевича.

И вся эта армия сейчас работала, пытаясь выйти на след похитителей сына лидера "киевлян".

Когда злоумышленников найдут, к работе подключится Иван Мигунов, так удачно разработавший план возмездия над судьей Ширяевой, редкие воспоминания о которой продолжали вызывать в Курлычкине чувство омерзения и довольства. Затем Мигунов уступит место другим исполнителям. Или нет – местью займется сам Курлычкин.

Кем бы ни были похитители, с их мозгами явно не все в порядке – бросать вызов лидеру мощной группировки! Даже если предположение Сипягина окажется верным и Максим действительно находится в руках чеченцев, это ровным счетом ничего не значит – Курлычкин один раз показал, кто хозяин в городе, постреляв, как куропаток, чернобровых гостей, заявивших права на автомобильный бизнес. Прошло с тех пор много лет, однако чеченцы признали права Курлычкина. Он не банкир, не крупный бизнесмен. С такими людьми не разговаривают на языке ультиматума – просто так не принято. Стало быть, Сипягин не прав.

К двенадцати часам дня он не выдержал и снова позвонил, на этот раз связавшись с Сипягиным. Сдержанный ответ Кости оставил все на прежних местах. Если не считать времени, которое еле-еле, словно нехотя двигалось вперед.


37

В эту ночь все спали крепко – сказалось нервное напряжение. Валентина проснулась в начале шестого. В кухонные окна, выходящие на север, проникали солнечные лучи. С восхода прошло несколько минут, и вот яркий свет, ненадолго задержавшись на листьях сирени, оставил их в тени и деловито перекинулся на окна террасы, смотрящие на восток.

Первым делом женщина заглянула в комнату. Максим не спал. Подобрав под себя ноги, он смотрел перед собой. Бросил быстрый взгляд на вошедшую Валентину и демонстративно отвернулся.

За время бодрствования в нем зародилась тактика поведения – о конкретном плане речи быть не могло. Может, что-то прояснится во время очередного разговора, когда он узнает, что же на уме у этой женщины. А сейчас необходимо поговорить с ней, начать первым, властным голосом, не отрывая твердого взгляда от ее лица. Опухшего со сна... очень знакомого... Где же он мог ее видеть раньше?..

В парне снова зародилось беспокойство, выбранная им тактика летела к черту – до того времени, пока он не вспомнит, где мог видеть эту женщину. Может, ее голос наведет на определенную мысль? И он благоразумно молчал, наблюдая, как женщина подходит к окну и сдвигает занавески.

Чистое голубое небо без единого облака отразилось в каждом окне.

Максим опустил глаза, увидел потрескавшуюся краску на широких половицах, безобразные зазоры между полом и плинтусом, в которые забилась грязь, лопнувшие в нескольких местах обои, тенета на потолочной балке, засиженную мухами лампу дневного света.

Этот контраст болезненно отозвался в нем, глаза невольно наполнились слезами, так же неосознанно парень устремил свой взгляд на руку, прикованную наручниками к трубе водяного отопления.

Не скрывая слез, он двинул свободной рукой по пластиковой бутылке с водой. Она отлетела в угол комнаты и медленно, ввиду неровного пола, скатилась к его ногам.

– Что вы хотите со мной сделать? – истерично выкрикнул он и ударил кулаком по полу.

Валентина вернулась от окна в середину комнаты.

– Не шуми, – монотонным голосом попросила она. – Снизу прибегут.

– С какого низу? Вы что, за дурака меня держите?

– Хочешь есть? На скорую руку могу приготовить яичницу.

– Послушайте, – Максим поднял руку, – что вам от меня нужно? Объясните в конце концов! Я имею на это право или нет?

Он был растерян, не знал, как себя вести с женщиной, во власти которой вдруг оказался.

Валентина молча наблюдала за своим пленником. Она будет наносить удар за ударом его отцу. И Максим вольно или невольно станет помогать ей. Как Илья послужил Курлычкину орудием мести, так и младший Курлычкин предстанет в таком же качестве. Только один умер, а второй останется жить. Он уже проявил себя как подонок, изнасиловав девушку. Но Ширяевой почему-то казалось, что в глубине души этого симпатичного парня осталось что-то доброе. Наверняка осталось. Или ей просто хотелось, чтобы так было.

А Максим так и не смог вспомнить эту женщину, напрасно напрягая память. Вчера он предположил, что она – мать той девушки, сегодня понял, что нет. Отверг и ту мысль, что она является ее родственницей. Он пытал свои мозги, вспоминая, что же он еще мог натворить, чтобы оказаться в таком положении. И хозяйка этого дома не могла не знать, кто он и кто его отец, который в кратчайшие сроки найдет ее и накажет. Вот только найдут ли его, Максима... вовремя?

Валентина по-прежнему молчала, Максим продолжал тренировать свои мозги. Наконец женщина вышла из комнаты, вернувшись с жестяным ведерком. Его она поставила в ногах Максима, подтолкнув бутылку с водой ближе к пленнику. Указав на ведро, сказала:

– Сюда ты можешь отправлять свою нужду – как маленькую, так и большую.

Максим растерялся только на мгновение, поведение хозяйки было для него унизительным. Он пнул ведро и ожег ее ненавистным взглядом.

– Убери от меня эту парашу подальше!

– Взбрыкнула гордость? – равнодушно поинтересовалась Валентина, поднимая ведро. – Можешь мочиться под себя. И вообще, эта комната теперь твоя. Есть еще одно помещение, которое тебе может не понравиться.

Она снова поставила ведро к ногам пленника, но продолжала держать его. Когда парень снова попытался отпихнуть его, Валентина приподняла ведро, и нога Максима ударила в пустоту.

Женщина насмешливо цокнула языком.

– Это единственная емкость, которая будет в твоем распоряжении. Таза для стирки собственных штанов не будет, не жди. Так что будь послушным мальчиком.

– Я же сказал, чтобы ты убрала от меня эту парашу!

– Тюремный жаргон на меня не подействует. Его я знаю гораздо лучше тебя. Скажешь, если тебе понадобится туалетная бумага. В этом случае, прежде чем приступать, налей воды из бутылки в ведро.

Женщина в третий раз поставила ведро и вышла.

– Сволочь, – сквозь зубы процедил парень. Но терпеть он больше не мог. Едва рассвело, а он уже мучился, машинально оглядываясь на дверь в надежде, что кто-то отведет его в туалет. Позвать кого-нибудь он не решался.

Оглядываясь на дверь, Максим встал на колени, долго возился с брюками и, стараясь не шуметь, взялся за ведро. Как назло, оно отозвалось дребезжащим звуком, ударившись краем об пол. Парень сморщился и, проклиная все на свете, торопясь справил нужду. Так же поспешно застегнул "молнию" на брюках и чертыхнулся, когда в "молнию" попала майка и он долго возился, высвобождая ткань.

Его руки подрагивали, организму стало полегче, да и душа немного успокоилась. Когда женщина заберет ведро, он попросит ее побыстрее вернуться, чтобы поговорить начистоту, узнать о ее планах, а взамен просветить ее относительно ее перспектив. В конце концов они могут помочь друг другу.


38

Тимофею хватило одного дня, чтобы изучить место проведения операции. Задание не казалось сложным, как всегда, важен был отход, поэтому время было определено на поздний вечер, когда в огнях сотен машин потеряется та, которую будут разыскивать. Опять же исходя из легкости задания, вряд ли возможна погоня.

Костерин оставил себе "вал", или "винторез", как еще называли этот автомат, а товарищу пистолет Стечкина. В комплекте со "стечкиным" шли два ствола и магазины под девятимиллиметровые патроны "макарова" и "парабеллума", но Рожнов оставил их у себя, сохраняя "стечкин" в базовой модификации – под патрон 7,62 миллиметра. В дальнейшем "чистый" комплект стволов мог пригодиться, применительно к другому оружию. Практичность Рожнова виделась Тимофею обычной жадностью. "Как бы не погорел полковник на замене стволов", – подумал Костерин.

Они один раз проехали мимо коттеджа Саркитова, расположенного в поселке Кирзавод, чтобы убедиться, что ни во дворе, ни рядом нет припаркованных автомобилей, следующий заход будет последним.

Поселок находился в черте города, а статус загородного населенного пункта приобрел от обилия частных застроек, в основном из облицовочного кирпича.

Данные на Саркитова говорили о том, что он редко выезжает из дома, не придерживается системы, срубовую баню, стоящую особняком, топит когда вздумается. Окна дома зарешечены, входная дверь металлическая, вместо обычного глазка – круглое смотровое окошко; уверенность, с которой Саркитов подходил к оконцу, говорила о крепости и надежности стекла.

Мой дом – моя крепость. Но если внутри здания Саркитов был неуязвим, то во дворе становился беспомощным. В задачи Костерина не входило выманивать клиента из дома. В одиннадцать часов вечера Саркитов откроет дверь, чтобы впустить человека, пришедшего по рекомендации от их общего знакомого. Именно этот момент порадовал Рожнова.

Костерин нажал на кнопку звонка, расположенного рядом с калиткой. Калитка была решетчатой, в человеческий рост, из дома через нее хорошо просматривался небольшой участок улицы и собственно звонивший. Ворота же были массивные, из листового железа, лишь верх венчало ажурное хитросплетение армированных прутков.

Плотные шторы не выдали передвижений хозяина, темным осталось и смотровое оконце. Но вот оно вспыхнуло светом: открывая дверь, хозяин зажег свет в прихожей.

Саркитов оказался худым, высокого роста, в какой-то степени его облик подходил к образу жизни затворника. Люминесцентная лампа на столбе хорошо освещала все пространство двора, несколько хуже – Костерина, стоящего к калитке вполоборота. Когда хозяин протянул руку к задвижке, Тимофей высвободил из-за спины автомат и быстрым движением просунул массивный ствол между прутьями.

Первые пять-семь пуль прошили Саркитову живот. Его отбросило от калитки, и Костерин, тщательно прицелившись, разрядил магазин, рассчитанный на двадцать патронов, в грудь и голову наркоторговца.

Попало и собаке, бросившейся на защиту своего хозяина. Она лежала у него в ногах и дергала лапами. Судя по всему, долго не протянет.

Тимофей перебросил автомат через забор и поспешил сесть в машину.

Левый заказ пришелся как нельзя кстати. Костерин поиздержался, купив иномарку, его товарищ также сидел на бобах.

Хорошая работа, платят вовремя, а когда совсем прижмет – можно попросить у начальника аванс. Но это касалось только двух человек из группы Шустова. Остальные бойцы о левой работе не подозревали.

Часто Костерин думал: сколько берет себе Рожнов? Если бы на раздаче стоял Тимофей, половину оставлял бы себе, а другую половину делил между боевиками. Наверное, полковник так и делает.


39

– Я слушаю тебя. – Валентина появилась не так скоро, как ожидал Максим.

Парень несколько раз кивнул головой – да, да, сейчас. Непосредственная близость разговора еще больше взволновала его. Едва справляясь с волнением, забывая о том, что еще недавно он готов был выдвинуть обвинения этой женщине, он заговорил. И не мог отделаться от неприятного чувства. Слово "обвинение", пришедшее ему на ум, подкатило к горлу слабую волну адреналина, от чего дыхание стало чуть учащенным, воздух проникал только в верхнюю часть груди, и парню казалось, что он дышит одними бронхами. Еще чуть-чуть, и он узнает, где видел эту женщину. Но собственный голос отвлек его от навязчивых мыслей.

– Давайте разберемся, – предложил он, предпочитая подолгу не смотреть на собеседницу. – Что я мог сделать такое, чтобы... – Максим потряс закованной рукой.

Звук наручников побудил в нем желание заговорить о своей молодости, что все его опрометчивые поступки можно оправдать возрастом... Вместо этого он сказал:

– Мне кажется, я вас знаю. Давно знаю.

Валентина медленно кивнула головой.

– Да, мы встречались в зале суда.

Дышать Максиму внезапно стало легче, он хватанул сразу столько воздуха, что едва не задохнулся от его избытка.

Судья...

Народная судья...

Точно, это она.

Он почувствовал, как зашевелились на голове волосы. Он отказывался верить своим глазам, слуху, который различил знакомые интонации властного голоса. Одно только слово навело на него столько ужаса, что справиться с ним было почти невозможно. Оно несло в себе неотвратимое возмездие.

– Я вижу, память возвращается к тебе быстро. Если ты не забыл, меня зовут Валентина Петровна. Вот так и называй меня. – Видя, что парень не реагирует, она продолжила: – У тебя есть еще вопросы?

Вопросов у него накопилось множество, но он не в силах был произнести ни слова. Он молча проводил судью взглядом.

В голове был полнейший хаос, судебные термины перемешались между собой и просились наружу: рассмотрение дела, оставить без изменения, приговор привести в исполнение прямо в зале суда.

– Эй! – рискуя оторвать руку, Максим дернулся к двери. – Эй! Так же нельзя! Вы в своем уме?

Валентина появилась в комнате с миской моркови. Поставив ее на стол, вернулась на кухню и принесла с собой пустую чашку и терку. Устроившись за столом, она стала медленно натирать морковь, пояснив пленнику:

– Это наш с тобой завтрак. Ты любишь тертую морковь с сахаром?

Не отвечая на вопрос, Максим покачал головой.

– Вы сумасшедшая...

– Не более, чем ты. Или твой отец. Кстати, у тебя красивое имя: Максим. Мне нравится. Моего сына звали Ильей. – Валентина дотерла одну морковь и принялась за другую.

Ни с того ни с сего парню припомнился пикник на даче – с шашлыками, зеленью, грузинским вином. На дворе стояла довольно прохладная осень, но солнце светило ласково, тепло, не так, как весной. В тот день Максиму исполнилось одиннадцать лет, и он узнал, что вначале его хотели назвать Ярославом. Это предложила мать, которая так и не смогла настоять на своем: отец был непререкаемым авторитетом в семье. Паренек долго примерял к себе это доблестное, на его взгляд, имя. Он – Ярослав...

– Я не могу называть вас по имени-отчеству.

– Почему? – спросила Ширяева, на время прекращая свое занятие.

Он пожал плечами:

– Не знаю. – И понял еще одну вещь: ему просто необходимо говорить, молчание может усугубить его положение: он унижен и не в силах произнести ни слова. Он хотел отобрать у этой властолюбивой женщины хоть часть инициативы, а с другой стороны, – побыстрее выяснить ее намерения.

– Хорошо, зови меня только по имени. Или никак не называй. Да, пожалуй, это оптимальный вариант. – Она захрустела морковью и как бы между прочим заметила: – Когда ты спал, я снимала тебя на видеокамеру.

– Зачем?.. Зачем вы это делали?

– Чтобы твой отец убедился, что с тобой все в порядке. Пока в порядке. Запомни на будущее: кроме меня, ты не сможешь никому открыть правды – это естественно. А когда я отпущу тебя, уже не в твоих интересах будет распространять, как заразу, всю правду о себе.

– Почему?

– Потом объясню. Кстати, о твоем отце: его я не хочу называть даже по имени. Обещаю впредь не касаться этой темы, но ты даже представить себе не можешь, какая он сволочь.

Валентина в очередной раз сходила на кухню и вернулась с сахарницей. Посыпав морковь сахаром, она перемешала ее и предложила Максиму. Тот отказался. Валентина, протягивая ему чашку, настояла:

– Это часть моего, будем говорить, плана. Я хочу снять на пленку, как ты ешь. Это лишнее доказательство хорошего обращения с тобой. Только хочу предупредить: ни слова. Если ты скажешь что-нибудь в камеру, мы повторим. Съемка продлится до тех пор, пока твой отец не устанет ждать очередного сюжета. Понял?

После пережитых волнений Максим хотел есть. Но только не тертую морковь – это, конечно, не еда. Но после первой ложки вдруг понял, что тертая морковь с сахаром – даже вкусно, учитывая его положение.

Он ел, остерегаясь смотреть в объектив видеокамеры, а Валентина крупным планом снимала его лицо, миску с тертой морковью, наручники. Наконец она остановила запись.

– Ну вот, теперь у меня отснято на день вперед.

Максим хотел предостеречь судью от опасной игры, которую она затеяла с его отцом, но отказался. Она взрослая женщина. Ненормальная или нет – сейчас уже не имело особого значения. Пропало пока и желание выяснить истинную причину его появления здесь, вернее, узнать детали, так как, по его убеждению, в целом он разобрался.

Как ни странно, он меньше всего думал о скорбящих родителях, один из которых был просто в бешенстве. Больше всего сейчас его волновало, как он станет справлять большую нужду. Это было явное унижение, и он хотел избежать его. Необходимо попросить отвести его в туалет. Ведь должна же быть уборная на дворе! Занятый своими мыслями, он рассеянно слушал судью.

– У меня был сын – твой ровесник. Пока не утруждай мозги, все равно не догадаешься, что сделал с ним твой отец, вначале поговорим о тебе. Так вот, мое мнение таково: ты не только должен был получить порядочный срок за содеянное, но и находиться, как положено в таких случаях во время следствия, в тюрьме. Не расценивай это как двойное наказание. За свою судебную практику я видела и не таких, как ты, но вот особь вроде твоего отца я встречаю впервые. Теперь я расскажу, как он отомстил мне за то, что я не изменила тебе меру пресечения.

Максим напрягся. Если до этого момента его внимание было рассеянным, то сейчас он сосредоточил свой взгляд на переносице судьи, не смея отвести взгляда. Все, что скажет судья, не должно хоть сколько-нибудь касаться его. Однако спокойный тон Ширяевой скрывал за собой что-то зловещее. Ее голос не был вкрадчивым, в нем отсутствовали ненависть, затаенная злоба. Наоборот, интонации, с которыми она говорила, если закрыть глаза, наталкивали на мысль, что она читает какую-то книгу.

Судья методично и не спеша рассказала о своем сыне, его болезни, так же доходчиво объяснила, по каким причинам соседская девочка часто бывала у них в квартире.

Чем дальше рассказывала судья, тем больше нетерпения проявлял Максим. Ему хотелось, чтобы это жуткое повествование поскорее закончилось. И как зачарованный смотрел ей в глаза, бледнея все больше.

– ... а второй накинул на шею девочки детскую скакалку и придушил ее. Естественно, она не могла кричать. Первый тем временем принес из кухни терку, порвал на девочке платье и изуродовал ей плечо. Потом...

Максим ни на минуту не усомнился в правдивости судьи. Не потому, что подозревал отца, считая его, в общем-то, не способным на такой нечеловеческий поступок, и не потому, что Валентина говорила убедительно, без тени фальши, – он просто верил, неосознанно, без всяких мотивов, словно когда-то уже видел все это собственными глазами, а сейчас просто слушал пересказ.

– ...Второй продолжал держать окровавленное тело, другой подтащил к кровати Илью. Пальцы умирающей девочки исцарапали его лицо... Сейчас ты узнаешь, что произошло после того, как убийцы покинули квартиру. Слушай внимательно, Максим, и запоминай. Илья самостоятельно попытался развязать удавку на шее девочки. Но за долгое, очень долгое время – прошло больше часа – сумел только ослабить верхний узел.

Во второй раз за сегодняшнее утро волосы на голове Максима Курлычкина пришли в движение.

– ...Илью рвало, когда отец Светы Михайловой нанес моему сыну три страшных удара кувалдой, с помощью которой выломал дверь. Илья умер только на третий день. Врач – с мыслями: "Собаке собачья смерть" – выдернул иглу из локтевой вены моего мертвого сына.

Нет, мастерство рассказчицы тут ни при чем, в очередной раз мысленно подгоняя женщину, подумал Максим. Но вот эта бесстрастность, с которой она рассказывала о мучениях собственного сына, как о муках подопытной крысы в лаборатории, производила страшный эффект.

– ...знала, что будет дальше, и не ошиблась. Отец девочки ударил в гроб, и тело Ильи упало на асфальт... И последнее: из машины, остановившейся напротив подъезда, смотрел твой отец. Вот так, Максим, – все-таки мне нравится твое имя, – твой отец рассчитался со мной. Что скажешь?

Максим промолчал.

Ширяева встала.

– В туалет не хочешь? Не стесняйся, я привыкла и умею ухаживать, у меня большой опыт.

Парень покачал головой. Следующий вопрос заставил его надолго задержать взгляд на лице судьи.

– Расскажи мне о своей матери, – попросила она, снова опускаясь на стул.

– О матери? При чем тут моя мать? Что, она тоже виновата?

– Не думаю. Но это единственный человек, который сможет помочь тебе. Своего отца можешь смело сбросить со счетов.

– Я не знаю, что именно вас интересует. Я даже не смогу точно вспомнить, сколько лет мои родители не живут вместе. Лет, наверное, шесть-семь.

– Я не буду спрашивать тебя, любишь ли ты свою мать, это чувствуется по твоему голосу, в нем я различаю нежность. Ты часто с ней видишься?

– Хотелось бы чаще, – откровенно признался парень и вздохнул. – Вы хотите встретиться с ней?

– Непременно, – категорично ответила Валентина. – И сообщу, в какое положение попал ее сын. Не беспокойся, я умею не только огорошивать. Конечно, ей придется поволноваться, но без этого не обойтись. Так что, Максим, скоро у меня будут два помощника: ты и твоя мама.

– Все-таки вы не в своем уме, – повторился парень.

40

Нина Владимировна Клименко пропустила в квартиру мужчину ее лет и, предложив гостю стул, ждала объяснений.

Разведясь с мужем, Нина взяла девичью фамилию, чтобы, кроме сына, ее уже ничто не связывало со Стасом Курлычкиным. Правда, остались воспоминания о тех временах, когда Стас был обыкновенным рабочим на заводе.

Она помнила все: частые пьянки, походы в наркологический диспансер, вызовы врачей на дом, тихое помешательство мужа. Нина жила ожиданием, что в один прекрасный день Стас свихнется окончательно и ей до конца жизни придется мучиться с ним.

Один раз она ушла от него, казалось, окончательно и бесповоротно. Но вернулась через неделю после того, как обнаружила в квартире жалкую картину: небритого, бледного, больше похожего на покойника мужа, уснувшего за кухонным столом; на столе бутылки с вином, окурки, зачерствевший хлеб, полупустые консервные банки с килькой; полы грязные, как в подъезде, всюду снуют расхрабрившиеся тараканы; на сковородке битые яйца, давно протухшие – видимо, Стас хотел пожарить яичницу, но либо забыл, либо передумал. Полное безразличие к жизни; по-другому и не скажешь, не говоря уже о семье.

Нина прибралась в квартире, дождалась, когда муж проснется, вызвала такси и отвезла его к наркологу. Курлычкин полностью восстановился за неделю, а она жила ожиданием очередного запоя. Однако развелась с ним не из-за пьянки – в какой-то степени она привыкла, смирилась, – а потому, что муж, вдруг забыв, кто на протяжении долгих лет вытаскивал его из могилы, откровенно грубо наплевал на нее и ушел из дома.

К тому времени у них появились настоящие деньги, первая машина, трехкомнатная квартира, дорогая мебель. Стас так стремительно взлетел вверх, что удержать его было невозможно. Да и бесполезно. Туда, где теперь он, внезапно переродившись, обитал, нельзя было забрать издергавшуюся жену, она просто была не нужна. Зато он предпринял попытку прихватить сына, и попытка эта оказалась успешной. Нина не знала, остались ли у мужа воспоминания – не о ней, ее образе, но о преданности, заботе; о любви говорить не приходилось. Ей казалось, что она была беременна своим мужем на протяжении многих лет и родила его для другой, отдала совсем в иной мир, а сама осталась одна.

Стас ежемесячно, регулярно передавал ей через сына деньги. Она от них не отказывалась, но все же ее коробила мысль, что деньги, присланные мужем, – не что иное, как плата за успешно проделанную когда-то работу: за то, что она убирала за ним блевотину, возила по врачам, не дала сойти с ума... А может, еще циничнее: плата за любовь и преданность.

Нина Владимировна решила повременить с кофе. Вначале нужно узнать причину, по которой появился в ее квартире мужчина, представившийся следователем прокуратуры, поэтому хозяйка молча ожидала, что же последует дальше.

После непродолжительного молчания, мельком показав удостоверение, Маргелов сказал:

– Я хотел бы узнать, как давно вы не видели своего сына, Нина Владимировна?

Клименко побледнела. Тут же вспомнился странный телефонный разговор со Стасом: бывший муж отрывисто спрашивал, словно лаял, не у нее ли Максим.

– Что случилось? – кусая губы, спросила она. – Он опять что-нибудь натворил?

Она нелегко пережила известие об аресте сына за изнасилование. Конечно, она имела право перенести часть вины за содеянное им на его отца, который в буквальном смысле слова переманил сына на свою сторону, или, что более правильно, купил. Но страшнее всего даже не то, что Максим продался, а то, что она не сумела предостеречь его. Значит, и на ней лежит вина за преступление сына.

Перед разводом, она тогда еще не подозревала о грядущем предательстве мужа, они всей семьей выбрались на природу: жарили шашлыки, пили сухое красное вино. Стас удивил, сказав о "правиле жизни": белое вино – к рыбе, красное – к мясу. А ведь не так давно пил любое вино, совсем не закусывая. Тогда Нине захотелось спросить: а если рыба в томате – например килька, – какое вино к ней подавать: красное или все же придерживаться "правила жизни"? Слава богу, не спросила, помня о взрывном характере мужа, способного вскипеть из-за пустяка. А Стас вдруг вспомнил, что Максима хотели назвать Ярославом...

Вместе они прожили еще около месяца. Стас часто выпивал, хотя об этом свидетельствовал только легкий запах, скорее всего от пива или от незначительной дозы вина. Он ездил на машине, и жена боялась, что он может попасть в аварию. Но попала сама и надолго. И очень скоро.

– Что Максим натворил? – повторила она теперь уже усталым голосом. Трудно бороться за сына на расстоянии – на расстоянии с успехом удавалось лишь переживать за него.

Маргелову было искренне жаль эту женщину, но ее участие в разработанном Валентиной Ширяевой плане было необходимо, и он поспешил успокоить Нину – для того чтобы чуть позже нанести новый удар.

– Пока ничего определенного сказать не могу, – ответил он.

– Вот как? В таком случае зачем вы вообще пришли?

– Когда ваш муж звонил вам последний раз?

Нина хотела ответить, что не замужем, но переборола в себе это желание.

– Вчера под утро. Вас интересует точное время?

Маргелов кивнул.

Хозяйка уточнила:

– Примерно в четверть пятого.

– Можете передать содержание разговора?

– Ну, он спросил, не у меня ли Максим. Я ответила, что нет. Он положил трубку. Вот и все.

– Коротко. Вы не поддерживаете отношений с мужем?

– Я могу не отвечать на этот вопрос?

– Как хотите.

Маргелов замолчал, изучая лицо Нины Владимировны. Ее лоб был покрыт еле заметными оспинками, губы не накрашены и почти не выделяются на лице.

– Что с Максимом? – повторила хозяйка.

– Все в порядке. Относительно.

– Почему? Он снова в тюрьме?

– Можно сказать и так. Во всяком случае, сейчас он в наручниках.

Клименко покачала головой. Один раз отец вытащил Максима из тюрьмы, подумала она. И – все. Продолжения мыслей не было. Один раз... Один раз вытащил...

– Его посадили за старое преступление? – спросила она.

– Знаете, Нина Владимировна, часто дети страдают за грехи отцов, а жены – за грехи мужей. Впрочем, последнее предположение может быть неверным. Это не вопрос, можете не отвечать.

– Вы странно ведете себя. Вы не похожи на следователя.

– И все-таки я следователь. Например, я заметил, что судьба сына вас не очень-то трогает. Это связано с его возрастом? Или оттого, что он тяготеет больше к отцу, нежели к вам?

– Это естественно, он же мужчина.

Маргелов отметил, что хозяйка ответила только на последний вопрос, оставляя без внимания его довольно рискованную реплику относительно ее прохладного отношения к собственному ребенку. Нельзя было не заметить еще одно: эта женщина очень устала.

Следователь снова пожалел хозяйку и вынужден был признаться себе, что Нине Владимировне с ее обветренным сердцем будет не так тяжело, когда она услышит часть правды о своем сыне. Однако, подумал Маргелов, как эти двое обработали сидящую перед ним женщину, постарались на славу!

Разговор действительно выглядел странным, разорванным, почти лишенным эмоций, только в начале беседы хозяйка заметно побледнела. Изменившийся цвет лица Нины сейчас можно было бы назвать привычкой организма реагировать на ситуации, подобные этой. Только привычкой, не более.

– Нина Владимировна, я знаю, что ваш бывший муж из рабочей семьи, много лет проработал на заводе... – Маргелов вопросительно замолчал.

Собеседница поняла его немой вопрос.

– Я расскажу, если это имеет отношение к делу... Все началось с торговли. Школьный товарищ Стаса работал в пивной, муж к тому времени уволился с завода. Одним словом, Стас начал работать "крановщиком" в пивной – открывал-закрывал кран, наливая пиво. Деньги начал получать каждый день, по пятьдесят рублей. Однажды приятель попросил его пойти вместе с ним и получить долг с одного товарища. Стас пошел, "выбил" гораздо больше, чем требовалось. Потом его привлекли снова, потом еще... Он сколотил бригаду, привлек спортсменов, взял под контроль несколько пивных. Ну и пошло-поехало.

– Работая на заводе, он отличался дерзостью, склонностью к лидерству?

– Знаете, нет. Но он был очень смелым человеком. Есть люди, которые в любой ситуации прикрываются маской либо безразличия, либо преувеличенной самоуверенности и так далее. Стас же всегда выглядел сообразно ситуации. Если был в гневе, ни о какой маске и речи быть не могло, перекошенное лицо говорило само за себя. Он неплохо дрался, помню это еще со школьной скамьи. Когда мы поженились, он посещал всевозможные секции рукопашного боя. – Нина ухмыльнулась – С перерывами на запой. Он не стал большим мастером. Но мне довелось как-то стать свидетелем драки – один на один. Стас дрожал, я видела, что он возбужден, это зрелище было по-настоящему жутким. Наверное, он и сейчас такой.

После непродолжительного молчания Клименко спросила:

– Что еще вас интересует?

– Хочу спросить вот о чем... А впрочем...

Маргелов остановился на полуслове и не стал интересоваться, волнует ли собеседницу дальнейшая судьба бывшего мужа.

– Нина Владимировна, вам придется написать заявление об исчезновении вашего сына, чтобы уже сегодня прокурор возбудил уголовное дело.

– Вы сказали "об исчезновении"? Но ведь до этого я слышала, что он в наручниках?

– Вы не ослышались... Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Поверили?

– Я спрашиваю потому, что мне необходимо показать вам один сюжет, снятый на видеокамеру, напрямую касающийся вашего сына. Сразу добавлю, что ваш бывший муж не все делает для освобождения Максима. Нет, Нина Владимировна, успокойтесь, он не в Чечне, а здесь, рядом. С ним хорошо обращаются, кормят...

Маргелов не мог не одобрить основательно взвешенных действий Ширяевой, она достаточно четко представляла себе реакцию Курлычкина на первых порах, была уверена, что обращаться в правоохранительные органы он и не подумает, вполне обоснованно рассчитывая на собственные силы. Не в его интересах, если по факту похищения возбудят уголовное дело, он всеми способами постарается не допустить подобного хода событий, а значит, поиски Максима будут не столь эффективны. Это было на руку Валентине. Она с большой долей вероятности просчитала допустимые варианты и была готова противостоять Курлычкину.

Во-первых, "киевлянин" получит ощутимый удар, узнав, что дело все же возбуждено. Пока только об исчезновении, факт похищения подтверждался лишь косвенно, отсутствовало требование о выкупе, а наличие пленки, где исчезнувший предстает скованным наручниками, еще ни о чем не говорит. В конце концов нельзя сбрасывать со счетов возможность шутки самого Максима – жестокой, но вполне реальной.

Пока дело квалифицировалось как исчезновение. Вот если вскроются новые факты, указывающие на похищение, в работу включатся спецы из управления по борьбе с организованной преступностью. Но и тогда прокурорский надзор никуда не денется, и Валентина, имея союзника в лице Маргелова, будет в курсе происходящего. Впрочем, в ее планы не входила переквалификация уголовного дела, которым, по сути, должна заниматься милиция, а не прокуратура. Но Валентина знала свое дело, и видеокассету сегодня получил не кто иной, как Василий Маргелов.

Просматривая почту в дежурной части, он обнаружил на свое имя бандероль. Заинтересованный, он прошел в свой кабинет, почти сразу же там появилась Ширяева.

Они поздоровались. Маргелов распаковал бандероль, повертел в руках видеокассету.

– Боевик? – поинтересовалась Валентина.

– Черт его знает... Может быть, там я собственной персоной, – пошутил Василий.

– Мне можно будет взглянуть?

– Если ты любишь порно.

Маргелов провозился, подключая видеоприставку к телевизору, долго не мог найти кабель для подключения. Прежде чем включить воспроизведение, следователь закрыл дверь на замок и, скрестив на груди руки, встал в двух шагах от телевизора.

Запись длилась недолго, Маргелов мало что в ней понял.

– Мне кажется, этот парень находится в плену, – резонно предположил он. – Интересно, кто это.

– Это Курлычкин-младший, – спокойно ответила Валентина. – Зовут его Максимом.

– Откуда ты знаешь? – машинально спросил Маргелов, перематывая пленку, чтобы просмотреть запись еще раз. Потом резко повернулся к женщине. – Кто?!!

– Максим Курлычкин, – невинно произнесла Ширяева. – Если ты не знаешь, Вася, в уголовное судопроизводство входит рассмотрение судьей жалоб на незаконное применение органом расследования заключения под стражу в качестве меры пресечения, которое...

– Короче! – рявкнул Маргелов.

– А я уже все сказала. Я рассматривала дело Максима Курлычкина и оставила решение следователя без изменений. Естественно, я хорошо запомнила молодого человека, за которого хлопотал классный адвокат и гнусный преступник. Разве ты не знал об этом?

Маргелов метнулся к двери, открыл, оглядел коридор, снова закрылся и подошел к Ширяевой вплотную.

– Я понял!.. Я все понял! Ты... подставляешь меня.

– Неужели надо так громко кричать! – делано возмутилась Ширяева.

– Ты ненормальная, Валя! Ты рехнулась!

– Спасибо за точный диагноз, доктор.

Маргелов длинно выругался и подсел к Ширяевой.

– Где ты его держишь?

– В надежном месте.

– Не боишься, что я тебя заложу? Вот прямо сейчас, а? Возьму кассету, пойду к прокурору. Сколько тебе отмотают на суде?

– Многое будет зависеть от адвоката.

– Ну ладно, пошути, а я пойду к шефу. – Маргелов вынул из приставки кассету и, не оглядываясь, вышел из кабинета.

Валентина, не меняя положения, ждала, когда он вернется. Конечно же, Василий к прокурору не пойдет, послоняется по коридору, и все. А если допустить, что он все же рискнет пойти к шефу, то появится в своем кабинете даже раньше. С таким же успехом прокурору можно прокрутить художественный фильм про мошенников и просить ордер на арест артистов, занятых в ролях этих самых мошенников.

Маргелов вернулся еще более мрачный. Не глядя на Ширяеву, снова закрыл кабинет и уселся на свое место.

– Это оригинал? – спросил он, выложив на стол кассету.

Ширяева пожала плечами: "Какая разница", – но все же ответила:

– Первая копия. Оригинал я отправила Курлычкину.

– Что, уже отправила? – удивился следователь.

– А что, Вася, вначале я должна была посоветоваться с тобой?

– Интересно, а сейчас ты чем занимаешься?

– Я не советуюсь и не собираюсь этого делать. Скорее, ты будешь советоваться со мной.

– Да? – Маргелов наигранно выкатил глаза. – Что-то я сильно сомневаюсь на этот счет.

– А ты не сомневайся, лучше спроси, что дальше делать с этой пленкой.

– И что я должен сделать с ней?

– Вот это другой разговор. Даю совет: отнеси пленку прокурору.

– Не вижу смысла, – угрюмо отозвался следователь. – Пока не вижу. Скажи мне вот что... – Маргелову хотелось узнать, каким образом Ширяева смогла захватить Максима Курлычкина, но та вряд ли удовлетворила бы его любопытство. В одиночку совершить похищение трудно, значит, у нее есть сообщник, и она ни за что на свете не раскроет его имени даже ему, следователю Маргелову, можно сказать, другу. Таким человеком мог быть татуированный с головы до ног "очевидец" за рулем "восьмерки". А с другой стороны, Ширяева могла заманить Курлычкина-младшего хитростью... Куда? Черт ее знает, где она содержит его... На этот вопрос она тоже не ответит.

Вот это сюрприз! Вот это она обрадовала "киевлянина"! Скорее всего Ширяева разослала кассеты в одно и то же время, так что, возможно, в эти самые минуты Курлычкин смотрит кино. Хорошо бы и его заснять во время просмотра...

Постепенно голова Маргелова освободилась от ненужных мыслей, и он задал вопрос, который показал Валентине, что следователь в своих умозаключениях находится на правильном пути. Все-таки Василий был опытным сыщиком, голова у него работала.

– Ты рассчитываешь на то, что Курлычкин на первых порах не сообщит в органы об исчезновении сына, да?

– Именно.

– А тебе необходимо, чтобы следствие началось с сегодняшнего дня.

– На сегодня особо я не рассчитываю. Оптимальный вариант – завтрашний день.

– Нужно заявление от родственников. – Маргелов пристально посмотрел на Валентину. – Мать?

Она молча кивнула.

– Неплохо, неплохо, – покивал Маргелов, уже чувствуя себя заговорщиком. Теперь он достаточно четко представлял все дальнейшие действия. Многое прояснилось, как только он нашел отправную точку. Главная задача – чтобы прокурор ничего не заподозрил, следовало преподнести видеоматериал весьма деликатно. И тут Валентина поступила мудро: вначале кассета, а уж потом заявление об исчезновении, а не наоборот, что скорее всего вызвало бы подозрения прокурора. Если она и дальше будет так действовать, глядишь, и выгорит у нее дело с этим подонком.

Следователь поднялся с места.

– Мне сказать прокурору, что ты опознала на пленке Максима Курлычкина?

– Как сложится, Вася. По ходу разговора определись, как лучше.

Следователь кивнул.

– Заодно постарайся объяснить Волкову, что я оказалась в твоем кабинете чисто случайно.

– Нет, пожалуй, будет лучше, если я сам опознаю Курлычкина-младшего. – От двери Маргелов обернулся. – Знаешь, Валя, ты меня заинтересовала. Честно. Мне действительно интересно. Но давай договоримся вот о чем. Помню, пацанами мы дрались до первой крови, сейчас игра взрослая, и логика диктует играть до первого трупа. Не дай бог, конечно, если с тобой что-нибудь случится, но я в таком случае из игры выхожу. Хочу, чтобы ты это знала.

Валентина согласно кивнула.


41

В беседе с Клименко Маргелов использовал диктофон. Ширяева, прослушав откровения женщины, помрачнела, хотя следовало бы радоваться очередной удаче. Этот Курлычкин словно специально родился на свет, чтобы отравлять жизнь окружающим, ломать их души, как сделал это со своей женой, и был близок к тому, чтобы окончательно испортить собственного сына.

У следствия теперь имелось заявление от Нины Владимировны об исчезновении сына, следующий шаг – связать заявление с видеоматериалом, в котором фигурирует исчезнувший и в то же время обвиняемый в изнасиловании Максим Курлычкин. Вроде бы простое дело об изнасиловании становится сложным и интересным.

– Иди докладывай, – услышал Маргелов распоряжение Ширяевой.

Возвращаясь от Нины Клименко, Василий зашел на почту, показал свое удостоверение, и почтальонша проштамповала конверт. Так что в прокуратуру заявление пришло по местной почте.

Валентину не смущал тот факт, что и заявление, и кассета пришли в один день и именно в городскую прокуратуру. Справедливо напрашивался вывод: все это послано одним лицом – Ниной Владимировной Клименко. Как только Маргелов возьмет под контроль дело, которое вели коллеги из Кировского ОВД, первое, что сделает, – нанесет очередной визит Н.В. Клименко, чтобы прояснить ситуацию об этих совпадениях, одним словом, официально допросит Нину Владимировну. А это был очередной шаг Валентины на пути к цели. Пока мать Максима помогала следствию, вернее, своему сыну, и в дальнейшем можно было надеяться на ее помощь.

Маргелов вскрыл конверт и отправился к прокурору. Ему пришлось подождать минут десять-пятнадцать, пока Волков разговаривал с директором городской птицефабрики; их голоса, из-за плотно прикрытой двери, казались ворчливыми. Наконец посетитель ушел, и Маргелов шагнул в кабинет прокурора.

– Разрешите, Анатолий Сергеевич?

Волков кивнул, снял пиджак и галстук, закатал рукава рубашки и пошел в комнату отдыха умыться. Вернулся он заметно посвежевшим.

– Ну, что там у тебя? – спросил он, завязывая галстук.

Ознакомившись с заявлением Клименко, прокурор ненадолго задумался, изредка поглядывая на Маргелова, после чего веско изрек:

– Мне было интересно, как далеко может зайти ваша с Ширяевой игра. Ты думал, я клюну на это? – он показал пальцем на заявление Клименко.

"Сделать вид, что я удивлен? – подумал Маргелов. – Или же сотворить на лице что-нибудь покруче? Нет, не стоит. Мое кино – это мое кино. А кино Ширяевой – это ее кино. Поделиться с шефом своим бредом или подождать?"

Следователь послал Волкову виноватый взгляд и стал похож на кота, нагадившего посреди комнаты и понимающего, что провинился. При этом кот знает, что хозяин не выгонит его из дому. Правда, может и ткнуть мордой в дерьмо.

Прокурор усмехнулся.

– Мне кажется, что Ширяева должна остановиться. Пока не поздно. На твои действия я закрою глаза при одном условии: сделай вид, что мне ничего не известно ни о видеопленке, ни о заявлении Клименко, а я отвечу тебе взаимностью. И дело не столько в тебе, сколько в самой Валентине: мне ее жаль. Но она зашла слишком далеко. На исправление положения даю ровно сутки, понял?

Прикидываться дурачком было бессмысленно, и следователь утвердительно кивнул:

– Да, Анатолий Сергеевич.

У Волкова был беспроигрышный вариант: выиграет Ширяева, докажет что-то – они возьмутся за Курлычкина, проиграет – возьмут за жабры саму Валентину. Что касается использования видеоматериала и требования от Нины Клименко написать заявление об исчезновении сына, все это не что иное, как оперативная работа, которая изначально была направлена против Ширяевой. Одним словом, прокуратура всегда останется в выигрыше.

– Я понимаю ее, – продолжал прокурор, – в своей игре она делает ставку на наши с тобой чисто человеческие качества. Она достигла определенного результата... – Выдержав паузу, Волков прямо спросил: – Ты сказал ей о нашем предварительном разговоре?

– Да, – кивнул Маргелов.

– И все же она решилась... Да, в нелегкое положение она попала. Но помочь мы ей ничем не сможем.

Валентина ночью не выспалась. Ожидая Маргелова, она заварила крепкого чая и, часто зевая, помешивала в стакане ложечкой, чтобы чай побыстрее остыл.

Завтра также предстоит трудный день, и послезавтра... И все время перед глазами будет стоять ненавистное лицо Курлычкина. Выкрест, "из грязи в князи"... Больше всего он походил на батрака, которому дали власть и полномочия. И вот он, вооружившись вилами, заколол барина, повесил его семью и стал главным над такими же, как он, так как вовремя и пошире других открывал рот. Кулак? Раскулачить, все отобрать, жену и детей вон из дома! И пошло-поехало...

Валентина выпила чай, выкурила сигарету, в надежде взбодриться, прошлась несколько раз по кабинету. Вернувшись за стол, она положила голову на руки.

"Пять минут", – скомандовала она себе и крепко заснула.

Вернувшийся от прокурора Маргелов не стал ее будить. Он взял кое-какие бумаги из ящика стола и принялся за их изучение. Совсем скоро ему придется сообщить Валентине неутешительные новости. Нужно смотреть на вещи реально, прокурор прав, и он дает Ширяевой шанс, просто глупо им не воспользоваться.

Хотя все это бесполезно, подумал Маргелов, глядя на спящую женщину. Узнав, чем закончился его визит к прокурору, она, как в омут, бросится в последнюю атаку на Курлычкина. И конечно же, проиграет...

Гладко было на бумаге, да забыли про овраги.


42

Отвечая на телефонный звонок, которых в последние дни было немало, Курлычкин втайне надеялся услышать голос сына. Перед ним лежала теплая еще кассета, извлеченная из видеомагнитофона. Злоумышленники действовали прямолинейно, способ передачи видеоинформации остался прежним – через почтовое отделение.

На душе Станислава Сергеевича стало полегче, когда он увидел Максима – по-прежнему пристегнутого к трубе наручниками, но с приемлемым цветом лица. Сын что-то жует, зачерпывая ложкой из эмалированной чашки, облизывает губы, но в объектив камеры не смотрит. "Преднамеренно? – спросил у себя Курлычкин и ответил так: – Вряд ли". Еще чуть поразмышляв, вернулся к первоначальному выводу: сын не хочет показывать ему своих глаз. Что в них написано, прочесть можно было бы, не заглядывая в словарь: жалеет мать, отца.

"Жалеет, падла!" – выругался Курлычкин.

В основном он винил в случившемся не себя, а именно Максима. За его беспечность, за наплевательское отношение к родителям. Совершенно не ценит внимания к собственной персоне, не воспринимает ни добрых слов, ни суровых нравоучений. Как будто его воспитание прошло не в родительском доме, а на галерах.

Курлычкину нередко случалось разговаривать с сыном по телефону в деловой обстановке, он всегда насылал на свое лицо нежную заботу, любовь, демонстративно отворачивался от собеседников, едва ли не ворковал в трубку: "Здравствуй, сын. Как ты? Надеюсь, ничего не случилось? Да, детка, извини, сейчас я немного занят". Играл так убедительно, что у уборщицы порой на глаза наворачивались слезы. Не мог иначе, свои же братки могут неправильно понять, когда о здоровье своего чада осведомишься второпях или, не дай бог, недовольным голосом человека, которого отвлекли от чего-то серьезного.

"Здравствуй, сын... Как ты?"


43

Валентина отвалила с погреба мешки и заглянула в полумрак. Снизу на нее смотрели глаза пленника. Женщина не успела переодеться: как была в платье, так и стала спускаться.

– Горе ты мое... – пробурчала она, отмыкая наручники. И по всем правилам замкнула вторую половину на своей руке. – Вперед!

Максим за четыре дня выучил эту процедуру наизусть. Сейчас они поднимутся, быстрым шагом пройдут короткое расстояние от сарая до дома, и его снова пристегнут к трубе отопления. По идее, он мог закричать, позвать на помощь, воспользоваться преимуществом в физической силе, но рядом всегда находился помощник Ширяевой – худой мужчина, на лице которого можно было прочесть все, кроме сочувствия. Пленник не понимал, почему в погреб за ним спускается судья, а не передоверит это мероприятие своему партнеру.

На этот раз во дворе худого уголовника не было. Пока Максим оглядывался, Ширяева неожиданно грубо подтолкнула его в спину.

– Не оглядывайся! Я вижу тебя насквозь, сукин сын! Только попробуй дернуться – остаток своих дней проведешь в яме.

Прежде чем взойти на низенькое крыльцо, Максим услышал, как открывается скрипучая калитка. Он бросил взгляд на помощника Ширяевой и шагнул в дом.

Он не знал, что судья работала следователем и кое-что помнила из приемов самообороны. В комнате она неожиданно ловко перехватила свободной рукой запястье пленника и резко вывернула руку. Максим даже вскрикнул от боли. А судья тем временем пристегнула его к трубе.

В углу комнаты лежал матрас, на котором пленник проводил все свое время, когда не находился в погребе.

– Подбери ноги. – Валентина раскатала матрас и тоном, не терпящим возражений, сказала: – Отдыхай.

– Может, вы все-таки отведете меня в туалет?

– Я уже устала повторять: я умею ухаживать. Мне не в тягость вынести за тобой горшок.

Максиму было бы легче услышать слово "параша", а так судья низвела его до уровня беспомощного малыша.

Дважды хлопнула дверь, Валентина вернулась с уже знакомым жестяным ведерком. Жестом, который показался пленнику унизительным, положила в ногах рулон туалетной бумаги.

Форточек на окнах не было, женщина открыла настежь все двери и вышла во двор. Как и в прошлый раз, парень мог наблюдать ее возле колодца: она набирала воду в емкость, выкрашенную коричневой краской, затем переместилась к клубничным грядкам, выискивая ягоды и тут же отправляя их в рот. Привстав, парень увидел присоединившегося к судье помощника. Они о чем-то коротко поговорили, и мужчина ушел. Через открытые двери до Максима донесся слабый рокот заработавшего двигателя.

Спустя какое-то время Ширяева снова появилась перед пленником, подхватила ведро, безразличным взглядом окинув парня, который демонстративно отвернулся и смотрел на край матраса.

– Чай, кофе? – спросила она вскоре из кухни и, не дожидаясь ответа, через минуту появилась с кружкой. – Сегодня видела твоего отца.

Он принял кофе, бросив на нее вопрошающий взгляд.

– Места себе не находит, слоняется по кабинету, смотрит, как сыч, в окно.

– Он найдет меня, – осторожно произнес Максим, отхлебнув кофе.

Ширяева пожала плечами.

– Может быть... У твоего отца есть все средства и возможность, чтобы добраться до меня. Но и я не лыком шита, правда?

Парень промолчал.

Валентина неожиданно спросила:

– Вот ты, Максим, считаешь себя сыном знаменитости? Только честно.

Он ухмыльнулся. Однако ответа не дал.

– Все дети знаменитостей разного ранга – будь то артисты, академики, преступники вроде твоего папаши, – продолжила Ширяева, присаживаясь на кровать, – считают себя благородными, вернее, в таковые их записывают сами родители. Ты наверняка первый в этом списке – я имею в виду наш город. Что ж, – приглядываясь к парню, она помолчала, – внешность у тебя подходящая, проглядывает кое-какое воспитание. Я даже могу сказать, что разглядела в тебе напористость. Это тоже последствия определенного воспитания: тебя по рукам не били, когда ты хватал неположенное, рта не закрывали, когда орал непристойное, и так далее. А большинство ребят твоего возраста воспитаны иначе, они помнят родительские затрещины и оплеухи, окрики да цыканья. Одна беда, Максим, кровь у тебя плохая, отцовская. Вот твои дети будут немного другими, если даже ты сам не исправишься. Но и тебе переломить себя можно. Тебе стоит только сказать себе: я способен на что-то стоящее – и ты докажешь это с легкостью и азартом. Я не права?

Похвала из уст судьи оказалась для пленника неожиданной, он сам не заметил, как покраснел. И даже не стал задаваться вопросом, почему судье взбрело в голову хвалить его.

– Я бы покривила душой, – после непродолжительной паузы возобновила разговор Ширяева, – если бы сказала, что не хочу тебе добра. Ты видишься мне в будущем не таким, как твой папаша. Уйти от его влияния непросто, но необходимо.

– Дайте мне закурить... – попросил Максим.

Валентина прикурила сигарету и протянула пленнику.

– Долго держать тебя в плену я не собираюсь, – призналась женщина. – Твой отец уже получил хороший удар корявой дубиной, получит еще. Затем выдаст мне двух мерзавцев, которые убили девочку. Хотя я искренне надеялась, что их имена сообщишь мне ты.

– Я не знаю, о ком вы говорите, – парень стряхнул пепел на пол. – На отца работает много людей.

Он помог бы судье, мог себе в этом поклясться, так как проникся к ней жалостью, недовольство в нем возникало, когда приходилось отправляться в сырой погреб и когда не в силах было терпеть режущую боль в низу живота – это было самое унизительное.

Ширяева сказала, что не собирается долго держать его в плену. Интересно, подумал он, как будут проходить "проводы". До сегодняшнего дня он представлял их себе как освобождение: шум во дворе, выкрики, больше похожие на злобный лай, бледное лицо отца, насмерть перепуганное – Ширяевой...

А с другой стороны, коли судья всерьез взялась за отца, может получиться так, как задумала она. Ведь его пленение – не дело случая, а тщательно подготовленная операция.

Судья использует свою логику, логику женщины, объявившей вендетту. И действует очень решительно.

Ширяева приготовила ужин, включила приемник и присоединилась к Максиму – вот уже третий или четвертый раз она составляла ему компанию. Она держала тарелку с жареным картофелем на коленях, сидя на диване, ела без хлеба. Пленнику она положила в чашку вареные сосиски, сама же обошлась без мясного.

– Спать, – спустя какое-то время коротко распорядилась Валентина. Она поддерживала строгий распорядок дня. На ночь пленника пристегивала к металлической спинке кровати.

Сегодня она намеренно показала Грачевскому, что способна в одиночку справиться с Максимом, – он наблюдал за ее действиями, стоя за калиткой, готовый в любую минуту прийти на помощь, если молодому пленнику вздумается бежать.

Они не могли постоянно находиться вместе, тем более что после определенных событий Валентине появляться в городе будет опасно, так что часть дел ложилась на плечи Грачевского.

Предыдущая мягкая речь и молчаливый ужин не вязались с дальнейшими действиями судьи. Она бросила под ноги пленнику ключ от наручников и взвела курок пистолета.

– Открой замок и пристегнись к кровати, – приказала она. – Лишнее движение – и я прострелю тебе ногу. Стрелять я умею. Потом бросишь ключ на пол.

Она все же боялась Максима, он был сильнее ее, а подстраховки нет.

Парень выполнил ее приказание и присел на кровать.

– Ключ, – потребовала Ширяева. Подобрав ключ с пола, она разобрала постель, погасила свет, разделась в темноте и еще долго без сна пролежала в кровати.

Настроение паршивое, вынуждена была признаться себе Валентина. Чем успешнее шли ее дела, тем больше она чувствовала, что все пути ведут в тупик. Этого чувства не было, когда она тщательно разрабатывала план, делала первые шаги. Сейчас появилась неуверенность, чувство вины перед пленником. А еще – что она станет делать, когда докажет Михайлову невиновность Ильи? Конечно, она постарается, чтобы преступники понесли наказание – неважно, попадут ли они под суд или она сумеет разобраться с ними по-своему. Но что будет с ней? Скрываться она не собиралась, да и в любом случае ее найдут – через месяц, год, два.

Выход должен быть, засыпая подумала женщина. Думать, сонно приказала она себе. Думать...

И уснула.


44

Этот день не принес ничего хорошего – кроме видеокассеты. Курлычкин общался только с Сипягиным и личным водителем. Прежде чем отправить пленку специалистам, Станислав Сергеевич просмотрел видеоматериал с верным другом. Первым делом Курлычкин спросил:

– Не разберу, чего он жрет.

Любитель острых блюд, Сипягин определился моментально. Он частенько наведывался в ресторан корейской кухни, ел рыбный или мясной хе и другие салаты, любил кукси, приготовленное из собачьего мяса.

– Это морковь, – сообщил он, вглядевшись в экран телевизора. – Я постоянно у корейцев покупаю острую морковь.

– У корейцев? – сморщился Курлычкин. – Только этого не хватало.

– Да, – подтвердил Сипягин.

Лидер "киевлян" нахмурился. С момента получения первой пленки он перебрал всех, кому так или иначе перешел дорогу. Не сбрасывал со счетов и главную версию: похищение с целью выкупа. Не исключал также, что за похищением могли стоять силовые структуры, федеральное управление по борьбе с организованной преступностью. В их арсенале имеются все средства, они ничем не побрезгуют. Но вот чего они добиваются?

Курлычкин думал о происходящем постоянно и все больше убеждался, что ни ГУБОП, ни чеченцы тут ни при чем. Тогда кто?

Во время своих размышлений он вспомнил и неряшливую судью, стоящую у гроба, ее беспомощный взгляд. Он хорошо поработал над ней, ее даже попросили из районного суда, и теперь она без работы. До него дошли сведения, что Ширяева начала пить, кто-то видел ее, в одиночестве сидящей в кафе.

Да, судья могла что-то предпринять, когда работала в суде. Но теперь – вряд ли. Да и сама мысль о том, что Ширяева похитила его сына, показалась настолько абсурдной, что Курлычкин тут же забыл о ней. Сейчас его насторожило заявление Сипягина.

– Корейцы? – переспросил он. – Займись ими лично.

45

Крупнейший в городе автосалон на Киевской был расположен на самой окраине. От 11-го микрорайона его отделяло широкое шоссе, а через дорогу находились школа и детский сад. Из окон административного здания салона-магазина хорошо просматривалась широкая площадка перед школой.

Перед началом учебного года там полным ходом шел ремонт. На укрепленных вдоль фасада лесах трудились рабочие. Правая часть здания была подготовлена к побелке – там, размотав шланги, сновали маляры. Левую часть оштукатурили только наполовину. Когда не было раствора, рабочие устраивали перекур.

Иногда они беззлобно поругивали местных детей, проникающих на территорию школы, отгоняя их подальше от здания, и те вынуждены были играть у самого забора.

У двоих ребят лет двенадцати были велосипеды, и дети катались по очереди, скрываясь за правым крылом здания, там они разворачивались и ехали назад. Девочки от семи до девяти лет в основном рисовали цветными мелками на асфальте, играли в классики или прыгали через скакалку. Одна из них совсем не умела ездить на велосипеде, и мальчишки катали ее, усадив на раму.

Валентина без труда вычислила окна офиса Курлычкина, выходящие прямо на школу. Она была приятно удивлена, увидев, что на крайнем окне отсутствуют жалюзи, словно Станислав Сергеевич знал о ее внезапно возникшем плане и решил помочь судье.

Вчера Грачевский загнал машину на тонировку, и Валентина спокойно часть дня провела, наблюдая за офисом из приятной полумглы салона "Жигулей".

Ее удовлетворили частые передвижения хозяина по кабинету, она сбилась со счета – сколько раз Курлычкин подходил к окну, бросая взгляды на дорогу, на строителей... Часто его фигура на минуту-две замирала у окна. Отсутствующие жалюзи выставляли на обозрение встревоженного, нервного человека. Еще немного – и он окажется на грани срыва.

Валентина решительно направилась к рабочим.

– Ребята, хотите заработать?

Бригадир не удивился такому заявлению, к ним часто подходили жители окрестных домов: кто за раствором, кто за известью или колером. Иногда люди просто советовались: как лучше развести известь, в какой пропорции смешивать цемент и песок...

– А кто сейчас не хочет заработать? – ответил бригадир с перепачканным известью лицом. На вид ему было лет пятьдесят. – Ремонт, что ли, затеяла, хозяйка? Или стройматериалом интересуешься?

– Нет, у меня чисто спортивный интерес. Но не бесплатный. – Видя, что бригадир собирается закурить, Валентина предложила ему сигарету. Тот поблагодарил женщину кивком головы.

– Так я не понял, что тебя интересует? – Он отметил стильную одежду незнакомки, драгоценное кольцо с камнем, вызывающе дорогие сережки. Непринужденность женщины невольно внушала уважение. Бригадир не был физиономистом, но безошибочно определил, что она привыкла командовать, скорее всего занимает руководящую должность на предприятии или является директором какой-нибудь фирмы.

Наблюдения привели его к вынужденному предупреждению:

– Евроремонтом мы не занимаемся, хозяйка, так что извини. Если что по мелочи – покрасить, побелить в неурочное время – другое дело.

Валентина выслушала его и указала на рабочего – парня лет двадцати, поднимавшего на строительные леса ведро с известью. Он был невысокого роста и явно страдал от избытка веса. Жара на улице не спадала вот уже несколько дней, столбик термометра иногда поднимался до тридцатиградусной отметки. Майка без рукавов на полном пареньке была мокрой, из-под рыжих кудрей, наполовину скрытых кепкой, струились ручейки пота, заливая глаза, веснушчатые руки покрылись ярко-красным загаром. На нем были тяжелые кирзовые ботинки, вместо шнурков нехитрое крепление из алюминиевой проволоки.

Бригадир проследил за жестом незнакомки и некоторое время рассматривал своего рабочего, будто видел его впервые. Он отказывался понимать, что хочет от него эта женщина.

– Это Виталик. Позвать? – спросил он.

– Наверное, так будет лучше, – насмешливо ответила Валентина. – Он слишком тяжелый, чтобы его нести.

– Вы что-то, кажется, говорили о деньгах? – спросил бригадир, окликнув паренька.

Валентина открыла сумочку и извлекла пять сотенных купюр. За такие деньги бригадиру приходилось вкалывать неделю.

– Сразу скажу, что работа необычная. Тебя Виталием зовут? – спросила она подошедшего парня.

– Да, – вытирая руки тряпкой, он переводил взгляд с начальника на незнакомку. У него были желтые, как у многих рыжих, глаза. – А что я буду делать?

– Сочетать приятное с полезным. Хочешь похудеть?

Пока парень думал, обидеться ему или нет, Валентина продолжила:

– Ты должен научиться прыгать со скакалкой. – Чтобы ее тут же не погнали в шею, она заговорила быстрее: – Прыгнешь сорок раз кряду – деньги твои. Я не шучу, половину, даже больше, можешь забрать сразу. – Она протянула ему триста рублей.

– Да идите вы!.. – Рыжий метнул на женщину злобный взгляд и направился обратно к лесам.

– Значит, деньги вам не нужны, – вздохнула Ширяева, убирая купюры в сумку.

Чесавший в затылке бригадир в эту минуту припомнил какую-то телепередачу, где случайных прохожих просили сделать что-то совершенно глупое. Никто не знал, что их снимают на видеокамеру. Может, и сейчас подобный случай?

Денег было жаль, на них можно было неплохо погулять. Бригадир, провожая глазами Виталия и чувствуя себя неловко, все же спросил:

– А кто-нибудь другой не может попрыгать? У меня есть один парень, вон там, наверху, он согласится.

– Нет, мне нужен именно толстячок, – твердо сказал Валентина. – Тысяча рублей. На том месте, где сейчас играют дети.

Бригадир невольно втянулся в торги, понимая, однако, что уговорить Виталика будет непросто, тот уже обиделся.

– Две тысячи.

– Идет.

– Вы не шутите? – он перешел на "вы", что говорило о его явной заинтересованности.

Валентина вручила бригадиру аванс – тысячу рублей – и уточнила детали.

– Дети будут крутить скакалку и отсчитывать. Как только ваш парень споткнется, они начнут отсчет сначала. Сорок раз, – напомнила она.

– А его не покажут по телевизору?

– Вряд ли он поместится на экране.

Бригадир объявил перерыв, собрав рабочих на совещание. Виталий порывался уйти, но его удерживали несколько пар рук. Валентина догадывалась, о чем сейчас говорят рабочие, отчаянно жестикулируя. Через несколько минут после сообщения бригадира парня уже осуждали, а он сидел с низко склоненной головой. Все были серьезны, отчего ситуация выглядела еще более комичной. Кто-то принес обрывок веревки, две женщины стали ее раскручивать.

Валентине было искренне жаль рыжего, но она едва сдержалась, чтобы не расхохотаться во все горло. Она поняла намерения женщин, Виталия и бригадира, которые скрылись в вестибюле школы, прихватив с собой веревку. Под давлением товарищей парень уступил и воспользовался весьма дельным советом – потренироваться, чтобы с первой попытки осилить определенное заказчицей количество раз.

Что же происходит с людьми, подумала Валентина. Кто бы откликнулся на ее предложение пять-шесть лет назад?.. А сейчас целая бригада готова продать себя. В коллективе одиннадцать человек, Ширяева невольно подсчитала, сколько придется на каждого: сто восемьдесят один рубль.

За эту ничтожную сумму они забыли о своей работе, да что там о работе – обо всем.

Пока шли нелегкие переговоры и подготовка Виталия, Ширяева не переставала бросать взгляды в окно офиса: Курлычкин показывался четыре раза. Однажды он надолго задержал свой взгляд на Валентине и бригадире. Женщина невольно поежилась.

Валентина всегда помнила слова Грачевского о том, что двое находящихся в машине людей снимали Илью на пленку. Они были настолько самоуверенными, что на предварительном этапе не особо беспокоились о мерах предосторожности, чувствовали себя хозяевами, безнаказанность уже давно отпечаталась на их лицах.

Ширяева процентов на шестьдесят была уверена, что Курлычкин просмотрел видеозапись. И если он сделал это – то ее очередной удар достигнет цели. Курлычкин содрогнется, стоя у окна.

С детьми Валентина договорилась быстро, они сразу согласились помочь рыжему парню, который хочет научиться прыгать со скакалкой. Ширяева, отойдя за угол, смотрела на толстого паренька и представляла себе Илью, когда в схожей ситуации он делал почти невозможное. Она не могла видеть слез на лице сына, но представила их, и ее глаза наполнились влагой. Она с ненавистью устремила взгляд на окно офиса: "Смотри, мразь!"

И – почти сразу увидела Курлычкина. Он застыл в окне. Смотрит через дорогу. На необычную группу людей.

– Виталик, давай!

Веревка ударила парня по ногам, он покачал головой, молча оправдываясь перед собой и товарищами. Нужно сосредоточиться, чтобы перед глазами, кроме пляшущей по асфальту веревки, ничего не существовало.

Он снова входит в круг неудачно.

Еще одна попытка. И еще.

Сам того не понимая, он невольно заводится, напрочь забывая о деньгах.

– Ну, давай!

Его тяжелые ботинки бьют по асфальту, он перепрыгнул через веревку уже три раза, но – снова неудача. Теперь его поддерживают и дети. Все болеют за него, подбадривают взглядом, голосом:

– Молодец!

– Молодец, Виталик! Ну, еще разок!

Курлычкин в окне недвижим.

"Что ты чувствуешь, погань? Вспоминай!"

– Раз... два... три...

– Давай, Виталик!

Рабочие невольно покачиваются в такт веревке, в глазах азарт, переживание.

"Девочка с длинными светлыми волосами от напряжения приложила к груди руки и затаила дыхание: «Давай, Илья... У тебя получится».

Стоптанные ботинки тяжело били по асфальту: раз, два, три. Лицо блестело от выступившего пота и слез. Старухи на скамейке непроизвольно встали, с балкона раздался мужской голос:

– Давай, Илья!

На него смотрел весь двор.

Веревка продолжала бить по ногам и для несчастного парня казалась стальной лентой с острыми краями.

Губы приоткрылись, показывая толстый, неповоротливый язык, больное сердце стучало в груди, отдаваясь в голове.

«Раз, два, три...»

... – Десять, одиннадцать... двенадцать...

– Давай, Виталик! Молодец!

Долго, долго стоит в окне Курлычкин.

"Нет, гадина, я не ошиблась: ты все помнишь!"

Неожиданно мрачная фигура в окне исчезла. Превозмогая нервное возбуждение, Валентина вышла из-за укрытия. Виталик готовился к очередной попытке, предыдущая закончилась на восемнадцатом прыжке. Она остановила его, заглядывая в глаза. Удивительно, но она не ощутила в нем прежней злобы, раскрасневшееся лицо парня оставалось сосредоточенным и даже удовлетворенным.

Валентина протянула ему деньги.

– Прости меня, – прошептала она, касаясь его руки, и быстро пошла прочь.


46

Станислав Сергеевич отошел от окна и, поравнявшись со столом, вдруг поймал себя на совершенно дикой мысли. Он смотрел на свою руку, которая беспорядочно шарила по полировке в поисках... колокольчика. Хозяин кабинета неожиданно побледнел: галлюцинация.

До перестройки Курлычкин много и часто пил. Едва ему исполнилось двадцать два года, он, поддавшись на уговоры матери, впервые переступил порог наркологического диспансера. И чем чаще посещал нарколога, тем меньше верилось, что методика лечения пойдет ему на пользу.

После уколов он трясся в постели, таблетки снотворного и препарат, сжигающий в крови алкоголь, делали свое дело. Вначале он не боялся галлюцинаций, которые странным образом приходили не тогда, когда он напивался, а под воздействием лекарств, – видения даже забавляли его. Стоило закрыть глаза, как вихрем в сознании проносились красочные картинки, которые обычно наблюдаются из окна движущегося с большой скоростью поезда.

С годами дорожные пейзажи менялись на чьи-то злобные рожи, трансформирующиеся по собственному желанию, которое рождалось внутри воспаленного мозга. Впоследствии их немногие человеческие черты исчезли, очередные запои одаривали образами настоящих оборотней. Порой Курлычкин был бессилен оставить свои видения, с трудом открывал глаза, радуясь, что его мучил лишь очередной тяжелый сон.

Но это были не сны, а методичная поступь приближающейся белой горячки.

И однажды после очередного, самого страшного кошмара он понял две вещи: нужно бросать пить и то, что, собственно, вытекало из первого: в следующий раз он может не проснуться.

Сразу бросить не получалось. В наркологическом диспансере ему сделали укол с красивым названием "эспераль", действующий один год, он не пил два. А когда "развязался", после недельного беспробудного пьянства снова вспомнил о диспансере, вернее, ему напомнила жена. А там знакомая процедура – сульфазин в задницу, кардиамин в руку, пара таблеток в рот и разрешение врача выпить еще водки.

Это была самая жуткая ночь. Он крепился как мог, боясь заснуть, но глаза против воли закрывались, и Курлычкин погружался в беззвучный мир бесов. В ту ночь страшная гостья приходила к нему трижды. Он посчитал, что чудом остался жив.

После этого случая Курлычкин ни разу не доводил себя до состояния запоя, но понемногу все же выпивал. Страшно было, когда дыхание белой горячки он снова ощущал на лице, но по прошествии времени страх притупился, а потом исчез вовсе.

И вот сейчас он ощутил что-то знакомое. Но виной тому не водка – сегодня он вообще не пил.

Колокольчик...

Он шарил рукой по столу в поисках колокольчика. Неужели подобный бред может явиться на трезвую голову?

Курлычкин выпил холодной минеральной воды, прошелся по кабинету, отчего-то опасаясь снова посмотреть в окно, что он делал не раз за день.

Нет, он не открыл для себя новый мир. Несмотря на ясную погоду, в его представлении на дворе было серо и уныло: бесцветные корпуса школы и детсада, дорога цвета обескровленного трупа.

Конечно, не безрадостный вид притягивал к окну Курлычкина, а саднящая душу тоска по сыну. Он ждал его появления, просто обязан был увидеть идущего по дороге сына, и окно притягивало его как магнит.

Курлычкин не мог предположить, что беда когда-нибудь коснется его головы, а ведь предупреждающий звоночек был, когда Максим оказался за решеткой. Все произошло глупо и быстро: девушка, которую он изнасиловал, заявила в милицию спустя четыре часа, уже под утро. Оперативники задержали Максима по горячим следам. Когда они приехали на дачу, парень был настолько пьян, что его пришлось нести до машины на руках.

Он очухался в камере предварительного заключения Кировского ОВД. Молодой следователь быстро провел допрос и отправил обвиняемого в следственный изолятор. На протесты юного преступника – "Мой папа – Курлычкин, знаете такого? Позвоните ему!" – следователь язвительно ответил: "А мой папа Клёкотов" – и оставил свое смелое решение в силе.

"Зеленый" следователь, строптивый, думал Курлычкин, когда его срочно отозвали с отдыха. Следователь оправдывался, клялся, что совершил ошибку, но ему все же сломали обе ключицы, проломили голову...

Но как бы то ни было, Максим уже "парился" в СИЗО, и вытащить его можно было только путем судебного разбирательства. Адвокат накатал протест, а Ширяева "благословила" всех троих: отца, и сына, и опытного адвоката.

Колокольчик...

"Нет, этого не может быть!"

Станислав Сергеевич все же переборол себя и, чувствуя, как зарождается в груди привычная дикая волна бешенства, снова подошел к окну. Глянул на дорогу, на сетчатый забор школы, увидел детей, крутивших веревку, толстого здоровяка, с большим трудом прыгавшего через нее. Да, именно этот толстяк немного позабавил его и отвлек от тягостных мыслей. На несколько секунд. И тут же насторожил, потому что последовал удар по сознанию, этот колокольчик. Словно он что-то вспомнил, кого-то хотел позвать.

Да, не случайно причиной его беспокойства стал толстяк, скачущий, как мальчишка, и толпа его "тепленьких" товарищей, скандирующих толстяку: "Давай, Виталик! Молодец!"

Однако неосознанно в голове лидера "киевлян" пронеслось другое имя: ИЛЬЯ. "Давай, Илья! Молодец!"

Волосы на голове Курлычкина пришли в движение, на миг ему показалось, что он стремительно седеет. Он вспомнил, где видел сцену, которую с поразительной точностью повторили рабочие и дети. И эта женщина, которую он заметил у школы... Среднего возраста, небольшого роста, чуть склонная к полноте, глаза скрыты солнцезащитными очками, одевается, скорее всего, в дорогих магазинах, во всяком случае, платье сидело на ней хорошо.

Неужели?!

Курлычкину стало страшно, словно его посетила костлявая дама, про которую он давно забыл.

Он сделал шаг вперед, проверяя, не качнется ли под ним пол...

Не качнулся.

И он вспомнил еще одну деталь: тертая морковь. Морковь. Тертая, которую так любил сын судьи. "Даун" моментально откликался на просьбу матери, чтобы помочь ей. И покачивание видеокамеры: лицо Максима – плечо – наручники.

Теперь все стало на свои места, он получил третье послание, которое больше походило на откровенный вызов.

Курлычкин никого не боялся в этой жизни, но сегодня судья заставила его сжаться, почувствовать каждый волос на голове, ввела его в такое состояние, что он безумными глазами долго смотрел на кресло, словно под ним могла находиться спасительная нора.

Станислав Сергеевич подошел к холодильнику. Ледяная тягучая водка медленно стекала по тонким стенкам стакана. Он выпил ее неторопливо, мелкими глотками, отбил привкус водки, как обычно, соком лимона, снова почувствовал на зубах неприятный металлический осадок.

Вскоре он немного овладел собой, но его подрагивающие руки увидел старый друг Костя Сипягин.

Со временем Станислав Сергеевич во всем разберется, повторно накажет судью, но шок, который он пережил, надолго останется в нем.

Он понял, что, как десяток лет назад при белой горячке, сегодня не сомкнет глаз. А если закроет их, перед ним встанет уродливое лицо "дауна" и будет глумливо кривляться, далеко высовывая неповоротливый, весь в складках язык. А если он заснет, его вместе с одеялом сдернет с кровати судья и станет убивать ногами. Сейчас он понял: если у белой горячки и есть лицо, то для него это – ненавистный лик Ширяевой.

Курлычкин сжал пальцы в кулаки: нет, не она, а он будет топтать ее ногами. Лично, не передоверяя такое ответственное дело никому.


47

– Пошли со мной! – рявкнул Курлычкин.

Вошедший в кабинет несколько минут назад Сипягин от неожиданности вздрогнул. Глядя в лихорадочные глаза босса, он подумал, что того вот-вот хватит удар. Не вовремя Сипягин собрался поговорить о корейцах и моркови, что косоглазые тут ни при делах. Но Курлычкин уже вышел из кабинета, и Костя поспешил за ним.

Неожиданно на лестничном пролете Курлычкин развернулся и часто задышал в лицо приятеля.

– Говорить буду только я, понял?!

– Как скажешь! – в полном недоумении воскликнул Сипягин, вдыхая водочный перегар, исходивший от босса.

– Ни одного вопроса! Стой рядом и слушай.

В какой-то степени Сипягина забавляло непонятное поведение шефа, и он хотел было спросить: "Это приказ?" – но передумал. Однако едва сдержал смех, когда подтвердил:

– Я понял, Стас! Говорить будешь только ты.

Миновав стоянку новеньких автомобилей, они вышли к шоссе. Курлычкин пропустил машину и перебежал дорогу. Не снижая темпа, перемахнул через невысокое ограждение школы. Более грузный Сипягин был вынужден опереться о забор рукой.

Курлычкин остановился в пяти шагах от притихшей компании штукатуров: вот уже второй раз за день их навещает хорошо одетый человек. Невольно все посмотрели на Виталика. Тот покачал головой: "Я уже прыгал". Но импозантный незнакомец указал именно на него:

– Иди сюда, студень!

Мастер по переговорам такого рода – бригадир – вытер руки, встал и степенно направился к Курлычкину.

– Сергеев Николай, – представился он, прикидывая, протянуть ли руку для приветствия. И прибавил к фамилии должность: – Бригадир.

Курлычкин несколько секунд разглядывал его.

– Это ты разговаривал с женщиной с полчаса назад?

– Да.

– Та-ак... Сколько она вам заплатила? – Он указал на ящик с водкой и палки копченой колбасы.

Хмельные мозги бригадира работали как часы. Вспоминая цивильный прикид женщины и сопоставляя его с элегантно сидящей на мужчине темно-серой парой, Сергеев пришел к выводу, что возбужденный незнакомец – муж той женщины. Дальше просто – потребует деньги назад.

– Так сколько она вам заплатила?

– Бесполезно, мужик, – отрезал бригадир, – денежек уже нету.

Сначала один рабочий, затем вся бригада встала на ноги.

Сплоченность пролетариев не произвела никакого впечатления на Курлычкина, однако он сбавил обороты, может, потому, что когда-то сам вкалывал на заводе и вообще трудяг никогда не трогал.

– Слушай, Николай, мне до балды, потратили вы деньги или нет. По большому счету, мне плевать, сколько она вам заплатила. Мне важен сам факт. Ну?..

– Да, заплатила.

Выразительно помогая себе глазами, Курлычкин сделал лицо, подобающее вопросу:

– Она, конечно, не представилась и ты видел ее впервые, да?

– А мы и не спрашивали.

– Так, давай по порядку. Значит, вы с ней раньше не встречались, и она, как я понял, с налета предложила твоему парню... Ну, что она предложила вот тому пухлому?

– Попрыгать.

– Здорово! – сказал Курлычкин. – И вы, конечно, сразу согласились.

– Ну, не сразу...

– Так, я все понял. А где она находилась, когда прыгал толстяк?

Бригадир указал за спину:

– За углом. Там пришкольный...

– Достаточно. Сколько она вам заплатила? – настойчиво повторил Курлычкин.

– Две тысячи. Рублей. Но денег уже нет.

– Это я уже слышал. – Курлычкин раскрыл бумажник, извлек двести долларов и шагнул к Виталику. – Держи, пузан. Ты здорово прыгал. Я чуть с ума не сошел.


48

Уже полчаса Маргелов слушал взволнованную речь Валентины и все больше хмурился. Она говорила, а ему не нужно было даже анализировать сказанное, чтобы убедиться в очередной глупости бывшей коллеги. Ну сколько раз ей можно намекать, да что там намекать – говорить в открытую, что да, он жалеет ее, понимает, но есть предел и терпения, и понимания.

– Ты соображаешь, что говоришь, Валентина?

– Я же не требую от тебя невозможного. Вернее, я ничего от тебя не требую, просто так сложились обстоятельства, что...

"Как мне все это надоело!.. Ну почему именно на меня, как снег на голову, свалилось это дело? Другой близко не подпустил бы Ширяеву к материалам следствия, разговаривать бы не стал. А я... Что она говорит? О какой безопасности? Ну да, все правильно, а кто подумает о моей?"

– Гарантия моей безопасности – это Максим. За себя я совершенно спокойна.

Маргелов хотел посоветовать Валентине посмотреться в зеркало. Следователь видел перед собой взволнованную женщину, на ее щеках застыл болезненный нервический румянец, глаза светились нездоровым блеском. Даже подрагивающие руки выдавали ее крайнее возбуждение. В таком состоянии она готова была совершить последнюю ошибку в своей жизни.

Маргелов изо всех сил старался отговорить ее – мягко, помня о том, что до этого Валентине в основном приходилось слушать его либо раздраженный, либо откровенно недовольный голос.

– Валя, мы договаривались с тобой, помнишь?

– Помню: до первого трупа.

– Да посмотри ты на себя в зеркало! – не выдержал следователь, срываясь на крик.

– Вася, – более мягко произнесла Валентина, – я поняла, что проиграла. Но не лишай меня последней возможности хоть как-то поквитаться с этой мразью.

– Даже ценой собственной жизни... – Маргелов многозначительно кивнул. – Надо же какая самоотверженность! Ну-ну...

– Вася, помоги мне.

– Ты несешь полный бред. Ты бы только послушала себя со стороны. Тебе начинает казаться, что за трое суток ты перевоспитала Максима Курлычкина, что он полностью на твоей стороне, возненавидел своего папашу, всячески старается помочь тебе, несмотря на то, что продолжает держать руки за спиной.

– Представь себе, это так. И перестань махать руками.

– Попомни мои слова, Валя: как только он окажется на свободе, первое, что сделает, – постарается побыстрее найти тебя и "отблагодарить". Этот змееныш ничем не лучше своего папаши. А его бывшая жена? Я говорил тебе, что любой контакт с кем-либо из окружения Курлычкина стопроцентно приведет к провалу.

– Зря ты так... Максим неплохой парень.

– Это он тебе сказал? – Маргелов нервно хохотнул. – Почему бы тебе не спросить у самого Курлычкина, плохой он или хороший?

– Так поможешь мне?

– Пока не знаю. Нет... Я бы так не поступил... Честно. Твоя очередная затея кажется мне более безумной, нежели все остальные. Тебя разорвут прежде, чем я подоспею на помощь.

– У нас времени мало, Василь. Вот гарантия того, что я не натворю ничего лишнего, – Ширяева выложила на стол пистолет. – Я оставлю его, хотя, по идее, должна воспользоваться им и пристрелить эту сволочь. – Она указала на пистолет: – Это твоя гарантия, друг мой Маргелов.

– Ты должна была сдать оружие сразу после того, как написала заявление.

– Необязательно. Но дело не в этом. Так поможешь?

– Валя, откуда в тебе столько смелости? Рвешься на встречу с Курлычкиным, как в последний бой. Я устал повторять тебе, что в отчаянии ничего путного не сделаешь. Хотя начало было хорошим, не спорю. Однако идти дальше напролом – значит сгубить не только себя, но и меня заодно.

Маргелов с досадой рубанул рукой воздух. Бесполезно ее уговаривать. Если бы она не просила помощи – другое дело, можно закрыть на все глаза, но она-то просит... Не может просто так уйти со сцены, ей аплодисменты не нужны, но требуется расшаркаться перед пустым залом. А Курлычкин?.. Эта сволочь просто так не удовлетворится ее поражением и не успокоится, как наивно думает Валентина. О, он отомстит ей в полной мере и лишний раз удостоверится в своей силе.

А может, все это относительно и пока не поздно залатать бреши, которые наделала Валентина? Ее еще можно спасти, разведя две конфликтующие стороны. Делается это просто и в короткие сроки: обе стороны признают свою вину, что, собственно, и является неписаной гарантией безопасности. А разводящим может стать хотя бы он, Маргелов (все равно засветился), и кто-то – для паритета – со стороны "киевлян".

Если Валентина посчитает, что удовлетворена не полностью, то, как говорится, это ее проблемы. Но, с другой стороны, она прилично припечатала Курлычкина. Неразумно в сложившейся ситуации, когда речь идет о жизни и смерти, все досконально взвешивать. Чтобы уберечься, достаточно прикинуть на глазок и разойтись. А там видно будет.

Маргелов искал выход, но ни на чем конкретно остановиться не мог. Еще немного (Валентина в нетерпении посматривает на часы), и она, презрительно оглядев его, бросит свое последнее "прощай".

Дурацкая ситуация, хуже не придумаешь. Если бы кто-то рассказал Маргелову, что он окажется в таком вот дерьме, ни за что бы не поверил.

– Так что ты решил?

– А?.. Ничего, я думаю.

– Думай быстрее, Вася, у меня нет времени. – Валентина сняла телефонную трубку, палец держала на клавише, готовая отпустить ее и набрать номер.

– Скажешь, где ты держишь Максима?

– Скажу. Только после встречи с Курлычкиным. А то ты, думая, что спасаешь меня, привезешь Макса родному папочке. Вот тогда мне точно несдобровать. Пока Максим сидит в погребе, я в относительной безопасности. Так что ты решил? – повторила она. – Поможешь?

Не глядя на женщину, Маргелов отрицательно покачал головой.

Ширяева, не мешкая ни секунды, положила трубку на место.

Следователь успел подумать, как же ему полегчало. Даже ощутил легкую испарину на лбу. Но удивился: как-то подозрительно быстро сдалась Валентина. Удивление быстро сменилось подозрением.

Отвечая на его немой вопрос, Ширяева ответила:

– Я не дам этому сукину сыну времени для передышки. Я позвоню ему из вестибюля его же офиса. Я буду долбить его, пока он не сдохнет.

Не глядя на следователя, Валентина вышла из кабинета. Маргелов едва переборол желание кинуться вслед, чтобы вернуть ей оружие.


49

– Могу я услышать голос Курлычкина?

Секретарь Станислава Сергеевича недовольно поморщилась, подумав, что воспитанных людей становится все меньше: звонившая даже не поздоровалась. Хотя звонит не в баню, а в солидную организацию. В основном абоненты, выходившие на связь с приемной Станислава Сергеевича, как и положено, представлялись.

– Здравствуйте, – секретарь постаралась, чтобы ее голос прозвучал вежливо. – Разрешите узнать, кто его спрашивает.

– Из Октябрьского народного суда.

Просто из суда. Некто без имени, отчества и фамилии. Бордель какой-то.

– Извините, вы можете конкретнее...

Ширяева перебила секретаршу на полуслове, в свою очередь подумав, что эта представительская волокита выглядит довольно смешно: упырь, переодетый в цивильный костюм, играет на глазах всего города в делового человека. Однако справедливо рассудила, что девочка, сидящая на телефоне, тут ни при чем. От этого резкий вначале голос Валентины смягчился:

– Передайте ему... что с ним желает поговорить судья. Этого достаточно.

– Подождите, пожалуйста, я узнаю, на месте ли Станислав Сергеевич.

Почти сразу в трубке раздался сочный баритон:

– Да.

– Здорово, подонок! – услышал Курлычкин. – Не боишься, что тебя подслушивает секретарша?

– А ты не боишься? – Хозяин кабинета заиграл желваками. Ему захотелось взять в руки гранатомет и одним прикосновением к спусковому крючку решить проблему под названием "судья из Октябрьского народного суда".

– Я? – спросила Валентина и рассмеялась. – Мне бояться нечего.

– Где Максим?

– В надежном месте твое сокровище.

– Что ты хочешь?

– Аудиенции.

– Чего? – Курлычкин не верил своим ушам: неужели эта Фемида решится на встречу? Так... что она еще задумала? Судя по всему, у нее солидная карта, она играет уверенно – причем уже давно, а сейчас, по-видимому, настал черед крупного козыря. И не дай бог, если он у нее в рукаве.

– Что, незнакомое слово? – осведомилась судья, слушая тишину в трубке. – Выскажусь проще: разговор тет-а-тет. Тоже непонятно? Тогда последняя попытка: я забиваю "стрелку". Алло, подонок! Ты меня слышишь?

Курлычкин пропустил оскорбление мимо ушей.

– Я согласен на встречу. Куда мне подъехать?

– Все-таки ты ничего не понял... Это я прошу у тебя аудиенции, кретин, а не ты у меня. Я – понимаешь? Скажи девочке на связи, чтобы сварила кофе. И пусть поторопится – я уже иду.

Прошла всего минута, одна коротенькая минута, Курлычкин не успел собраться с мыслями и отдать соответствующие распоряжения, а охранник второго этажа уже докладывал по сотовому, что к нему пришла женщина – имени своего не называет, но утверждает, что ей назначено.

– Пропусти ее, – распорядился Станислав Сергеевич.

Он все еще думал: сейчас откроется дверь, и в комнату войдет женщина, которой он действительно назначил встречу, но забыл об этом. Однако в кабинет, любезно улыбнувшись секретарю, вошла именно Ширяева: существенно изменившаяся, с повелительным и в то же время ироничным взглядом, в элегантном платье и модных босоножках на высоком каблуке; тонкий кожаный поясок на талии гармонировал с сумочкой-кейсом.

Это была та самая строптивая судья и в то же время не вполне она.

Ширяева непринужденно села на офисный стул, открыла сумку и выложила на стол видеокассету.

– Это либо пролог к нашему разговору, либо эпилог – решать тебе.

– Ты забыла добавить – подонок. Или ты только по телефону храбрая?

– Да нет, мразь, я уже ничего не боюсь. Ты просмотри кассету, времени остается все меньше и меньше. Правда, в ней нет ничего особенного, просто очередное доказательство, что твой сын пока еще жив.

– Сейчас я попробую угадать, – на американский манер выразился Курлычкин. – Ты предложишь на выбор два варианта...

– Почему два? – возразила Ширяева. – Я предоставлю тебе три варианта. Первый: ты получаешь свое сокровище живым и невредимым. Второй: у тебя появится возможность похоронить сына в открытом гробу. И третий – в закрытом. Я приобрела в магазине крупную партию кухонных универсальных терок – затупится одна, мой человек воспользуется следующей. И приступит он к делу ровно через два часа. Это очень жестокий человек, я заплатила ему крупную сумму. И будь уверен, он отработает все до последней копейки.

Чуть помедлив, Курлычкин вставил кассету в деку магнитофона и включил воспроизведение. После показательного выступления толстого маляра в упражнениях со скакалкой он не надеялся получить очередной видеосюжет, но ошибся.

– Ты блефуешь, – наконец сказал он, когда запись окончилась.

– А ты задержи меня на пару часов, и поймешь, насколько глубоко ошибался. – Ширяева покачала головой: – И как ты до сих пор ходишь в лидерах, не пойму. Тебе бы следовало спросить: чего я хочу.

– Ну? – выдавил из себя Курлычкин, еле сдерживая себя.

– Это вопрос?

– Будешь строить из себя героиню, тобой займутся немедленно.

– Ладно, считай, что я смертельно напугана... Я хочу совсем немногого. Ты выдаешь мне подонков, убивших девочку, и получаешь назад свое чадо.

– Я передам. Они охотно встретятся с тобой. Определим место встречи? – Курлычкин нервно хохотнул.

– В любом месте, которое ты укажешь, – охотно согласилась судья. – Но желательно, чтобы они были в мусорном контейнере и завернутые в полиэтилен. Если ты откажешься, то уже я в свою очередь укажу тебе место, где ты сможешь найти фрагменты своего сына. Как и положено, хорошо расфасованные: гуляш, вырезка, грудинка. Если у тебя плохо с памятью, я могу напомнить, что двое твоих людей следили за моим домом в течение недели, они снимали на пленку моего сына, я знаю их не только в лицо. Доказательством тому послужит всего лишь одна фамилия: Иван Мигунов, 1965 года рождения, проживает по адресу: улица Нахимова, 119, квартира 24, имеет машину "Митцубиси Галант" красного цвета и девяносто девятую модель "Жигулей". Я не ошиблась? Или тебе назвать всех участников – также с домашними адресами, телефонами, номерами машин? Или ты думаешь, что двое подонков, убивших девочку, мне неизвестны? До тебя, мразь, я тоже доберусь, а пока заверни и отошли то, о чем я попросила.

Тех двоих, которых упомянула Ширяева, она могла и не знать. Во всяком случае, кроме Мигунова, ей мог быть известен только Тетерин. Хотя как знать, может, судья действительно вышла на людей, которые интересовали Курлычкина постольку-поскольку.

– Давай дальше, – бросил он, – для меня этого мало.

– Хорошо, продолжу. Итак, у меня есть два свидетеля, которые видели Мигунова на его "Жигулях" и всю остальную компанию. Они уже дали письменные показания – пока только мне. Что же видели свидетели преступления? – Ширяева умело скопировала известного в России адвоката. – Во-первых, гнусную личность, которая снимала видеокамерой больного паренька и несчастную девочку из многодетной семьи. Во-вторых, доподлинно установлено, что в водку, которую выпил слесарь-сантехник, был подмешан клофелин. К тому же я ознакомилась с делом и обнаружила, что судебные медики работали спустя рукава. Не была произведена экспертиза следов пота, запаха, перенесенного на потерпевшую при ударе ножом, и следов металлизации. Мелочи, но в дело вступит опытный адвокат – не чета твоему уроду, без которого ты не ходишь даже в туалет.

– Мелочи я хорошо усвоил, но пока не услышал главного.

– Главное заключается в следующем: собранные мною показания свидетелей и явные промахи, допущенные при проведении экспертизы, будут тщательно проверяться не только следственным отделом прокуратуры, в работу включатся опера из ГУБОПа, а они умеют развязывать языки. Они опять же ничего не смогут доказать, но в очередной раз в протокол будет занесено твое имя. А что касается исполнителей... Допустим, они станут упорно молчать, их отпустят, но останется ли у тебя доверие к людям, побывавшим в подвале ментовских костоломов? Ты думаешь, они будут цацкаться с ними, зная, что перед ними садисты, замучившие до смерти несовершеннолетнюю девочку? Да или нет? А если нет доверия, тебе самому придется убрать их. Так что своим предложением я просто экономлю тебе время. Отдай их мне!

Курлычкин никак не отреагировал на приведенные Ширяевой доводы. Откинувшись в кресле, он сложил руки на груди и неотрывно смотрел на судью.

– Теперь я хочу напомнить, кто ты есть на самом деле, вернее, кем себя выставляешь напоказ. У тебя два пути – либо на кладбище, либо с головой уйти в легальный бизнес. Если тебя не шлепнут свои, уберут спецы из секретных подразделений, исполняющие карательные функции. Почему? Потому что ты до сих пор не определился, сочетаешь беспредел с честным бизнесом. Теперь так не делают. Беспредельщиков давили и будут давить – не мне тебе это объяснять. Может, я ошибусь на год-два, но тебя уберут, и эта идея будет зреть по мере упоминания твоего имени в делах, граничащих с беспределом. Вот и я внесла свою лепту. И пока ты мечешься из стороны в сторону, досье на тебя будет день ото дня пухнуть, пока, наконец, не лопнут тесемки. И вот тогда тебе выпишут талончик на прием к прозектору. Это тебе мой заочный приговор.

– А если я передам эту кассету в прокуратуру? – Курлычкин кивнул на видеомагнитофон. – Что тогда?

– Да ничего особенного. Начнешь преждевременное строительство фамильного склепа. А в ГУБОПе начнет вызревать то, о чем я только что сказала. В конце концов они докопаются до истинных причин, у них будут объяснения – не показания – живого человека, то бишь меня. Как ни странно, но такой сильный фактор, как похищение, а затем и убийство, совершенное народным судьей, пойдет на пользу мне, а не тебе. Подумай над этим. Для тебя выгоднее выбросить вонючий мусор в контейнер, нежели доводить дело до крайностей.

Ширяева не дала высказаться Курлычкину, выставив ладонь:

– Я могу дать объяснения на любой вопрос, но не забывай про время: будильник тикает. И еще: я облегчу тебе задачу. Вижу, что твое гнилое положение не дает тебе права спросить, каким образом я собираюсь осуществить данные мною обязательства. Также ты еще не веришь, что вскоре отдашь соответствующее распоряжение относительно двух, будем говорить, единиц твоей бригады. Ничего, это временно. А пока отвечаю и постараюсь не смотреть на твою смущенную рожу. Кстати, тебе не кажется, что мы в некоторой степени симпатизируем друг другу? Если так дело пойдет и дальше...

– Ближе к делу, – перебил ее Курлычкин.

– Ладно, – кивнула Валентина. – Ты убираешь своих людей – уверена, лишних людей, которыми ты не дорожишь и которые в дальнейшем принесут тебе одни неприятности, – так вот, я нахожу их в контейнере и тотчас отдаю приказ своему человеку освободить Максима.

Прежде чем задать очередной вопрос, который действительно казался глупым, равно как и весь разговор в целом, Курлычкин усмехнулся:

– Как он узнает об этом?

– Я позвоню ему. Могу воспользоваться твоим сотовым.

– А ты?

– Господи, – Валентина всплеснула руками, – какая забота! Клянусь, я не заслужила такого попечительства. Неужели ты считаешь меня дурой набитой? Как раз этот момент проработан мною очень тщательно. Я исчезну до того, как меня положат в тот же мусорный бак. И помни – именно сейчас я спасаю тебя, а ты можешь помочь своему сыну. Это будет самая удачная сделка в твоей жизни. Пока я не добралась до тебя, ты сумеешь исправить положение и прослывешь честным реформатором преступного сообщества, окончательно легализовав его. Сыграй свою партию.

– Неужели ты такая самоуверенная?

– Время, – напомнила Ширяева. – Боюсь, мой человек не успеет к звонку.

– Неужели тебе не страшно? Ты только представь, что сделают с тобой через несколько минут.

Валентина прикурила сигарету и заложила ногу за ногу, поправив подол платья.

– Кстати, я заметила, что ты уже становишься на путь исправления: никакой фени, разговариваешь нормально. Сколько тебе? Сорок три?

Курлычкин набрал номер.

– Костя, зайди... А где ты? Давай быстрее.

– Кто это Костя? – спросила Валентина. – Заведующий похоронным бюро?

– Сейчас узнаешь.

50

С тех пор как уехала из деревни бабка Нина, Иван Аникеев ни разу не наведывался в ее дом, только проходил мимо, бросая взгляды на массивные ворота.

Хозяйка продала дом, но от собаки и кота новый жилец отказался, объясняя это тем, что постоянно жить в доме не намерен. Бабка Нина пошла к Ивану, сговорились за бутылку, и Аникеев привел пса к себе во двор. Хуже было с котом, которого Иван не выпускал из дома два дня, чтобы тот привык к новому хозяину.

Но потом кот все равно ушел и долго не появлялся. Иван, повздыхав, решил осмотреть законную территорию котяры, животину было жаль.

Он не очень любил городских, которые покупали дома, забрасывали хозяйство и устраивали шумные застолья. Человека, который приобрел дом у бабки Нины, Иван видел два раза – тот приезжал на красной легковушке, один раз с бабой – наверное, с женой. Ее Аникеев видел в огороде: одетая в трико и майку, она, вместо того чтобы собрать жука и прополоть грядки, без дела слонялась по участку. Праздных людей Иван не любил.

– Васька, Васька! – Аникеев еще загодя начал звать кота, чтобы новые хозяева услышали голос. Иван не знал, дома кто или нет, вроде вчера приезжала машина красного цвета, но вот уехала ли...

Он подошел к высокому забору – кота нигде не было видно.

– Хозяева! – На всякий случай постучал в калитку, которая была закрыта на замок. – Есть кто дома аль нет?

Прислушался...

Тишина. Никто не откликается.

– Васька, Васька!

На миг Ивану показалось, что ему ответили. Будто издалека: голос глухой, еле различимый.

"На огороде, что ли?" – подумал он и тут же отверг предположение: тут от озера порой услышишь голоса рыбаков, не то что с грядок.

И решил зайти с задов через калитку. Обходя дом, оглянулся на дорогу – не появится ли знакомая машина – и через бурьян заброшенного участка направился в обход.

Маргелов нервничал, кусая ногти, и думал, ловя себя на мысли, что сошел с ума – так же, как и Валентина Ширяева. Мысли, сообразно настроению и обстановке, были полушутливыми: "Что я делаю здесь? Что я забыл возле офиса Станислава Сергеевича Курлычкина? Что мне, больше делать нечего, как сидеть в своей машине и караулить сумасшедшую судью, прости господи?"

Жестом, который показался ему болезненно-ненормальным, Василий дотронулся до рукоятки пистолета, покоившегося в заплечной кобуре. Облегчения не принесло бы и похлопывание по стволу гаубицы.

Он скомкал пустую пачку "Примы" и выбросил в окно.

"Не пропустить бы чего-нибудь интересного", – подумал он, направляясь к коммерческому киоску и оглядываясь на машину.

"Крещатик" был забит новенькими автомобилями, тут были и иномарки, и наши "Жигули" с "Волгами". За высоким сетчатым забором изнывали от жары охранники в униформе. Редкие покупатели осматривали машины, возле них сновали бойкие, хорошо одетые молодые люди с мобильниками, расхваливая четырехколесный товар. Совсем недавно, год-два назад, все было гораздо прозаичней, в лучшем случае одежда продавцов не была очень заляпана маслом.

Маргелов купил сигарет и вернулся к своему автомобилю. Закурив, опустился на раскаленный капот. Захотелось снять пиджак и остаться в рубашке с коротким рукавом, предварительно отстегнув кобуру, а пистолет засунуть в карман.

Окаянная жара...

Проклятая Ширяева...

Чертовы собственные мозги...

Василий посмотрел на часы и покачал головой: долго, очень долго находится в кабинете Курлычкина Валентина. В офис она вошла. В этом Маргелов убедился, раньше Ширяевой приехав на Киевскую. Она не видела Василия, не обратила внимания на его "ГАЗ-2410" бежевого цвета, прошла в двадцати шагах от "Волги". Через стеклянные двери салона-магазина Маргелов видел, как она, позвонив из бесплатного телефона-автомата, расположенного непосредственно в здании, направилась к лестнице.

"Что?.. Что я делаю здесь?"


51

Как же Максим ненавидел этот погреб! Его темноту, в которой мыши, безбоязненно шныряющие под ногами, стали обычными безобидными зверьками, как и он, оказавшимися в ловушке.

В этот раз к Максиму впервые применили силу, когда сопровождали в погреб. Помощник Ширяевой, весь исколотый урка, завязал ему рот пыльным шарфом, чтобы не кричал, и вывернул руку. В таком виде его буквально столкнули в яму и пристегнули к лестнице.

Максим взбеленился, обливая обоих похитителей потоком сквернословия, но судья и урка слышали только мычание.

Он утих, когда с него сняли шарф. Прощаясь, судья попросила его вспомнить то, о чем они говорили. Он действительно вспомнил добрые слова судьи, сказанные ею накануне. Он мог бы ответить ей: "Да, я проникся, понимаю, сочувствую, я плачу от жалости к вам, к вашему сыну – но разве обязательно держать меня в погребе? Я-то тут при чем?! Возьмите с меня слово, и я, оставшись в доме один, не пророню и слова, меня никто не услышит". Мог бы, но ничего не сказал, потому что судья видела его насквозь: первое, что сделал бы Максим, оставшись без присмотра, – поднял шум на всю деревню.

Он уже устал доказывать самому себе, что понимает судью, в какой-то степени оправдывает ее. Но в конце концов усталость давала обратный эффект, и он начинал ненавидеть ее, машинально перенося злобу на отца: неужели тот не мог просто прихлопнуть судью, зачем ему понадобился изощренный вариант с соседской девчонкой и этим уродом? Пусть бы себе жил, в поисках матери топал слоновьими ногами по асфальту и ронял на него слезы. Так даже лучше. Отец последнее время часто ходит в церковь, стал набожным, мог бы прикинуть, стоя с зажженной свечкой у иконы, что судья в этом случае будет мучиться на том свете больше, нежели оставаясь живой.

В полной тишине слух его обострился, он слышал малейший шорох, даже иногда угадывал дыхание жаб, которых в погребе было не меньше, чем мышей. Хотя, наверное, дыхание лягушек он слышать не мог, просто часто натыкался на них, порой сбрасывал шершавых тварей, когда они забирались на кроссовки.

Его обострившийся слух вдруг вырвал в липкой тишине голос, который кого-то звал. Рискуя остаться без руки, Максим вскочил на ноги. Первая мысль, заставившая замереть сердце: отец! Нашел-таки!

Он снова замер, расслышав, что кто-то кличет... Ваську. Нет, не отец, но скорее всего местный, из деревни или села – неважно.

Впервые Максиму выпал шанс дать знать о себе, и он закричал так, что заломило уши. Потом рванул из-под себя ящик, ломая ногти, оторвал дощечку и принялся молотить ею по лестнице.

– Сюда! Я здесь! Помогите!

Поговорив по телефону с Сипягиным, Курлычкин молча уставился на Ширяеву.

Она неодобрительно покачала головой.

– Прежде чем совершить последнюю глупость в своей жизни, подумай, что мне терять больше нечего. Ты сотворил со мной такое, что жизнь мне – в тягость. Мне не нужно ни одной лишней минуты – вот над этим подумай, пока дожидаешься Костю. А страдания, которые мне причинят твои изверги, – ничто по сравнению с болью, которой подверглись девочка Света и мой несчастный сын.

– Трогательно... Вот теперь я точно знаю, что ты блефуешь.

– Думай что хочешь.

– Вопрос: тебе не жалко моего сына? Нет, просто человека не жалко?

– А тебе? – Валентина хищно прищурилась. – За что ты убил двух невинных людей? За то, что твой сын надругался над своей жертвой, так что ли? Ничего себе причина! Ты только вдумайся в это! Вникни своими паршивыми мозгами!.. И я, как дура, решила потрепать и тебе, и себе нервы. А нужно было дождаться тебя у входа в салон и пристрелить как бешеного пса. Это моя ошибка, я уподобилась тебе и сейчас об этом жалею.

– Ты действительно совершила ошибку.

– Слушай, – Валентина, качая головой, с некоторым недоумением смотрела на Курлычкина, – я не пойму, как можно с такой скоростью переродиться. Я знаю о тебе достаточно много: пятнадцать лет оттрубил на заводе в хорошем коллективе, пил, но работал неплохо. Ты по жизни – мужик, кто же двинул тебя по голове так, что ты все забыл? А может, прав тот, кто сказал, что нет страшнее выкрестов – в любом их проявлении или форме. Ты что, отыгрываешься? Где причина, которая перевернула твои мозги?

– Я не собираюсь исповедоваться. Во всяком случае перед тобой.

Станислав Сергеевич никак не мог принять решения. Он вдруг подумал о том, что Ширяева очень умело поставила его в невыгодное положение. Он, разумеется, в короткий срок сумеет выйти через Мигунова на исполнителей. Этих двух недоносков замочат, и судья убедится в этом (контейнер – это, конечно, несерьезно). Затем наступит тот самый ответственный момент, который она, по ее же словам, тщательно проработала. И если она действительно окажется такой умной в стратегическом плане, что ее не смогут остановить десятки "киевлян", то позиция ее станет куда выгоднее: есть трупы, но нет пока "товара" – Максима. Правда, кажущиеся неравными шансы уравнивал сам Курлычкин, главный в игре Ширяевой. Он – ее цель, стало быть, Максиму вряд ли что угрожает.

Да, чтобы исключить малейший риск или хотя бы свести его до минимума – пусть даже вопреки принципам, чувствуя легкое умопомешательство, – следовало принять предложение Ширяевой. Наперекор всему – собственной строптивости, личной логике, которая утратила былую крепость, своим непоколебимым воззрениям...

К тому же Ширяева права: эти два ублюдка действительно могут принести много неприятностей, их и вправду пора убирать – днем раньше, днем позже, какая разница. Не будет этих отморозков, и бояться нечего.

А как же тот человек, которого Мигунов называет Юристом? И до него дойдет очередь. Неважно, кто он, на самом деле юрист или просто носит это прозвище.

Весы: на одной чаше Максим, на другой два человека, которые час от часу становятся опаснее. Максим перевесил их, но незаслуженно оказался внизу, подчиняясь простейшему механизму весов. Вот только ненависть к Ширяевой осталась. Нет, он не упустит судью!


52

Иван оставил калитку открытой и пошел по тропинке вдоль забора. Миновал баню, вплотную примыкающую к забору, закрыл створку колодца, поднял с земли банку и повесил ее на штакетник. Никакого порядка, проворчал он.

– Хозяева! – позвал он на случай, если они вдруг подъехали. – Есть кто?

Он отворил калитку, ведущую с огорода, аккуратно прикрыл ее за собой, закрыв на вертушку. Шурша гравием, устилающим дорожку, Иван еще раз позвал кота, потом двинулся к дому и – застыл на месте. Потому что снова уловил глухой голос, доносившийся словно из-под земли.

Ивану стало не по себе. Он оглянулся на сарай: теперь оттуда доносились странные звуки, будто по металлу били деревяшкой. И снова голос, теперь Иван различил отчетливое: "Эй! Сюда! Помогите!"

Вот черт... Что же тут творится?

Аникеев на всякий случай вооружился увесистым дрыном, подпирающим дверь в сарай, и резко распахнул ее. Он не стал оглядывать сумрачное помещение, куда солнечный свет проникал лишь через прорехи в крыше, – Иван уставился на березовую подпорку, фиксирующую крышку погреба, поверх которой было навалено барахло. Голос раздавался из погреба. "А ну как я открою, а там..."

Ивану вспомнился случай, который ему рассказали зятья. Один мужик пошел искать козу, которая часто уходила пощипать травку на деревенское кладбище. Стемнело. Коза провалилась в свежевырытую могилу. Чтобы вытащить ее, нужно было спуститься и толкать глупое животное снизу. Потом уж выбираться самому. Хозяин козы и спустился. А тут мимо, сокращая путь, шел пьяный односельчанин; остановился, прислушиваясь, и спросил: "Кто там?" Голос ответившего он узнал и предложил помощь: "Давай, я тебя вытащу". А мужик, не предупредив, подхватил козу и стал выталкивать ее наверх. Сердобольный помощник в свете луны увидел мохнатую рожу с рогами, вылезающую из могилы, и вмиг протрезвел. Бежал так, что черномазым рекордсменам и не снилось.

– Эй, помогите!..

"Господи..." – Иван перекрестился, убрал подпорку, сбросил пыльное барахло. Под крышкой оказались мешки, набитые соломой. Он вынимал их по одному, а голос становился все отчетливей.

Он вынул последний мешок, ухватился за нижнюю дверку – снизу, помогая Ивану, кто-то толкал ее.

И вот наконец в полумгле погреба он увидел бледное лицо человека, взывавшего о помощи. В руке он держал дощечку.

Парень дышал тяжело, прерывисто, ноздри его трепетали. Положение его тела было неестественным, будто что-то или кто-то держал его за руку, не давая распрямиться.

– Давай! – Иван распластался над погребом, протягивая руку.

В ответ на предложение парень покачал головой, чуть сдвигаясь в сторону. Ошарашенный Иван увидел наручники, которыми паренек был прикован к лестнице.

Сосед покачал головой: вместе с лестницей парня не вытащишь, она крепко прихвачена к творилу. Несмотря на отчаянные протесты Максима, он кинулся в соседний сарай, где хранился инструмент покойного хозяина. Тяжелый молоток отыскался легко, зубило будто запропастилось, наконец нашел и его, поспешая на помощь.

– Бей в замок, – распорядился Максим, беспокойно поглядывая наверх.

Аникеев кивнул и принялся за работу.

Вскоре клепки подались, искореженные пластины разошлись в стороны, и пленник смог освободить руку. Тронув покрасневшее запястье, Максим первым оказался наверху. Он даже не удосужился подать руку своему спасителю, когда тот, кряхтя, выбирался наружу.

– Что это за село? – задал первый вопрос Максим.

– Марево, – Иван отряхнул с колен прилипший песок и более внимательно осмотрел парня.

– Далеко от города?

– Километров семьдесят.

– От Юрьева?

– Ну да, – изумлению Аникеева не было предела.

– А телефон у кого-нибудь есть в деревне?

– Откуда!

– А транспорт?

– Чего?

– У тебя есть мотоцикл или мотороллер?

Или дождаться судью, зло думал Максим, связать и посадить в погреб? А урода, покрытого татуировками, насмерть забить ногами?

Все слова – вроде бы и добрые, что говорила ему Валентина, – сейчас виделись лживыми, не испытывал он к ней и жалости, наоборот, появилась лютая ненависть – и к судье, и к ее выродку, которого забили кувалдой. Даже к якобы убитой девочке.

Пока в его голове бродили бравурные мысли, мужик, спасший его, что-то говорил.

– Что? – не понял Максим.

– Я говорю, мотороллер есть – "муравей", но бензина нет. А куда ехать-то собрался?

В нетерпении парень махнул рукой.

– Сыщи бензин, мужик, – он положил ему на плечо руку, – ты даже не представляешь, как тебе повезло: завтра ты будешь ездить на новой машине.


53

Сипягин не сумел как следует рассмотреть гостью шефа. Получив приказ, он из приемной связался с Мигуновым.

– Дело срочное, Иван... Не знаю, по-моему, предстоит работа. По твоей части... Я говорю: бросай все и приходи.

Только он положил трубку, как в приемной раздался новый звонок. Костя ответил сам и – тут же переменился в лице. Он велел секретарше переключить звонок на кабинет шефа и первым поспешил обрадовать его. Едва переступив порог, он выпалил:

– Стас! Максим звонит! Бери трубку.

Курлычкин впился глазами в Ширяеву, пытаясь угадать, что произойдет дальше. Он не верил, что звонок от сына не связан с визитом судьи. Этот звонок чудился ему пиком коварства Ширяевой, за ним виделась пока еще не ясная цель судьи. Ее план раскроется, когда он ответит сыну, выслушает его и положит трубку.

Коварство и дерзость судьи не давали думать спокойно, она давила своей логикой, сумела залезть в самые отдаленные уголки души, вынесла на поверхность то, о чем он давно забыл. Завод... цех... скользкие масляные полы... грохочущий станок... водка, поделенная на троих, и радость: ему досталось больше, остальным – меньше...

Сумасшествие снова застучало в висках Курлычкина. Он медлил с ответом, удивляя Сипягина, не отрывал взгляд от резко побледневшего лица судьи, на котором застыла смесь возбуждения и испуга.

Справа от него окно. За толстыми стеклами кипит жизнь: играют дети на школьной площадке, заканчивают ремонт строители. Жирный гимнаст-штукатур в нетерпении – он ждет перерыва, чтобы подойти к любимому снаряду:

"Давай, Илья!"

Что же ты задумала, гадина?

– Алло?

Бледность Ширяевой достигла какого-то критического состояния. Но все же можно было заметить отличие: половина лица, обращенного к окну, еще носила признаки жизни, другая же половина казалась мертвой: грань, на которой балансировала судья.

– Алло, это ты, сын?

Быстрее, торопил он Максима, надо раз и навсегда покончить с этим делом. Он разговаривал с сыном, не сводя глаз с судьи:

– Почему не отвечает сотовый?.. Ах да, я отключил его на время беседы.

Несмотря на ленивую интонацию, в голосе Курлычкина чувствовалось невероятное напряжение, казалось, он сейчас оборвется, как гитарная струна, и нисходящим звуком растворится в пространстве кабинета. В разговоре с сыном Станислав Сергеевич все еще видел подвох со стороны судьи. Перебирая варианты, он даже не подумал о самом простом – что Максим мог освободиться сам.

Сипягин вышел – вероятно, ожидает Мигунова. При салоне-магазине есть автосервис, с тыльной стороны, выходящей на пустырь, стоят три капитальных гаража и современный комплекс мойки, обслуживающий личные автомобили Курлычкина и его приближенных. В одном гараже имеется глубокий погреб, по сути – это подземный бетонированный мешок, по площади не уступающий самому гаражу.

– Да, я знаю, сын...

Подземная бетонированная коробка не пропускает звуков, там можно кричать во все горло, но никто не услышит, даже прижавшись ухом к металлической двери гаража. Мигунов получит приказ – как и где он найдет этих двух ублюдков, Курлычкина не волнует... Права, права Ширяева, давно пора с ними кончать. С Юристом тоже. Не будь его, глядишь, и не случилась бы эта история.

– Повтори, Максим, я не расслышал, что ты сказал...

Увлекся, утонул, погряз в процессе, который Ширяева назвала легализацией бизнеса, занялся совместительством, отбросив непреложную истину: нельзя заниматься честным бизнесом и откровенным беспределом. Вот и перестал контролировать ситуацию...

Но причина уважительная: ненависть к Ширяевой.

– Я плохо слышу тебя, Максим... Откуда ты звонишь?

Курлычкин прекратил самобичевание, от которого терял вес в собственных глазах. Достала его судья! Подумать только: почти час он покорно слушал эту бабу! Он допустил ошибку, согласившись принять ее у себя в кабинете, стоило поручить это дело Косте Сипягину. И остался бы спокоен, не дергался, не выслушивал наставительных и обвинительных речей, а ждал, когда Сипягин окончит разговор с ней в гараже. И мужественно принял бы даже плохие новости.

Чему быть, того не миновать. Она хочет увидеть трупы – увидит, он лично втолкнет ее в гараж, ткнет, как блудливую кошку, носом в кровяную лужу и спросит: "Этого? Этого ты хотела, стерва? Чем ты лучше меня, гнида?" Нет, она никогда не выйдет из гаража... А как же Максим?

Вот сука неряшливая!

– Звонишь с почты?.. Поселок Марево?.. Нет, не знаю...

Он никак не мог ясно расслышать слова сына.

– Что?! Что ты сказал, Максим?!

Минута разговора с сыном затянулась надолго. Курлычкин, избегая взгляда судьи, положил трубку и вызвал Сипягина.

– Костя, – усталым, надломленным голосом спросил он, – ты уже вызвал Мигуна?

Сипягин кивнул.

– Да, с минуты на минуту он будет здесь.

– Вот и хорошо. Для него найдется работа. – Глаза с красными прожилками казались измученными, теперь они не мигая смотрели на судью. – Это как раз тот человек, Валентина Петровна, которого вы хотели видеть. Сожалею, но придется немного подождать.

Действительно, его речь больше соответствовала крупному бизнесмену, нежели лидеру преступной группировки и выкресту... из рабочей семьи.

Валентина не знала, что случилось, как и откуда мог позвонить Максим, но поняла одно: она окончательно проиграла. Поначалу она подумала, что разговор липовый: Курлычкин бросает в молчащую трубку короткие вопросы, а в паузах, хмуря лоб, что-то вспоминает. Но потом... Несомненно, он способен владеть собой, но вот управлять собственным кровообращением никому не под силу, а Валентина видела, как отхлынула с его лица кровь: "Что?! Что ты сказал, Максим?!"

Она мужественно встретила почти безразличный взгляд своего врага, равнодушно подумав о пистолете, оставленном Маргелову.

"Успокойся, успокойся, – уговаривала она себя, – не дай этому ублюдку увидеть, что тебе страшно. Очень страшно... Света, девочка, как же ты страдала..." И только потом перед глазами возник родной образ сына.

Судья подумала и про Грачевского. Володя не знает, что Валентина пошла к Курлычкину, что пленнику удалось сбежать. Курлычкин не дурак, давно догадался, что она действует не одна, к тому же, судя по всему, Максим скоро будет здесь, в объятиях своего папаши, и вот тогда за Грачом устроят настоящую охоту, поджидая его в Мареве.

Валентина безбоязненно вошла утром в свою квартиру: это единственное место в городе, где ее вряд ли бы искали. Прежде чем закрыться, она сказала Грачу, что хочет побыть одна, и добавила, что ему следует остаться в городе, а она уедет в Марево.

– Я приготовлю кое-что из белья, захватишь с собой, ладно?

Грачевский кивнул.

Валентина подошла к столу.

– Оставлю вещи здесь, сегодня вечером и заберешь. А в Марево приедешь завтра утром. Через десять минут я ухожу, прощаться не будем.

Сосед оставил ее одну, а Валентина села за стол и написала ему записку, в которой не упомянула ни одного имени, и выложила на стол все оставшиеся у нее деньги.

"Я благодарна тебе за твою помощь. Извини, что не сказала тебе всей правды в глаза. Если я не вернусь – отпусти Максима и сразу уезжай из города. Прошу тебя – ничего не предпринимай, живи тихо и мирно, любой самый продуманный шаг будет стоить тебе жизни. Скажу еще одно: я устала. Смертельно устала".


54

Курлычкин продержал Валентину в своем кабинете до тех пор, пока не приехал Максим. Прежде чем обнять отца, парень резко шагнул к женщине и сильно ударил ее, метя в лицо. Но Валентина сумела отвернуть голову, и удар пришелся по затылку. Некоторое время перед глазами плыли расплывчатые пятна, голос бежавшего пленника был приглушен, женщина смогла различить только короткие фразы:

– ... издевались надо мной... пристегивали к трубе... били через подушку по почкам... только на пять-десять минут выводили из погреба, остальное время я проводил в темноте... есть только раз в сутки... вместо туалета яма в погребе, которую вырыл одной рукой... сегодня обещали убить меня...

У Валентины не повернулся язык остановить парня. Да, яблоко от яблони... Прав был Маргелов, у отца с сыном одна кровь.

Максим хотел еще раз ударить ее, но Станислав Сергеевич остановил его.

– Не надо! – Он обнял Максима. – Ты уже взрослый, сын, я хочу уберечь тебя от необдуманных поступков. Посмотри на эту женщину – она сошла с ума, предъявила мне обвинения в убийстве своего сына и какой-то девочки. И она пришла ко мне! Это ли не сумасшествие! Надеюсь, ты не поверил в то, что она тебе наговорила?

– Она действительно ненормальная.

– Костя, – позвал Курлычкин, – проводи госпожу Ширяеву на выход. И чтоб ноги ее здесь больше не было!

Валентина скривилась, посылая последний взгляд на Максима: мальчик действительно поверил в этот бред.

Повинуясь немому распоряжению Сипягина, она встала.

Свою "Волгу" Василий поставил достаточно грамотно, он мог видеть салон-магазин целиком, через высокие стекла просматривалась часть просторного холла и первый пролет лестничного марша, ведущего на второй этаж, справа открывался обзор на проезжую часть, слева взгляд упирался в сетчатый забор автостоянки.

Маргелов невольно покосился на здание школы. Сейчас там никого не было. А недавно...

Следователь покачал головой, в очередной раз осуждая Валентину.

Он пробовал поставить себя на ее место, но в голову шли только рациональные поступки и ничего неразумного. Он мыслил трезво, мозг не был воспален болью, в какой-то степени навязчивой идеей. Чтобы действительно оказаться на месте Валентины, необходимо было пережить то, что выпало на ее долю.

Если разговор Ширяевой с Курлычкиным окончится не в ее пользу, в чем Маргелов почти не сомневался, то ее могут вывести через автосервис, примыкающий к магазину, и он этого, конечно же, не увидит. В голове он держал информацию (так до конца и не проверенную) о том, что один из трех гаражей возле автомойки приспособлен под камеру пыток. Это, конечно, сильно сказано, но как знать...

Последнее время "киевляне" вели себя достаточно тихо, если и обработали какого-нибудь несговорчивого бизнесмена, то правоохранительным органам ничего об этом известно не было. Но полгода назад в милицию обратился коммерсант. Он не мог точно определить, где его содержали двое суток, но зато красиво изложил ситуацию, при которой его "взяли". Нет, он не отказывался платить и иметь "крышу", но твердо настаивал, чтобы проценты с него брали после того, как он честно заплатит все налоги. За двое суток он многое понял, хотя на стенах подвального помещения агитационных плакатов не было.

Маргелов отвлекся от мыслей, связанных с гаражом, его внимание привлекла четвертая модель "Жигулей", остановившаяся в десятке метров от его "Волги"... Нет, ошибиться он не мог: парень, выскочивший из машины, был не кто иной, как Максим Курлычкин.

В голове тут же, оперативно, возникло множество версий: сломали Валентину, и она рассказала, где находится Максим? Или, может быть, сам освободился? Тогда Валентине хана.

Младший Курлычкин тем временем быстрым шагом направился к застекленным дверям салона-магазина. Вот он победно, как показалось следователю, задержал взгляд на окнах кабинета отца.

Следователь не стал мешкать, двинулся следом. Он прошел холл, но у лестницы его остановили.

Маргелов раскрыл удостоверение. Охранник внимательно изучил его.

– Я созвонюсь со Станиславом Сергеевичем, – пообещал он, вытаскивая мобильный телефон.

– Плохо со зрением? – спросил Маргелов, сощурившись. – Я из прокуратуры.

– Шефа может не оказаться на месте, и вы зря проделаете...

Страж старался выглядеть лениво-предупредительным и мягким, Маргелову ничего другого не оставалось, как ответить в строгой, даже грубой форме:

– Слушай, придурок, я без особой надобности и стука вхожу в федеральные министерства и ведомства. А в ваш дерьмовый салон забрел по нужде. Уйди с дороги, иначе тобой займутся опера. Они приедут быстрее, чем ты сообразишь, что нажил большие неприятности. Очень большие.

Он отстранил охранника плечом и взбежал по лестнице.

55

Маргелов успел вовремя. Приемная была пуста. Следователь закрыл за собой дверь и без стука смело вошел в кабинет Курлычкина. Валентина была там. Она словно надела на себя маску. Если в прокуратуре он видел на ее щеках лихорадочный румянец, то сейчас лицо женщины выглядело безжизненным, обреченным. Она даже не поняла, что к ней пришло спасение.

Маргелов многое прочел на ее лице, ему показалось, что вместе со слезами, дрожащими в глазах Валентины, он увидел раскаяние.

Он показал удостоверение только тем, кто стоял у двери, – Сипягину и Максиму, выделявшемуся своей бледностью. Старший Курлычкин, поднявшийся из-за стола, мгновенно понял, кто перед ним. Он ждал этого человека, про которого сообщил охранник, связавшись с шефом по телефону.

– Вы уже закончили разговор? – спросил Василий.

Ему никто не ответил. Молчала и Валентина.

Маргелову хотелось остаться с Курлычкиным наедине, объясниться, поговорить начистоту, но он только пристально посмотрел на лидера "киевлян" и покачал головой, вкладывая в этот простой жест определенный смысл: "Не надо. Все закончилось. Посмотри на нее, больнее ей уже не сделаешь".

Казалось, Курлычкин понял его. Он еще немного постоял и опустился в кресло.

– Как ты? – спросил Маргелов, обращаясь к Максиму.

Парень, прежде чем утвердительно кивнуть, посмотрел на отца.

– Вот и отлично, – констатировал следователь, подавая Валентине руку. И уже от двери бросил: – Только без обид, мужики.

Уже давно покинула кабинет бывшая судья, ушел Сипягин, успел надоесть сын, который долдонил про каких-то мужиков: один на "четверке", а другой на каком-то "муравье"; одному положено дать денег, другому уже обещаны "Жигули"...

Нет рядом Ширяевой, и голова удивительным образом освобождалась от диких мыслей, которые судья умудрилась внушить ему, словно была опытным экстрасенсом. И чем дальше...

– Какой еще муравей?! – не вытерпел Курлычкин. Надоедливый голос сына начинал действовать ему на нервы. Господи, как хорошо было, когда он сидел в погребе и давал о себе знать, лишь позируя перед видеокамерой. – Какой муравей, я спрашиваю?

– Мотороллер.

– И что?..

Максим обиженно пожал плечами и промолчал. Нет, не на такой прием он рассчитывал. Хотя начало было довольно теплым.

– Подай водку из холодильника, – потребовал Станислав Сергеевич, недовольный, что оборвались его размышления.

Конечно же, он думал о судье, не мог о ней не думать. И об исполнителях, чей срок службы, по-видимому, еще не вышел. Но и гарантий им никаких не выдавали. Спросить бы об этом Гену Черного... Интересно, как он себя чувствовал, когда его заливали горячим цементом?

Максим мысленно желал отцу подавиться, наблюдая, как тот медленно, запрокидывая голову, тянет водку. Маленькое приключение, которое он запомнит на всю жизнь, закончилось. Он недолго пробыл в героях, сейчас даже пожалел о своей несдержанности. Он не хотел бить Валентину Ширяеву, просто подумал, что так нужно. Так положено: не от него ли несет потом, сыростью погреба, а вот и следы от наручников... Просто обязан был ударить ее.

Раскаяние...

Только кому оно нужно?

Пусто на душе, одиноко. Стоило тогда торопить водителя, понукать его, как скаковую лошадь, обещать денег и душить в себе желание поведать о своих злоключениях постороннему человеку? Наверное, нет. Но это было и останется. Как некоторое время будет давать знать о себе розовый след на запястье.

Когда он вбежал в кабинет и ударил Ширяеву, то не подумал, что ее присутствие является доказательством того, что она говорила правду. Все было: и зверски замученная девочка, и умерший в муках больной сын судьи.

Максим заблудился в противоречиях, отчетливо понимая, что совсем не знает ни себя, ни жизни. Хотя несколько дней назад считал себя самостоятельным, достаточно повидавшим на своем веку человеком. Оказывается, нет. Тогда где и у кого искать поддержки? Кто даст правильный ответ – который нужен ему, а не тот, который выгоден другому?

Другому...

Другой – это отец.

Нет, это несправедливо по отношению к отцу.

Бесполезно мучить мозги и болезненно ковыряться в душе – да что он знает о ней? Только то, что она иногда болит?

Собираясь уходить, Максим спросил:

– Пап, это правда?

Станислав Сергеевич долго смотрел на сына, словно не понял, о чем говорит Максим.

"Извини, детка, сейчас я немного занят".

Нет, это из другой оперы, из той, что при людях, по телефону.

– Пошел вон отсюда!

Казалось, Максим ждал именно этого ответа. Не попрощавшись, он вышел.


56

Маргелов отвез Валентину домой. Всю дорогу они молчали. Так же не говоря ни слова, женщина поблагодарила Василия прикосновением руки.

– Вася, я попрошу тебя еще об одном одолжении. Сделаешь?

– Да, – быстро ответил следователь.

– В Мареве сейчас переполох, наверное. Не съездишь туда соседей успокоить?

– Хорошо.

Подойдя к двери своей квартиры, Валентина равнодушно подумала о своей сумочке, забытой в кабинете Курлычкина. Ну и черт с ней, что бы там ни находилось: косметичка, зеркало, расческа, сигареты, ключи от квартиры, документы... Нет, документы она благоразумно оставила дома.

Она позвонила в квартиру Грачевского. Он открыл быстро, словно стоял за дверью и поджидал соседку. Бросив взгляд на следователя, Грач поздоровался.

– Здравствуй, Володь, – через силу улыбнулась Ширяева. – Дай ключ от квартиры.

Маргелов задержался у Валентины минут на десять, за это время успел заварить чай. Ширяева положила перед ним оставшиеся деньги.

– У меня к тебе просьба, Василь: сохрани, пожалуйста.

Следователь нерешительно принял пачки купюр.

– Вообще-то без проблем... Себе на жизнь-то хоть оставила?

– На жизнь... – женщина провела ладонью по лицу. – Вася, ты еще помнишь наш уговор? Если что, позаботься о моем соседе – ты только что его видел. Это он мне помогал. – Дождавшись утвердительного ответа, она поторопила следователя: – Езжай, Вася.

– Может, мне откомандировать к тебе пару оперативников?

– Да нет, друг мой Маргелов, все уже кончилось. У нас был уговор до первого трупа, не забыл? А теперь посмотри на меня.

Следователь вынужден был согласиться.

Только за Маргеловым закрылась дверь, на пороге вырос Грачевский.

– Ты где была?

Валентина снова нашла в себе силы улыбнуться.

– На свидании.

– Я, наверное, беспокоюсь за тебя.

– Хорошо, хорошо... Зайди через часок, Володя, ладно? Мне нужно привести себя в порядок. Да, и не в службу, а в дружбу: сгоняй за бутылочкой.

Первым делом она сожгла записку, оставленную Грачевскому. Долго смотрела на последние строчки. "Я устала. Я смертельно устала". Это было еще до встречи с Курлычкиным. А сейчас в ней что-то совсем надломилось... Прикурив сигарету, посмотрела на часы и подошла к окну. Приблизительно в это время с работы возвращался Николай Михайлов. И она увидела его: ссутулившись больше обычного, он шагал к дому. В руках мятый полиэтиленовый пакет, из которого торчали перья зеленого лука. От толпы подростков отделился парень лет шестнадцати и пошел навстречу: старший сын Михайлова. Еще один мальчик присоединился к отцу, потом девочка – заглянула в пакет.

Ничего Валентина не смогла сделать, столько усилий пошло насмарку! Усталая, выжатая утомительным и неравным поединком с Курлычкиным, она невольно пересматривала свои позиции. Сейчас все казалось грубым, несправедливым, грязным. Пожалуй, она переоценила свои силы. До конца дней своих ей не отмыться.

Что же делать, жить так, словно ничего не случилось? Кто подскажет? Может быть, Коля Михайлов? Остановить его на площадке и, не жалея себя и его, в упор спросить: "Коля, я совершила глупость – такую же откровенную, как и ты, когда опрокинул гроб с телом моего сына. Скажи мне, пожалуйста, ты остановился или хочешь большего, например, пойти на кладбище и своротить памятник Илье? Нет?.. Спасибо тебе, Коля..."

Она бросила недокуренную сигарету в пепельницу и, не отдавая себе отчета, кинулась на лестничную площадку.

Михайлов остановился, в недоумении глядя на Ширяеву. Женщина молчала, губы ее подрагивали. Часто моргая, Валентина еле слышно сказала:

– Здравствуй.

Он опустил глаза. Его обступили дети. Младшая дочь, глядя на Валентину, жевала зеленый лук, старший переводил беспокойный взгляд с отца на судью.

Подняв голову, Михайлов ответил на приветствие, впервые после того рокового дня:

– Здравствуйте.

И зашагал по лестнице.

Не в силах сдерживать себя, женщина расплакалась.


57

"Представление окончено..." – усмехнулся Курлычкин, проводив Максима взглядом. Он неосознанно воззрился на крайнее окно кабинета, без жалюзи выделяющееся, как бельмо. Потом перевел взгляд на сумочку, оставленную судьей. Тихо вошел Сипягин. Подошел к окну.

– Чего Мигуну-то сказать? – не оборачиваясь, спросил Костя.

– Он пришел?

– Давно уже. Когда следак Ширяеву уводил.

– Он в курсе?

– Конечно.

– Позови.

Когда вошел Мигунов, Курлычкин кивнул на стол:

– Сумка Ширяевой. Надо бы вернуть, – акцентировал он.

Поначалу Мигунов не сообразил, что именно имеет в виду шеф, но ему помогло пояснение на словах:

– Еще сегодня судья должна наложить на себя руки, понял?

В коридоре Мигунов встретил приятеля, который радостно осклабился, увидев в руках Ивана женскую сумку:

– Отличная барсетка! Где достал?

Иван оставил его вопрос без ответа, думая, что все оказалось серьезным настолько, что в дело вмешался следователь прокуратуры. И даже неважно, какое участие он принимал в судьбе Ширяевой – либо из личных симпатий, либо по долгу службы. Главное – он знает.

Как бы то ни было, но у Мигунова были определенные инструкции на этот счет. По сути, он отвечал за исход операции, которую лично подготовил. И не только перед Курлычкиным. Люди, задействованные в убийстве девочки, внушали ему куда больший страх, нежели сам шеф.

Этих людей Мигунов видел только издали, мог бы рассмотреть получше, но в день убийства не рискнул появиться непосредственно возле подъезда судьи, тем более что на этот счет у него были особые инструкции: "Хочешь спать спокойно – держись подальше".

Станислав Сергеевич Курлычкин был совсем далек от наемных убийц, Ивана же отделял от них всего один человек, которого он предпочитал называть Юристом, иногда – посредником. Мигунов видел, что шефа так и подмывает спросить о нем, хотя, возможно, он и ошибался, ведь Курлычкину было не резон сближаться с исполнителями.

Вроде бы все эти перестраховки несерьезны, однако однажды шеф едва не погорел на чем-то подобном. Одно время беспредельничал в Юрьеве Гена Черный, сколотивший бригаду для налетов на чужие территории. Гена практиковал грубый рэкет и, как ни странно, довольно успешно конкурировал с авторитетными бригадами. Однако Черный недолго разбойничал, поставив себя вне закона перед другими авторитетами города. Его труп нашли в бочке, залитой цементным раствором. Чтобы извлечь тело, металлическую бочку разрезали автогеном, над освободившимся цементным цилиндром, отсекая по правилам скульптурного искусства все лишнее, долго трудились двое рабочих. Гена плохо сохранился, те же рабочие погрузили его лопатами в глубокие носилки.

Так вот, когда распалась бригада Черного, Курлычкин лично, в чем и заключалась его главная ошибка, пригрел двух людей Гены и за глаза называл их "неприкасаемыми". Они поучаствовали в трех или четырех убийствах, получая приказы непосредственно от лидера "киевлян". Он был настолько близко к ним, что менты едва не вышли на самого Курлычкина.

Тех двоих пришлось убрать. Но время не стоит на месте, конкуренты дают знать о себе каждую минуту, просто необходимо держать под рукой людей, способных без промедления выполнить задание. Один раз ожегшись, Курлычкин с помощью Мигунова нашел таких людей на стороне. Что успокаивало, между ними стоял посредник – пусть это немного и удорожало процесс в целом.

Кто такой Юрист, Станислав Сергеевич не знал. Да и Мигунов особенно близко с Рожновым знаком не был. Но он предполагал, что в свое время на плечах посредника красовались погоны полковника службы безопасности. Все его действия твердо говорили о профессионализме и ответственности.

По отдельным разговорам с Рожновым Мигунов уяснил для себя, что в подчинении полковника находятся не только те два человека, которых он задействует. Ивану показалось, что в голосе полковника он почувствовал предупреждение.

Сотрудничество их было взаимовыгодным. Отдельные криминальные бригады, подобные группировке Гены Черного, возникали в Юрьеве часто и не всегда стихийно. Они дерзко обирали коммерсантов, которые возмущались: за что они отстегивают за "крышу" тому же Курлычкину? С беспредельщиками трудно бороться цивилизованными методами. Конечно, как и положено в таких случаях, забивались "стрелки". Но они грозили грандиозной пальбой. А к стрельбе и вообще к шуму Станислав Сергеевич последнее время относился отрицательно. Он предпочитал платить за "тихое" устранение неудобств.

Таким образом люди Рожнова разобрались с двумя дерзкими бригадами, убрав их лидеров и заработав при этом неплохие деньги. Третий контракт, также подписанный кровью, обязывал разобраться с Ширяевой, что и было сделано. Четвертый – Женя Саркитов, застреленный возле своего дома.

Рожнов при первой же встрече поставил перед Мигуновым условие: основа их сотрудничества – полное доверие и открытость, читай – честность. Нет необходимости в дальнейшем сотрудничестве – бога ради, никто никого за уши не притягивает. Но коли появились осложнения, будьте добры, мгновенно сообщите о них.

Мигунов позвонил в Москву Рожнову. У него не было привычки лазить по чужим сумкам и карманам, но в этот раз он изменил привычке. Скорее всего машинально открыл сумку и обнаружил там ключи. Наверное, от квартиры, подумал он.

Как всегда, Рожнов оказался на месте. Полковник перебил абонента на полуслове:

– Это не телефонный разговор. Срочно приезжай. – Выслушав что-то насчет срочного поручения, Рожнов уже нетерпеливо приказал: – Я сказал: срочно.

Выругавшись, Мигунов завел двигатель "Митцубиси" и бросил сумку на заднее сиденье.

– Срочно... – недовольно бормотал он, – как будто это я напортачил.

Однако в действительности он не видел ничего, что указывало бы на плохую работу полковника и его людей. На ум пришла неубедительная отговорка: стечение обстоятельств. Но на то и существуют профессионалы, чтобы не возникало подобного стечения.


58

– Рассказывай, – потребовал Рожнов, оставляя дверь кабинета приоткрытой. Ему была видна часть приемной, угол стола секретарши. Хорошо, что Архипова уже ушла. Вот кому не следовало знать о нелегальных операциях Рожнова.

Под острым взглядом полковника Мигунов, еще не остывший от быстрой езды, почувствовал себя неуютно, словно он в чем-то провинился перед Рожновым.

Чем больше новостей узнавал Рожнов, тем больше хмурился. На его взгляд, Мигунову следовало забить тревогу сразу, как только стало известно о похищении Максима Курлычкина. Полковника от проявления гнева сдерживало лишь то, что глава "киевлян" и иже с ним не сумели распознать, чьих это рук дело. Оперативно-розыскная работа в группировке оказалась ниже посредственного уровня, а разговоров-то было! Если бы Рожнов узнал о похищении вовремя, он, скорее всего, сумел бы разобраться, что к чему. Он отработал бы несколько версий, не стал бы откровенно отмахиваться от варианта с судьей. Женщины вообще народ коварный. Рожнов, завидев на экране телевизора жующего тертую морковь Максима, смекнул бы, кто стоит за похищением, остальное было бы делом техники.

Но теперь ситуация вышла из-под контроля. Во-первых, по словам Мигунова, Ширяева знает больше, нежели выявило следствие. Но это в корне неверно, так как следователь прокуратуры, возглавивший следственную группу по делу Михайлова, лично прибыл за судьей прямо в святая святых "киевлянина". Тут нечего и гадать: даже если судья и следователь не так тесно работают в тандеме, как видится на первый взгляд, то знают одинаково много или мало.

Что нашла судья в ходе расследования, если ей взялся помогать следователь? На кого она вышла? На Мигунова и Тетерина – это точно. На людей Михаила Константиновича? Под вопросом.

На Рожнова следствие могло выйти с двух сторон – через исполнителей или через заказчика, точнее посредника. Мигунов рисковал, принимая предложение Рожнова встретиться. Но до этого времени их отношения складывались вполне нормально, и он просто не подумал о том, что становится самым слабым звеном в цепочке, ведущей к полковнику.

Ширяева может подождать – немного, в своей квартире или в любом другом месте, а Мигунов уже здесь, грех Рожнову отказываться от такого подарка.

Полковник рассуждал, слушая гостя с прежним недовольным видом, иногда он просил Мигунова повторить или пояснить.

– Так, Ваня, растолкуй мне этот момент. Значит, если я правильно понял, Ширяева узнала твой адрес...

– Да, номер машины тоже. Точнее – двух машин, из одной я вел наблюдение за двором Ширяевой.

– Понятно... И еще адрес твоего приятеля, так?

– Так.

– Вполне возможно... Всегда отыщется свидетель во время проведения оперативно-розыскных мероприятий. Я допускаю, что кто-то срисовал тебя, запомнил номер машины, затем достаточно понаблюдал за тобой – день-два, этих наблюдений хватило на то, чтобы впоследствии выявить хотя бы ограниченный или минимальный круг лиц, в котором ты вращаешься. А среди этих лиц... – Рожнов вопросительно приподнял бровь. – Все ясно, да?

Мигунов завозился в кресле.

– Это я понял, Михаил Константинович, но вот судья никак не могла выйти на твоих людей! Ведь я с ними не встречался.

– Ладно, все это, конечно, неприятно – для меня в первую очередь, но дело поправимое. У меня есть человек, который поможет нам. Он лично знаком со следователем Маргеловым, имеет на него компромат. Придется подключать к делу и его.

"Грубо? – сам себя спросил Рожнов. – Прямолинейно, не оригинально, заезжено? Но иного выхода нет, только бы Мигунов ничего не заподозрил".

– Придется тебе потрудиться, Иван. Сегодня.

– Да? – Голос собеседника прозвучал обеспокоенно. – Что я должен сделать?

– Отвезти человека, о котором я говорил, в Юрьев и привезти обратно в Москву. Его беседа с Маргеловым не займет и получаса. Если у тебя нет времени, назад его сможет доставить любой из вашей бригады. На худой конец подойдет и такси.

Полковник улыбнулся, улыбка вышла натянутой. Как бы не переборщить. Но работать приходилось экспромтом.

В принципе, ликвидация Мигунова в планы Рожнова входила – но только на более позднем этапе. Это была прекрасная идея: сначала немного подработать за счет Курлычкина, а потом официально убрать его вместе с ближайшим окружением. Упреков совести за "левую" подработку Рожнов не ощущал: однажды он уже оставался у разбитого корыта. Он честно работал и, когда его "ушли" из органов, остался практически без средств к существованию. Вот и сейчас он решил финансово подстраховаться. А "левые" заказы – лучше, чем воровство из казны департамента.

Последний отсчет времени для Мигунова начнется, как только он откроет дверь своей машины со стороны пассажира, чтобы доставить того в Юрьев. А до этого... можно предложить кофе, снять напряжение, от которого начинало ломить виски. Можно подарить Мигуну час. Или чуть побольше.

Сначала Рожнов хотел вызвать в Москву из Юрьева в качестве ликвидатора Тимофея Костерина. Но с Тимофеем случилась заминка: Иван мог опознать в нем человека, который был задействован в акции, направленной против судьи. Если он, несмотря на личное предупреждение Рожнова, все же проследил исполнителей.

Стало быть, Тимофей отпадал, равно как и его приятель.

Но Рожнову, можно сказать, повезло – в этот день в Москве находились Яцкевич и Оганесян. Вскоре предстояла работа в столице, а именно в гостинице "Олимпия", и полковник вызвал их познакомиться с "ареной" предстоящих действий. Сейчас, получив по мобильному телефону команду, они спешили к офису. Но если бы даже они находились рядом, в приемной, Рожнов не стал бы торопиться, а провел в компании Мигунова минут сорок, ведь человеку, которого Иван якобы должен доставить в Юрьев, нужно собраться, прихватить с собой компру, доехать наконец.

Мимоходом Рожнов подумал, что Костерина в любом случае нельзя привлекать к этому заданию, ему предстоит аналогичная работа с прежним клиентом, – стало быть, вставал извечный денежный вопрос.

Яцкевичу, а значит, и всей команде, к примеру, придется заплатить из собственного кармана – это часть тех денег, которые Мигунов заплатил сегодня, "заказав" Ширяеву. Для Андрея ликвидация Мигунова – задание управления. А вот Тимофей отработает бесплатно, исправляя оплошность. Рожнов не собирался единолично покрывать расходы из-за некачественной работы компаньонов. Он уже прикинул, на сколько "бабок" "посадить" Костерина.


59

– Представлять вас друг другу не имеет смысла, – начал Рожнов, как только Яцкевич появился в кабинете. Полковник за пять минут, которые Мигунов провел в одиночестве, отдал подчиненным четкие распоряжения, заодно вручил Андрею газовый пистолет "вальтер-компакт" со стволом под патрон "макарова". Ствол был изготовлен несколько длиннее обычного, чтобы на него можно было навернуть глушитель. Он и был на пистолете, с первого взгляда опытный Яцкевич определил в нем обычный фирменный, многокамерный глушитель расширительного типа.

Андрей, едва взглянув на то, что ему предложил начальник, скривился:

– А что, пневматические газобаллонные пистолеты в магазине кончились?

– Когда будет нужно, – строго выговорил Рожнов, – получишь "воздушку". Если сочту нужным, будешь пользоваться водяным пистолетом.

– Простите, Михаил Константинович, а он будет заряжаться обычной водой из-под крана или морской?

– Ну хватит! – осадил Рожнов. У него в сейфе лежало несколько удостоверений. На этот раз, дабы избежать осложнений на постах ГИБДД, где нередко проводился досмотр как транспорта, так и личный, Яцкевич получил "корки" старшего лейтенанта милиции.

– ...Да, нет смысла, – повторился Рожнов. – Этот человек, – Рожнов указал на Яцкевича, – разрешит все проблемы с Маргеловым.

Бросив на Мигунова короткий взгляд, Андрей постучал по наручным часам и не преминул покуражиться, вживаясь в роль.

– Время, Мишель, – нетерпеливо проговорил Яцкевич. – Сколько еще ты будешь жевать сопли?

– Все, все, – Рожнов сверкнул на него глазами.

Мигунов внимательно оглядел незнакомца и встал с места. Он был несколько встревожен, если не сказать больше. И это его состояние усугубилось появлением молодого типа, больше похожего на обычного братка или мента, которых порой не отличишь друг от друга. Но разве не к менту они едут улаживать дела?

Последнее время он чувствовал свою значимость в группировке. Особенно с тех пор, как люди Рожнова расстреляли пару дерзких бригадиров. Дело не в том, что оперативники не напали на след преступников и "киевляне" остались вне подозрений, а в том, что на бригаду работали профи со стороны – не свои, а именно чужие, наемники-профи. Виделось в этом что-то крутое, неординарное. И Курлычкину такой расклад понравился. Он оставался в стороне, заказчиков обычно и не находят, платил деньги за качественную работу не скупясь, щедро, понимая, что в бригаде, как ни готовь, таких профессионалов не вырастишь. А они могли еще не раз пригодиться – впереди не какие-нибудь заурядные разборки, а нечто большее: власть.

Мечтать не вредно. Еще бы, ведь депутатство – реально, только протяни руку. Создать и зарегистрировать общественно-политическое движение – раз плюнуть. А там конкуренты, борьба. А значит, азарт, бурлящая в венах кровь...

Как ни встревожен был Мигунов, четко проанализировать ситуацию не было времени, вот он уже за рулем машины, рядом коротко стриженный пассажир с непроницаемым взглядом.

Рожнов рисковал, оставляя наедине Яцкевича и Мигунова. Ивана он строго предупредил, что человек, которого он повезет на встречу с Маргеловым, не должен знать истинных причин. Для Мигунова это было очевидно, зачем ему и полковнику лишний человек, тут и одного Рожнова хватает с избытком.

Для Яцкевича это было рядовым заданием. Дело, как объяснил Рожнов, спешное, клиент не случайный, но "сырой", лепить нужно немедленно.

Убить человека – дело не хлопотное, другое дело – как. Рожнов не мог в лоб спросить Мигунова: "Ты один приехал или еще кто за тобой увязался?" Последнее вряд ли. Но лучше перестраховаться и, проверяя на всякий случай, нет ли за Иваном "хвоста", на определенном расстоянии за машиной Мигунова следовал Оганесян на "девятке".

Держа еще большую дистанцию, за ними ехал сам Рожнов. Михаилу Константиновичу в любом случае необходимо было съездить в Юрьев, повидать Тимофея Костерина, отдать кое-какие распоряжения Олегу Шустову. Заодно он решил проконтролировать Яцкевича. Прежде чем выехать, полковник созвонился с Олегом и Тимофеем, назначил обоим встречу в разных местах и в разное время. Шустову – возле кинотеатра "Огонек".

60

Они уже выехали за пределы Московской области, благополучно, без остановки миновали несколько постов ГИБДД, со скоростью семьдесят километров в час подъезжали к очередному. Постовой сделал было шаг, чтобы остановить "Митцубиси Галант", но раздумал. Когда проехали знак, снимающий ограничение скорости, машину Мигунова обогнал Оганесян на "девятке" и тут же выключил левый поворотник. Если бы Норик хотя бы в течение десяти-пятнадцати секунд оставил указатель поворота включенным, Яцеку стало бы ясно, что за ними "хвост". А так все чисто.

Андрей решил немного подождать – от поста едва отъехали, но ускорил процесс сам Мигунов. Общее беспокойство, копившееся в нем, приобрело наконец направленность. Его вдруг стало преследовать чувство, что Рожнов вел себя неестественно, и Мигунов только сейчас понял, где тот совершил оплошность. Да, он ошибся, когда появился этот молчаливый парень в зеленой майке. "Представлять вас друг другу не имеет смысла". К чему эта фраза, если Иван исполнял роль обыкновенного водилы? Да, облажался полковник, жаль, что Мигунов только сейчас обратил на это внимание. Теперь этот самоуверенный пассажир внушал ему страх.

Ничего подозрительно не было в обычном маневре девятой модели "Жигулей", легковушка быстро заняла прежний ряд. И тут же, будто на выручку Ивану, на обочине подняла руку девушка, останавливая попутку. Мигунов успел послать в ее адрес слова благодарности.

Но Яцкевич словно предвидел действия водителя и отреагировал моментально, не давая Мигунову включить указатель поворота и придавить педаль тормоза.

– Вперед! – быстрым движением руки он выхватил пистолет и, не меняя положения тела, ткнул горячим глушителем в шею Мигунову. – Не снижай скорости!

Андрей напряженно вглядывался в дорогу, определяя место: километрах в двух впереди, насколько он помнил, был съезд на грунтовку, которая терялась из виду за лесопосадкой.

Мигунов тяжело сглотнул. Но пришел в себя довольно быстро.

Почувствовав его настроение, Яцек предупредил еще раз:

– Осторожно, приятель, не делай резких движений.

– "Осторожно" скажешь своему другу – когда встанешь в коленно-локтевую позу. – Иван качнул головой, ударяя ладонью по рулю. – Ну дурак!.. Попался как последний идиот! – Он рискнул повернуть голову и ожег Яцкевича ненавидящим взглядом. – Я узнал тебя. Это ты со своим приятелем пришил девочку.

Яцек ничего не понял, но что-то у него щелкнуло в голове. Он ответил в том же духе:

– Девочки меня не интересуют. А мой приятель в то время стоял позади меня. Я кричал ему: "Осторожней! Медленнее, малыш!"

– Давай, давай. – Мигунов уже не искал спасительного выхода, у него был единственный, пожалуй, шанс – резко ударить по тормозам, чтобы парня бросило на стекло, а потом схватиться с ним. Или выскочить на встречную полосу, когда навстречу покажется грузовик. Тогда крышка обоим. Ему все равно не жить, его достанут, и Курлычкин не поможет.

Иван еще раз глянул на Яцека.

– Это ты исполосовал девочку теркой, по твоей роже видно... Ну, чего молчишь?! Спроси, кто тебя подготовил к этому. Думаешь, твой Рожнов? Да он насчет меня распорядиться не смог как следует! Ему стоит держать не двух, а десяток киллеров.

– Теркой, говоришь? – еще не веря, проговорил Андрей. В голове уже не щелкало, а непрерывно звенело. – Нет, в тот раз я стоял позади и душил девочку. Скакалкой. Ты этот случай имеешь в виду? У меня таких много, сразу и не вспомнишь. Ну точно, вспомнил, таким образом мы разобрались с судьей.

– Точно, – словно передразнивая, бросил Мигунов. – Я неделю угрохал, следя за "дауном", а ты... теперь вот собрался меня грохнуть.

– Ты что, друг, жалуешься, что ли? – спросил Андрей, а в голове метался всего один вопрос: "Кто? Кто-то … из наших?"

Почти сразу Яцкевич понял: клиент напрямую связан с делом Валентины Ширяевой. И когда тот в открытую заявил об этом, стала понятна срочность сегодняшнего заказа.

Скорее всего активизировавшаяся Ширяева вплотную подошла к исполнителям, которых отделял от заказчика именно этот человек, побелевшими пальцами вцепившийся в руль. А подрядчик – господин полковник, не зря он с первых минут знакомства не очень глянулся Андрею. Но кто же исполнители?

"Так, Бельчонок отпадает, я отпадаю, кто остался? Шустов Олег? Вряд ли, у него самого ребенок есть, девочка. Кто остался?"

Яцкевич сощурился на идущую впереди машину с Оганесяном за рулем. "Вы с приятелем..." Конечно, в одиночку с таким заданием не справиться. И еще: "...стоит держать не двух, а десяток киллеров". Значит, только двое, уже легче. Кому? Идиотский вопрос.

"Стало быть, Норик и... Тимоха. Тимофей – насчет него я поверю, но вот Норик, Нораир, армянин... Да, Бельчонок-то, оказывается, не бредил".

Андрей терял время. Он подумал, что хорошо бы съехать с дороги и разговорить этого парня, выслушать от него столько, сколько позволит ситуация. Но все произошло спонтанно.

Промедли Андрей мгновение, и Мигунов, наконец-то решившись, ударил бы по тормозам. Упреждая его, вернее следуя инстинкту самосохранения, Андрей быстро переместил ствол и выстрелил Ивану в висок. Тут же правой рукой перехватил руль, а левой, продолжая удерживать пистолет, потянул за штанину водителя, отрывая его ногу от педали газа. Постепенно машина сбавила обороты, Андрей выключил зажигание и съехал с дороги. "Галант" ткнулся капотом в придорожные кусты. До Юрьева оставалось около сорока километров.


61

Андрей бежал вдоль шоссе по другой стороне лесопосадки, местами ему была видна автомагистраль и проезжающие по ней машины. Он бежал долго, одобряя действия Оганесяна, который, конечно же, понял, что произошло в машине Мигунова, поэтому не стал останавливаться, а наоборот, отъехал подальше.

Норик, Норик, проклиная хрипевшие от курева легкие, шептал Андрей. Поэтому-то Рожнов послал не тебя, а меня. Этот ублюдок наверняка видел тебя раньше и узнал бы. А что со вторым?.. Второго он или не видел, или плохо разглядел, но сказал уверенно: "Я узнал тебя". На понт брал, понятно. А вдруг второй – Бельчонок? Просто прикидывается, падла, на всякий случай. Хотя нет, Белоногов здоровенная балясина, того ни с кем не спутаешь...

Яцкевич чуть сбавил темп.

Так, кто еще похож на меня? Кто эта падла? Олег? Если побрить ему ноги и надеть шорты – похож. Но я повыше Олега, меня скорее с Сергеем можно спутать. Тимоха... Тимоха – точно. И Норик. Кто же из вас держал, а кто стругал?..

И в мыслях Андрей был привычно груб, просто не замечал этого, но сердце его саднило от жалости к девочке.

Он увидал в просвете сосенок собственную машину с открытым капотом, Оганесяна, склонившегося над мотором. Яцкевич прикинул, что пробежал около полутора километров. Вообще-то многовато.

Значит, вот чем попутно занимается Рожнов, напоследок подумал Андрей.

На этом мысли прочно заклинило, нужно было успокоиться, лучше остаться одному, чтобы в спокойной обстановке проанализировать ситуацию. А подумать есть над чем. Например, ему давно не давала покоя новая иномарка, которая ни с того ни с сего появилась у Костерина. Вроде и работы накануне не было, и до этого Тимоха потратился на двухкомнатную квартиру в центре города. Андрей тогда прикинул, что Тимоха мог подрабатывать на стороне. Но опять же чем – умеет он только хорошо стрелять (похуже, правда, Яцека) и классно драться. Теперь уже почти со стопроцентной гарантией можно было сказать, откуда у Тимофея появились деньги на двухгодовалый внедорожник "GMC".

Андрей твердо был уверен, что Мигунов не врал – не то чтобы тому не резон, просто когда у твоего виска торчит ствол пистолета, а сам ты состоишь из куска нервов, в голову ничего постороннего не влетит.

Завидев приятеля, Оганесян закрыл капот и сел за руль. Рядом плюхнулся Яцек.

– В город! – выдохнул он и потянулся за сигаретой. – Плачу полтинник.

На армянина он старался не смотреть.

Норик мельком оглядел товарища, не заметив следов крови.

– Аккуратно, – одобрил он.

– Угу, – затягиваясь сигаретой, промычал Андрей, – по ветру стоял.

Отшучиваясь, он пытался вспомнить, где был Оганесян в день убийства девочки. Но вспомнить не мог по той простой причине, что не знал, когда произошло преступление. Определился только приблизительно, потому что мог ошибиться на день-другой. Они сидели в открытом кафе: он, Норик и еще две девушки. Тот вечер запомнился Андрею одним происшествием.

Девушки тщетно пытались определить, где и кем работают их новые знакомые. На "новых русских" они не похожи, хотя ребята крепкие. Взять хотя бы черноволосого парня, который представился Нориком. Одет с иголочки, невысокого роста, смуглолицый. На вид ему можно было дать лет тридцать.

Его друг, Андрей, которого Норик иногда называл Яцеком, был выше ростом, шире в плечах. На левом плече парня красовалась искусно сделанная небольшая татуировка хамелеона, вставшего на задние лапы, и группа крови.

Скорее всего эти парни военные. Вернее, похожи на военных. Угостили дорогим напитком, причем все выглядело естественно, без подозрительных взглядов на официанта, с полуулыбкой на губах и открытым взглядом, в котором, правда, угадывалась ленца, словно проделывали они подобное сотни раз. Впрочем, и здесь не было ничего странного, парни они видные. Однако машина, на которой они подъехали к кафе, подкачала – запыленная старенькая "девятка", выкрашенная в такой же древний цвет "мокрого асфальта".

Они сидели за столиком открытого кафе, в основном беседу вел Норик. И чем больше времени они проводили вместе, тем настойчивее, но вполне корректно он переводил разговор в интимное русло. Армянин говорил с еле заметным южным акцентом.

Для подобных случаев все было готово: двухкомнатная квартира, тяжелые плотные шторы, которые даже в солнечный день не пропускают свет, приличный набор армянских коньяков и вин, легкая музыка.

Вскоре обе девушки, забыв об элементарной осторожности, уже шагали в сопровождении парней к запыленным "Жигулям". Внезапно дал о себе знать запищавший пейджер. Норик прочел сообщение и простонал:

– Как же не вовремя...

– Что случилось? – спросил Андрей.

– Родственники приезжают, придется ехать на вокзал. Машину дашь? – спросил он.

Андрей молча полез в карман. Оганесян подумал, что за ключами, и протянул руку, но Яцкевич вложил ему в ладонь мятую купюру и пояснил:

– На такси. До вокзала как раз хватит.

Яцек не поверил тогда приятелю. Скорее всего, Норик получил сообщение от очередной подруги. Встречать родственников – было грубо даже для Андрея. Ему же теперь выпало отвезти девушек поближе к их дому.

Яцкевич любил быструю езду, он напрасно сигналил навороченному джипу, который чинно двигался по крайней левой полосе, не думая перестраиваться. Андрей обошел его, выехав за осевую, и резко затормозил на красный свет светофора. Удара сзади удалось избежать только благодаря безотказным тормозам "Форда". Джип встал как вкопанный, его дверцы тут же распахнулись, выпуская пару крепких ребят. Не сговариваясь, они молча снесли боковые зеркала с "девятки" Яцкевича, пару раз приложились по крыше и через тонированные стекла пытались разглядеть водителя.

Андрей не сразу отозвался на стук, несколько секунд он смотрел на побледневших девушек, затем распахнул дверцу.

Крепыши ожидали чего угодно, только не нападения. Яцкевич с шагом в сторону обратной стороной ладони нанес сильный удар в шею противника и добавил левой ногой под колено. Парень рухнул возле машины. Второго Яцкевич уложил несколькими хорошо отработанными ударами рук. Потом посшибал с "Форда" зеркала и выбил заднее стекло.

Да, тот день Андрей помнил очень хорошо. Ему еще тогда показалось странным, как неестественно быстро Норик покинул компанию. Впрочем, стоп! Если армянин пошел на дело именно в тот день, то его внезапный уход выглядит еще более странным. По идее, он должен был заранее знать о часе, месте и тому подобных мелочах, а тут, выходит, кто-то скинул ему на пейджер сообщение: не забыл, мол, что предстоит работа? Андрей тяжело вздохнул. А почему бы, собственно, и нет? Ведь Рожнов сегодня наглядно продемонстрировал, что может внезапно поставить перед фактом.

– Сумбурно.

– Что? – не понял Оганесян, глянув на Андрея.

– Я говорю: сумбурно все вышло. Обычно так не делают. Вообще мне не понравилось, как будто я парню проветрил мозги за превышение скорости. Ехал человек, ехал, потом решил давануть на тормоз...

– А ты ничего ему не припел? – с подозрением в голосе спросил армянин.

– Мы оба молчали как рыбы. Но он вдруг занервничал, когда ты на обгон пошел. Видно было, что парень ждал неприятностей, шарахнулся от простого маневра. Потом вдруг как заорет: "Это ты?!"

– И что дальше? – Норик снова повернул голову.

– Я говорю: "Манты!" И прекратил разговор. Еще чуть-чуть, и он угробил бы нас обоих. Поэтому я и говорю – сумбур. Не люблю так работать. За каким, спрашивается, хреном писал я однажды о своих качествах? Чтобы в один прекрасный момент мне дали вонючий газовый пистолет, посадили в машину: мол, дернется водила, убей его.

– Тебе надо расслабиться. – Норик по себе знал, что за такими разговорами кроется крайнее возбуждение. Вскоре оно пройдет. Например, на самого Норика в таких случаях обрушивался небывалый аппетит, он глушил водку стаканами и не пьянел, зато притуплялись чувства и проходила дрожь, которая давала знать о себе спустя час или даже два после выполнения работы.

– Надо, – отозвался Андрей, прикуривая очередную сигарету. – Посидим вечерок в кафе, а, Норик?

– Не-е, – Оганесян покачал головой, – сегодня я занят.

– Ладно, попробую Белоногова сосватать. Кстати, ты не знаешь, его братан уехал в загранку?

– Нет еще, точно знаю. Завтра он играет последний матч. Белый приглашал, я говорю, завтра посмотрим, как сложится.

– А меня не пригласил.

– Не бери в голову, еще надоест со своими просьбами, про судью еще не раз вспомнит. Если что – пойдешь на игру?

– Я лучше в тир схожу. Не нравится мне баскетбол – бегают по площадке полтора десятка орясин за большим апельсином, руками машут... В спорте мне нравятся только одиночные поединки.


62

Олег Шустов встретился с полковником Рожновым в половине одиннадцатого вечера возле кинотеатра "Огонек". До ночного сеанса оставалось полтора часа, молодежь оккупировала две трети столиков в открытом кафе возле кинотеатра.

Рожнов глазами отыскал свободный столик и первым шагнул за низкое ограждение. Шустов проследовал за начальством.

В этом кафе не было официантов, все, что имелось в ассортименте, отпускалось непосредственно со стойки. Полковник взял инициативу на себя и вскоре вернулся на место с двумя пол-литровыми стаканами ледяной пепси-колы.

Самолично прибыть в Юрьев Рожнова заставили не только дела, связанные с Валентиной Ширяевой. Для Олега его визит стал полной неожиданностью. Он не спеша потягивал прохладительный напиток, ожидая объяснений.

– Как ты знаешь, через пять-семь дней предстоит работа в Москве, – коротко сообщил полковник.

Шустов кивнул. Пока Яцкевич с Оганесяном знакомились с гостиницей "Олимпия", командир лично занялся оружием. В этой операции было решено задействовать американские штурмовые винтовки "кольт-5,56". Кроме них, в арсенале команды Шустова был облегченный вариант винтовки "М-16" для бесшумной стрельбы – четыре единицы, и еще несколько единиц иностранного производства, включая десантный вариант автомата Калашникова производства Югославии.

– Будете работать автоматами "уивер", – неожиданно сообщил Рожнов, – пистолеты – "зиг про".

– Почему ты решил поменять оружие?

– Если бы я один решал эти вопросы, – вздохнул Рожнов, посылая долгий взгляд на собеседника. – А оружие получишь непосредственно перед операцией, раньше нельзя.

Олег только сейчас заметил, что глаза полковника покраснели, веки заметно набухли. Он показался ему гораздо старше своих сорока шести. Шустов невольно проникся к нему сочувствием, сожалея о недавнем, не очень приятном разговоре с Рожновым. Он даже припомнил его интонацию, когда Михаил с горечью проронил: "Ты стал меня недолюбливать. Это оттого, что я теперь твой начальник?"

Раньше у них были иные отношения, скорее приятельские, когда Рожнов посещал центр специальной подготовки ФСБ. У них было что-то общее, у каждого – по разводу и никаких намеков на очередной брак.

Тогда после разговора с Рожновым Олега охватила тоска по дочке, и он, как в кино, долго стоял под дождем, глядя на освещенные окна своей бывшей квартиры... Не по-осеннему крупный и холодный дождь хлестал его по щекам, ноги коченели в пенной луже, а он все стоял и стоял, не решаясь подняться на этаж, пока в окнах не погас свет.

Он даже не подумал о том, что в доме теперь другой хозяин, которого дочка зовет папой. Он понял это только наутро, когда сжал руками гудевшую с похмелья голову.

И вот сейчас вспомнил все – и осенний дождь, и погасшие окна, и сразу же Михаила Рожнова, который стал его начальником.

Олег встряхнулся, отгоняя прочь тоскливое настроение, от которого стало вдруг совестно. С долей опаски, еще ощущая в душе неустроенность, он посмотрел на собеседника, словно тот мог прочитать его мысли.

– Почему ты решил поменять оружие? – повторил он вопрос.

– Помнишь случай с вымогателями из Питера?

Олег кивнул. Только вымогателями тех подонков можно было назвать с натягом, скорее всего бандой профессиональных убийц. Шустов с командой отработали тогда оружием, тайно вывезенным с места временного хранения довольно крупной криминальной группировки, контролирующей компьютерный бизнес Северной столицы. Таким образом убили двух зайцев: главари банды рэкетиров отошли в мир иной, а на месте убийства оперативники нашли оружие и быстро выяснили, кому оно принадлежит, благо на складе преступной группировки осталось еще несколько стволов из той же партии, плюс отпечатки пальцев, сохранившиеся на задействованном в расстреле бандитов оружии. Полтора десятка питерских рэкетиров оказались за решеткой. Следствие уже закончилось, теперь их ждет суд. Кстати, даже опытные адвокаты не верят ни единому слову подзащитных, которые устали повторять, что их подставили.

Но дело не в этом, а в том, что вначале предполагали подставить одну группировку, а за неделю до операции выбор пал на другую. Вот и сейчас оружие поступит, по словам Рожнова, только непосредственно перед операцией. Полковник ничего не объяснял тогда, промолчит и сейчас.

Тут не до подстав. Подобрать надежное оружие – один из главных моментов операции. Хотя... Перебарывая недовольство, Олег все же вынужден был признать, что "уивер" тоже отличные автоматы, с точным и акцентированным огнем при отменной проникающей способности. Судя по всему, операция будет носить скоротечный, интенсивный характер, огонь придется вести на коротких дистанциях, и характеристики американского автомата вполне подойдут. По идее, их не обязательно пристреливать, просто проверить готовность к работе.

Однако существует масса оружия "уивер", еще неизвестно, что предложит Рожнов. К примеру, "АП-9", у которого отсутствует приклад, стреляет только одиночными выстрелами. Именно эту марку предпочитает Андрей Яцкевич.

Полковник развеял сомнения собеседника, сказав, что в их распоряжении будут автоматы для бесшумной стрельбы, оснащенные оптикой и лазерными целеуказателями.

Немного помолчав, Рожнов продолжил, что, дескать, это не его прихоть, он выполняет приказы, что нельзя упускать этот шанс и так далее, не забыв упомянуть (что прозвучало, на взгляд Олега, не совсем искренне) о тех негодяях, которые вскоре окажутся за решеткой и поэтому дышать станет легче. Олег нехотя принял застарелую сентенцию начальника:

– Ладно, о чистоте воздуха поговорим в другой раз. Сколько нам заплатят сверху?

Рожнов покачал головой: тема о чистоте воздуха незримо присутствовала всегда, но за кровавую работу приходилось расплачиваться наличными.

– Нисколько, – устало ответил он. – Будете работать по тарифу. Наш фонд усох на треть, часть пришлось заплатить агентам за сбор информации. Перестань им платить, и они развяжут языки, а я хочу избежать лишних разговоров в управлении.

– Когда и где мы получим оружие?

– В забронированном мною номере в "Олимпии". – Рожнов вынул из кармана бумажный пакет и передал его Шустову. – Кроме фотографий клиента и прочих бумаг, в пакете есть подробный план отеля, пожарные лестницы, черные ходы и так далее. Яцкевич с Оганесяном уже познакомились с планом. – Полковник неожиданно нахмурился.

– Что-то случилось? – спросил Олег.

Рожнов, отдавая распоряжение на ликвидацию Мигунова, успел расспросить Яцека о деталях знакомства с "Олимпией" и передал командиру группы короткий пересказ Яцкевича.

– В общем, наши друзья зашли в ресторан – доступ туда свободный, на этажи попасть сложнее. Посидели. Норик подал идею – как без проблем попасть в сам отель. Одним словом, снял путану, она повела его к лифту, чтобы подняться в номер. А там менты разговаривают с охранником. Вот они Норика, как лицо кавказской национальности, и задержали. А у него с собой никакого документа не было. Оганесян отстегнул им пару сотен, менты разрешили пройти. Через час он вернулся под ручку с барышней и говорит Андрею: "Теперь иди ты". Одним словом, Норик нарисовался перед охранником и нарядом милиции.

– Это не страшно, – успокоился Шустов. – Хотя, по идее, для ознакомления с гостиницей можно было подготовить пару гостевых карточек.

В голосе Олега полковник уловил справедливый упрек в свой адрес. Однако Михаил Константинович промолчал.

– В холле установлены две цифровые видеокамеры – одна над стойкой регистрации и еще одна в кафе. Но об этом не беспокойся. К тому моменту, когда вы войдете в гостиницу, камеры не будут передавать изображение. Мы окончательно определимся по времени, как только клиент появится в "Олимпии".

– Ты будешь в Москве?

– За любимую команду предпочитаю болеть на расстоянии, у телевизора.

Они еще немного посидели, перебрасываясь отдельными фразами. Понемногу Шустов пришел к выводу, что спешный визит начальника – не только ради рассказа о похождениях двух друзей в гостинице и пережевывания сопутствующих деталей в предстоящей операции. Он терпеливо ждал, когда Михаил заговорит о главном.


63

Ширяева невероятно мучилась, отчаянно сопротивляясь двум крепким мужчинам. Ее голова была стянута полотенцем, она ничего не видела сквозь плотную ткань, которая давила на глаза и впивалась в приоткрытый рот. У нее не было возможности даже закричать. Дышать становилось все труднее, мозг пронизывали электрические импульсы, в конечностях возникли судороги, артериальное давление резко упало.

Однажды подобное случилось с ней, когда воспалилась оболочка, окружающая головной мозг. Врач "Скорой помощи" поставил диагноз: менингит. В ту пору ей было тридцать лет, Илье – восемь. В клинической больнице диагноз врача подтвердился посредством компьютерной томографии. Она смутно помнила камеру, медленно вращающуюся вокруг головы. Тогда ее спасли. Сейчас спасения ждать было неоткуда.

Они убивали ее.

Еще не потеряв сознания, Валентина почувствовала, что оглохла. Она не могла различить ни одного звука, кроме шороха призрачной клейкой массы, вползающей в уши.

Было очень больно. Когда давление в голове достигло критической точки, она неожиданно увидела свет: от лица убрали полотенце. Совсем близко ритмично двигались чьи-то слюнявые губы, чьи-то водянистые глаза внимательно смотрели на нее. На какой-то миг ей показалось, что раньше она видела эти глаза. Когда?

И снова полотенце, которое не давало дышать. Она рухнула в чернеющую пустоту.

Потом сознание вернулось. Но со странным ощущением – вместо привычной работы сердца какие-то слабые, еле различимые толчки. Зато теперь она все слышала отчетливо. Кто-то над самым ухом очень громко прошептал:

– Все, эта шлюха больше двух минут не протянет, давления практически нет... пульс угасающий, слабый... дыхание поверхностное. Что там с лицом... лицо чистое. Шея... нормально. Должны успеть. Давай ее в ванную.

На этом этапе операцией командовал Тимофей Костерин, учившийся когда-то в медицинском училище.

Когда же Валентина оказалась в собственной квартире? Она никак не могла вспомнить этого. Сознание вернулось к ней, когда тихо щелкнул дверной замок. Наверное, так же, как в тот день, когда убийцы ворвались в квартиру вслед за Ильей и расправились с девочкой.

Кто-то крепко держал ее поперек груди, она хотела вырваться, но лишь слабо пошевелила пальцами. Странное ощущение – чувствовать свои силы и не в состоянии воспользоваться ими, как во сне, когда разум принадлежит тебе, а тело – нет.

И сейчас с ней происходило то же самое, только наяву.

Она в своей квартире. Рядом, за стеной, Грачевский. Грач. Володя. Он совсем близко. Но нет сил даже прошептать его имя.

Она вдруг вспомнила, как оказалась в своей квартире. Угасающее сознание подсказало ей, что ее привез Василий Маргелов. А до этого... да, она разговаривала с Курлычкиным, пришел Максим... Он сумел освободиться... Ударил ее по лицу... Она забыла сумку с ключами... Так вот как убийцы вошли. А ей ключи дал Володя... Они выпили, она – совсем немного.

И еще одно воспоминание: она, покачиваясь, идет к двери, смотрит в глазок, снимает цепочку... Сама впустила убийц?

Грач...

Он что-то должен сделать... Что?.. Да, он должен прийти в ее квартиру, чтобы забрать кое-что из ее вещей. Был уже или нет?

"Володенька... на помощь... я здесь..."

Вспомнить, что она сожгла записку, оставленную Грачевскому, у нее не хватило сил.

Ее губы раскрылись несколько раз и сомкнулись. Они казались чужими, холодными, словно в них вкололи обезболивающее.

Грач проснулся среди ночи и долго не мог заснуть. Встал, попил воды, закурил, стряхивая пепел в раковину. Широко зевая время от времени и вытирая полусогнутым пальцем проступавшие в уголках глаз слезы, рассеянно думал, от чего он проснулся. Какой-то шум заставил его открыть глаза, что-то похожее на щелчок, донесшийся то ли с улицы, то ли из подъезда.

Он затушил окурок и вернулся в кровать. Снова надрывно зевнул, разбудив мать. Она что-то проворчала, заворочавшись, и затихла.

В последнее время старуха места себе не находит, переживает, думает, что ее сын снова начал воровать.

Несколько дней назад он пришел домой в новой одежде – чистый такой, постриженный, мать ахнула, опустилась на стул и запричитала: "Вовка... Что ж ты, сынок, делаешь-то, а?" Он ей "версию" о калымной работе: подрядился, мол, цистерны из-под мазута выпаривать, деньги хорошие, рассчитывают каждый день, одежду вот кое-какую купил, что ж ему, всю жизнь, что ли, возле матери сидеть? Она даже не дослушала. "Вовка, пожалей мать, Христа ради! Ведь если поймают, посадят надолго. Кто меня тогда похоронит?"

Ночью мать тайком обшарила его карманы и унесла содержимое на кухню. Включила свет и схватилась за сердце при виде золотой цепочки, денег, каких-то документов. Едва нашла в себе силы взглянуть на них, думала – чужие, ограбил кого-то. А документы оказались на его имя: справка на машину, водительские права. Она посмотрела, сколько стоит машина, и полезла за валерьянкой.

Ночью не стала будить его, а наутро спросила: "Ты у кого деньги-то своровал, а, Вовка? А цепочку? Ведь убьют дурака!" Он махнул на нее рукой и ушел. Думала, с концами, больше не придет. А потом все эти дни только и делала, что ждала милицию.

Грач не мог уснуть, лежал с открытыми глазами. Вообще-то он сегодня порадовался за Валентину. Хотя она толком ничего не объяснила, сказав только, что отпустила пленника, а следователь прокуратуры помог замять это дело. "Так что ты можешь за себя не беспокоиться". Глупая, да он не за себя беспокоится! И как ей объяснить это? Он, конечно, человек прямой, но что-то останавливало его, даже губы противились выговорить, что Валентина ему нравится. Удерживала мысль, что он – бывший зек, в настоящее время – "синяк". Но ведь в том, что он поднялся, – заслуга Ширяевой.

Если ничего не получится, он спокойно примет ту жизнь, которую оставил пару недель назад, – без сожаления. Но будут бередить душу мысли о Валентине.

Его так и подмывало пойти к ней прямо сейчас, ночью, разбудить, как однажды он сделал, напросившись в помощники, и сказать: "Валя..." Нет, начать нужно так: "Петровна... кстати, можно пройти?.. Петровна, я не разбудил тебя?.. Так вот, Валя... Одним словом... ты правильно сделала, что бросила этого гада ко всем чертям. Серьезно. Да, только за этим... Спокойной ночи".

Ладно, завтра с утра с ней поговорю, решил Владимир. Обязательно.

Валентина приоткрыла тяжелые веки, ощутила крепкую хватку на груди и ногах и покачивающие движения собственного тела.

– Не дави так сильно, синяки оставишь.

Кто-то ответил:

– Я только придерживаю.

И снова первый голос:

– Вот тут есть шнур от занавески.

– Выдержит?

– Должен. Черт! – Басовитый голос негромко выругался. Что-то упало с полочки, прокатилось по ванной, слабым эхом отдалось в ушах.

– Осторожно! – недовольно предупредил другой.

Над ее головой начала происходить какая-то возня.

– Все, готово. Так, по моей команде. Раз, два – взяли.

Валентина почувствовала, что ее приподняли.

– Чуть на меня... – командовал Костерин.

– Так?

– Да. Держи ее, я отпускаю одну руку... Еще чуть вниз. Тихо-тихо, осторожно опускай... Стоп! Ставь ее ногами на край ванны... Все, чу-уть приподними. Сейчас петлю накину... Видишь, она смотрит – отлично, мы успели. Так, перехватываемся. Я беру ее под колени и приподнимаю, ты придерживай за спину, чтобы не завалилась... Так-так, хорошо... Нужно повыше поднять, чтобы удар от веревки был естественным. Держишь?

– Да.

– Отпускаю.

Тело судьи устремилось вниз. В шею что-то с силой ударило. Рот непроизвольно открылся, выпуская наружу язык. Женщина забилась, однако руки развела в стороны, не пытаясь помочь враз онемевшему горлу.

Она умирала. Из ушей появилась пенистая розовая жидкость. Вот так, наверное, умирала и Света Михайлова, не понимая, за что ее убивают.

Прежде чем окунуться во мрак, она ощутила потерю равновесия. И длился этот миг нескончаемо долго: она искала руками опору, но не находила ее. И падала... набок, вот-вот ожидая удара... Наконец тьма окутала ее, яркой вспышкой полоснув по глазам...

Грач прижался к двери, весь превращаясь в слух. "Глазок" показывал пустую лестничную клетку. Пока пустую. Когда искаженные линзой дверного глазка на ней покажутся два человека, Грачевский будет молить бога, чтобы они быстрее пропали. Он дождется звука хлопнувшей подъездной двери и только после этого распахнет сначала свою дверь, потом – Валентины.

А раньше нельзя. Нельзя раньше.

Там, за стеной, в квартире судьи, происходило что-то страшное. Минуту назад, ощутив тревогу от вторичного негромкого звука за стеной, но больше по наитию Грач бросился в коридор и припал ухом к двери Ширяевой. Он услышал какие-то едва различимые шлепки, басовитое бормотание, тяжелые шаги, наконец более отчетливый мужской голос: "Сейчас петлю накину... Видишь, она смотрит... мы успели".

За этой дверью убивали Петровну.

Грачевский никогда не был трусом. Он ринулся на кухню. Но, сжимая в худых руках топорик для разделки мяса, неожиданно остановился. Сам не понял, почему сдерживает себя. Среди множества мыслей выделил две: он еще сумеет помочь Валентине, когда убийцы уйдут, и, может быть, главная: некому будет отомстить за нее, даже просто позвонить Маргелову, если он обнаружит себя, спугнет их. Церемониться они не станут, просто добьют свою жертву наверняка. Попутно замочат его. А так еще есть шанс, можно откачать.

Вот так же среди ночи, несколько дней назад Грач стоял перед заспанной судьей: "Берешь меня в помощники?.. Я видел двух человек... А вот основные появились только в день убийства".

Основные. На них работала "сладкая парочка" "киевлян", вела наблюдение за двором, снимала детей на видеокамеру. Появились они только в день убийства.

Это они сейчас вешали судью. Ясно, что инсценируют самоубийство. Но вот сколько они намерены находиться в квартире?

Грач, продолжая сжимать во влажной ладони топорик, начал последний отсчет. Он отвел себе, Валентине, всем полминуты. Два удара его бешено колотящегося сердца – одна секунда. Четыре – две...

По просьбе Валентины он ходил за водкой, ключи, словно это был его законный комплект, оставил у себя. Сейчас он сжимал их в свободной руке. Чтобы, не теряя ни одного мгновения, открыть замок и ворваться в квартиру.

Шестнадцать ударов – всего восемь секунд.

То ли время тянулось, то ли сердце заленилось...

Василий третий день не разговаривал с женой. Точнее, она с ним. Кто-то из соседей по даче видел его с "бабой" и в эти выходные накапал благоверной. "Да это не баба была, – пытался выкрутиться он, – а Валя Ширяева. Мы по работе встречались". Бесполезно. Хоть очную ставку проводи.

Дошло до смешного: он начал в деталях обрисовывать внешность бывшей судьи, сказал, что она не в его вкусе. Чего ради распинался? Жена не раз и не два видела Ширяеву. Поэтому не поверила? А если бы поверила? – продолжал допрашивать себя следователь. Ну что за работа такая! Встретишься с красивой – скандал. С не очень – прости меня, Валя, – смотрит зверюгой, готова загрызть.

Неприятности, свалившиеся на голову Маргелова, не давали ему заснуть. Вспомнился разговор с прокурором. Волков – человек, глаза у него человечьи. Он с пониманием, может, даже с одобрением принял весть от "разводящего" следователя. Старику дела о похищениях не нужны. Замял "важняк" дело, которое за стенами кабинета прокурора всколыхнуло бы охочую до громких резонансов публику, – хорошо. А внутреннюю неустроенность можно залить водочкой, закусить шашлычком.

Время далеко за полночь. Маргелов не спит. А завтра на работу. Забудешься сном под утро и проспишь – будильник сломался. А с женой он не разговаривает. Написать ей записку: "Разбуди меня в восемь"? Так она напишет: "Вставай" – и уйдет на работу.

На столике зазвонил телефон. Следователь по привычке отметил время на наручных часах и поднял трубку.

– Да, Маргелов... Что?! – Он вскочил на кровати. – Когда?.. Ничего там не трогай, я сейчас приеду. – Помешкав секунду, набрал домашний номер Волкова.

А вот и они. Основные. В дверном "глазке" мелькнул сначала один вытянутый профиль, затем другой. Потом Грач увидел их спины. Он переложил топорик в левую руку, в правой наготове держал ключ. Они захлопнули дверь. Как и тогда, когда убили Свету. Они, точно они, других и не могло быть.

Грач ждал сигнала. Сейчас должна тихонько хлопнуть подъездная дверь или, по крайней мере, даст знать о себе привычным скрипом, и все будет зависеть только от него. Он узнает, убедится, прав был или нет, выжидая. В зоне он спас одного парня, ночью перетянувшего шею мокрой тряпкой. Тот был весь синий, глаза кровоточили. Но хрипел еще. Хрипел...

– Держись, Петровна, – тихо прошептал Грач.

Он крепко прикусил губу, но боли не чувствовал. В голове сейчас билась одна только мысль: прав или нет. Как наяву, перед глазами нарисовалась картина всполошенного подъезда. Грач, блокируя дверь судьи, выкрикивает: "Застрелю, твари! Поубиваю!" И в это же самое время живую еще Валентину добивают ножом, всаживают в голову пулю, ломают шею – что угодно. Они пришли за ее смертью, и в первую очередь механически сделают свою работу. Качественно или нет, вопрос последний. Их не остановишь выкриками, топором. У них два пути – через балкон со второго этажа или через дверь, успокоив крикуна. Сколько бы ни выбежало соседей, пройдут через них, не останавливаясь. А скорее всего, никто и не выйдет.

Прав или нет?

От напряжения Грачевский зажмурился. Панельный дом хорошо проводил звуки. Убийцы вышли из подъезда тихо, осторожно прикрыв за собой дверь. Однако поржавевшие навесы выдали их.

Все, теперь нельзя терять ни секунды.

Грач быстро оказался на лестничной клетке. Подрагивающими руками не сразу попал ключом в скважину. Тихо выругался, отмечая за открытой дверью квартиры ворчанье проснувшейся матери.

Первым делом он бросился в ванную, дверь которой оказалась открытой. Свет был включен. Валентина, тихонько раскачиваясь, висела на шнуре.

– Чисто сработали, – улыбнулся Костерин.

Вдвоем с напарником, держась стены дома, они вышли на противоположную сторону и сели в машину. Только сейчас Тимофей снял медицинские перчатки, отер с рук тальк и передал носовой платок товарищу.

– Вот уже не думал, что снова вернемся к этому делу, – отозвался напарник, вытирая со лба легкую испарину. Ширяева оказалась крепким орешком. Не одному ему приходили в голову мысли о том, что эта баба скоро сопьется. Вообще, женщины спиваются быстрее, чем мужчины. И как быстро меняется их облик! Буквально на глазах трансформируются черты лица, становятся похожими на человеческий зародыш.

– Чего ты скривился? – спросил Костерин, разворачивая машину и бросая на товарища взгляд.

– Вспомнил кое-что, – уклончиво ответил тот, сплюнув через опущенное стекло. – Сплошное уродство.

Ночной воздух врывался в салон, освежал разгоряченное лицо, навевал мысли о новой работе, к которой отряд Олега Шустова уже начал подготовку.

Грач, присев, подхватил судью под колени, выпрямился, ослабляя давление на петлю. Голова Валентины упала на его плечо. Он резанул по шнуру раз, другой, но топорик не брал эластичный шнур, скользя по нему.

– Мать! Мать! – негромко позвал он, зная наверняка, что старуха, как всегда, удовлетворяет сейчас свое любопытство у двери. – Неси нож, мать!

Едва удерживая тело женщины, Грач сумел нащупать узел и чуть-чуть ослабить петлю. Вслед за этим он ожидал уловить у себя на плече натужный вздох судьи. Но она не дышала.

Грачевский услышал позади тихий вскрик.

– Не стой, мать! – не оборачиваясь, поторопил он. – Нож неси! Свет не включай, в окнах не маячь.

Женщина быстро сбросила с себя оцепенение. Глядя на бездыханную соседку, которую Вовка опустил на пол, она заторопилась:

– К Михайловым сбегаю.

"Хорошо придумала", – одобрил Грачевский. Жена Николая – единственный медик в подъезде. Фельдшер – но это лучше, чем ничего. Она скажет, вызывать "Скорую" или нет.

– Только тихо, мать, не всполоши остальных соседей. Поняла?

"Эх, Валя, Валя", – тяжело вздыхал следователь, сбегая по ступенькам подъезда. Еще несколько часов назад ему казалось, что все закончилось. Он не верил, что Валентина может еще что-то предпринять против лидера "киевлян". Она отказалась от борьбы – это без труда читалось в ее глазах, но вот Курлычкин не захотел оставлять женщину безнаказанной.

Маргелову повезло: едва он с поднятой рукой вышел на дорогу, тут же остановился частник. Назвав адрес, мысленно он торопил водителя, хотя мучительно хотелось растянуть этот ничтожный промежуток времени. Всего через десять минут ему предстоит взбежать, да, именно взбежать на второй этаж, где его уже поджидают.

В мыслях Василий переключился на Курлычкина. Как же так, думал следователь, ведь все должно было закончиться в кабинете главаря преступной группировки! Да, Станислав Сергеевич активно плетет себе лапти, очень активно. Он отказался от выгодного – и в первую очередь для него – проекта закончить это дело полюбовно. Больше жестами, взглядами, меньше словами, но мосты были наведены, взаимные претензии сняты. Для этого не требуется большего, никаких там расписок, прочих бумаг. Даже запредельных беспредельщиков разводят подобным методом. Тем более что сторону судьи – она же потерпевшая, она же обвиняемая – представлял старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры. Лицо официальное и очень весомое, считай – третье. Чего еще надо? Обычно после таких процедур споры снимаются или, во всяком случае, очень надолго прекращаются.

Не считая самого Курлычкина, его сторону представлял Максим. Отец и сын, потерпевший и обвиняемый. Обвиняемый судьей. Если бы Маргелов не был уверен в окончании этой истории, он бы не оставил Валентину одну, увез бы ее к себе на дачу, в любое безопасное место. Однако понимал, что дома ей, несмотря ни на что, будет легче.

Да еще помощник Валентины, ее сосед. Нет, Маргелов не понадеялся на него – случись что серьезное, и взвода автоматчиков не хватит.

Следователь расплатился с частником и, бросив взгляд на освещенные окна судьи, поднялся в квартиру.

На Валентину страшно было смотреть. Шея вздулась вокруг темнеющего рубца, от уха до груди протянулась кровяная дорожка. Над судьей склонилась женщина лет тридцати пяти, рядом стоял мужчина, поприветствовавший следователя кивком головы.

Не ответив на приветствие Михайлова, Маргелов присел на корточки и уже вслух, качая головой, повторил:

– Валя, Валя...

Поманив на кухню Грачевского, прикрыл за ним дверь.

– Рассказывай.

– Чего рассказывать? – Сигарета в губах Грача подрагивала. – Еще бы чуть-чуть...

– Ты видел их?

– Да. Два человека.

– Внешность запомнил?

Грачевский покачал головой:

– Смотрел на них через дверной "глазок". Разве запомнишь...

– Кто еще в курсе?

– Все, кто здесь.

– Хорошо, – одобрил Маргелов. – Позови Михайлова.

Василий больше был зол на себя, меньше – на Валентину. У него не было повода проявлять неприязнь по отношению к Николаю. Однако не смог скрыть легкого раздражения, глядя на него.

Но тут же оправдал и его, и себя. Все эти чувства в комплексе, думал он, и лично к Михайлову не относятся. Таким же взглядом он встретил бы любого – мать Грачевского, жену Николая, оказавшую первую помощь пострадавшей судье.

С чего начать, продолжил он размышления, бросая короткие взгляды на этого худощавого мужчину. С вопроса? Мол, теперь-то ты хоть что-то понял? Все доказательства невиновности Ильи на лице его матери, на ее шее. Это тебе она доказывала, тебе.

Можно и так начать. "И переложить вину на него?" – спросил себя Маргелов. Выходит, что так.

В голове следователя родились не его, какие-то чужие мысли, что именно сейчас ему необходимо быть предельно корректным.

– Знаешь, Николай, мы с Валентиной ровесники, давно дружим, лет пятнадцать, наверное. – Сделав паузу, продолжил, как ему показалось, сменив тему: – Илью, как ни странно, я стеснялся. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что он все знает обо мне, читает мои мысли. Взгляд у него был не как у других людей. Он знал то, чего мы никогда не узнаем. Честное слово, порой мне хотелось хоть одним глазком заглянуть в его мир. Наверное, там все как в норвежском городке. Улочки чистые, люди приветливые. Понимаешь меня?

Маргелов покачал головой. Дипломат из него был посредственный. Он правильно начал разговор, но продолжить не смог. Получилось бы длинно, в какой-то степени сентиментально. Однако не зря он сказал эти слова, не зря. После них пропало то самое раздражение к Михайлову.

– Одним словом, Николай, нет пока конкретных имен, но они будут. Обещаю. Скорее всего, я скажу их тебе на ухо. Вот как сейчас. – И он действительно приблизился к Михайлову, понизив голос: – Валентину хотели убить люди, которые расправились и с твоей дочерью. Нужны тебе еще доказательства?

Михайлов покачал головой, поймав взгляд следователя. Он понял это еще до приезда следователя, прочитал их в глазах выбежавшей на площадку судьи. "Здравствуй, Коля..." Вот тогда и понял.

Маргелов без труда определял настроение шефа. Обычное состояние прокурора – это смесь выжидания и недовольства. Последнее часто бывало напускным, для поддержания марки. Сейчас, когда Анатолий Сергеевич с утиным после сна носом осматривал место происшествия, Маргелов увидел на его лице явные признаки лопнувшего терпения.

– Жаль, силами одной прокуратуры не справимся, – как всегда, издалека начал прокурор, уединившись с "важняком" на кухне, – придется подключать к делу городскую управу. Но ограничить число посвященных в это дело до минимума: оперативно-следственная бригада, судебный медик, пара-тройка оперативников и опытный врач невропатолог. Подыграем этому подонку, пусть порадуется смерти Ширяевой.

Да, качнул головой Василий, лидер "киевлян" достал-таки шефа. "Поставлен на карту прокурорский престиж?" – неуклюже подумал он.

– Есть соображения, куда поместить на время Ширяеву? – спросил Волков. – Больницы и поликлиники, разумеется, исключаются.

– Найду, – с некоторой запинкой пообещал следователь.

– Определимся со свидетелями, – продолжил прокурор, – это четыре человека: Михайлов с женой и Грачевский с матерью. Грачевский обнаружил тело судьи. Надеясь помочь, обрезал веревку. Когда будут делать снимки, проследи, чтобы шнур попал в кадр. За свидетелей отвечаешь лично. И еще. Последнее, наверное. Проследи, чтобы судью вынесли вперед ногами.

– Не рановато ли? – спросил Маргелов, ухмыльнувшись.

– В самый раз, – зло обронил прокурор.




Часть III
СУД
64

Волков был мрачен. Бросив на вошедшего взгляд исподлобья, молча ждал, когда тот усядется, раскроет перед собой папку.

"Ну, – спросил он глазами, – что ты там нарыл?"

Маргелов откашлялся.

– Я подготовил приличную версию, Анатолий Сергеевич. Я бы даже сказал – красивую. Судебный медик помог.

– Ты должен был подготовить две версии, – напомнил Волков.

Следователь кивнул. Наказ прокурора, как и полагается, он выполнил. По одной из версий следствие должно было со стопроцентной точностью установить самоубийство Валентины Ширяевой и закрыть дело. По другой – прикрыть его, точнее, сфабриковать, но все с той же формулировкой – самоубийство. Разумеется, в этом случае можно будет обнаружить улики, указывающие на убийство судьи и на нежелание прокуратуры отрабатывать эту версию. Из двух, хорошенько подумав, прокурор должен выбрать одну.

Маргелов начал с последней.

– За то, что Ширяевой помогли повеситься, говорят следующие вещи. Во-первых, полотенце. Вроде бы ничего особенного, но на нем обнаружена слюна потерпевшей. А во рту у трупа, – Маргелов мысленно перекрестился: говорить такие вещи о живом человеке! – ворсинки с того же полотенца. Можно сделать вывод, что Ширяеву перед смертью придушили.

– Пытали? – мрачно пошутил Волков.

Иногда преступники предупреждают о своих серьезных намерениях, демонстрируя полную "отморозку", например, обстреливают здания милиции из гранатометов, посылают автоматную очередь рядом с головой следователя. Маргелова тоже предупредили. Своеобразно. Когда утром он вышел из дома, припаркованный неподалеку "Шевроле" тронулся с места, и следователь увидел на месте пассажира Курлычкина. Его взгляд скользнул по лицу Василия. Затем Станислав Сергеевич, отдав распоряжение водителю, стал смотреть прямо перед собой.

В том, что это именно предупреждение, Василий не сомневался. Хотя бы потому, что однажды лидер "киевлян" проделывал то же самое, взирая на судью, склонившуюся над гробом сына.

И вот сегодня все повторилось. Чего еще нужно?

Прокурорскую шутку о пытках Маргелов посчитал крайне неудачной.

– Так, значит, про полотенце я сказал. – Он перевернул несколько листов. – Второе: на теле, а именно на руках, повыше локтевых сгибов, имеются незначительные синяки. А так все в норме. За исключением того, что подставкой для повешения Ширяевой послужил край ванны. По отношению к петле угол достаточно острый, и тело хотя бы один раз должно было удариться о стеклянную полку, где находятся принадлежности для туалета. Но там все в порядке. И еще: на краю ванны только один четкий отпечаток ног потерпевшей. Хотя, по идее, она несколько раз должна была переступить. Складывается такое впечатление, что полная, до некоторой степени неповоротливая женщина влезла на ванну, стоя к ней спиной. Чтобы удержать равновесие, ей необходимо было расставить ноги широко, однако отпечатки говорят об обратном: она держала ноги вместе. Причем в таком неудобном положении проделала сложные манипуляции с петлей. И в этом случае отпечаток ее ног должен быть размазан. Не знаю, много это для вас или мало.

– Продолжай, – кивнул Волков. – Кстати, Ширяева сказала, от кого получила взятку за судебный процесс?

– Она согласилась рассказать без упоминания нескольких имен. Хотя понимала, конечно, что для меня вычислить этого человека труда не составит.

– Вычислил? – спросил прокурор.

– От нечего делать. Взятку она получила от Алексея Белоногова, нашего центрового из "Динамо" – единственный, он же последний, оправдательный приговор после убийства Светы Михайловой.

– А ты от кого последний раз получал взятку?

Волков сегодня шутил тяжело, каждый раз возвращая подчиненного к основной теме разговора.

– Еще один момент, Анатолий Сергеевич, – продолжил Маргелов, – это скорость. Если принять версию о самоубийстве, то решение пришло к потерпевшей неожиданно, прямо в ванной, так как она воспользовалась шнуром от полиэтиленовой занавески. Опять же отсутствует предсмертная записка.

– Ты что-то говорил про полотенце, – снова напомнил Волков.

– Да, со следами слюны. Вместе с судмедэкспертом мы смогли объяснить, зачем Ширяевой понадобилось кусать полотенце.

– Может, она пыталась заглушить собственный крик? – попытался угадать прокурор. – Боялась, что в момент повешения может не сдержаться и крик услышат соседи?

– Нет, не то, Анатолий Сергеевич, грубо. Мы остановились вот на чем. Сейчас модно посещать медицинские центры с нетрадиционным методом лечения. Там исправляют так называемые психологические затруднения. Ширяева, как никто другой, попадает в этот список.

– Не пойму, к чему этот разговор.

– Я тоже поначалу не понял. А потом эксперт притащил книгу, называется "Групповая психотерапия". Дело в том, Анатолий Сергеевич, что Ширяева перед смертью могла заниматься интенсификацией. Отсюда вывод: либо она посещала заведение, о котором я говорил, либо могла заниматься самостоятельно, например по книге. Эту книгу мы и "обнаружили" в квартире потерпевшей. На всякий случай в протокол внесли – "при повторном осмотре места происшествия" – этот момент очень важен. Мало того, оставили закладку на странице, где речь идет... Сейчас зачитаю. Вот: "Интенсификация. Упражнение является примером интенсивной телесной работы. Необходимое время: 1—2 часа. Материалы: полотенца, матрасы, маты или мягкий ковер на полу".

Дальше описывается процедура, где предлагается лечь на пол, вспомнить случай из детства, пережитую обиду на родителей, наказавших за какой-нибудь проступок. Кричать, плакать, ругаться, впасть в истерику, потом успокоиться и полежать с открытыми глазами. И далее по тексту: "... возьмите полотенце и засуньте его как можно глубже в рот. Зажмите полотенце зубами и тащите его изо всех сил, издавая звуки, когда пытаетесь вытащить полотенце изо рта. Это действие может помочь снизить напряжение в челюстях".

Волков кивнул. Он понял оригинальную идею следователя. Валентина самостоятельно решила избавиться от психического недуга и не рассчитала своих умственных возможностей. После тренинга ей стало хуже, и она повесилась. Одним словом, не справилась с интеллектуальной нагрузкой. Пока все шло гладко.

Немного поразмыслив, при этом непроизвольно артикулируя, Волков решил остановиться на этой версии. На него уже попытались надавить при помощи депутатского запроса, а до этого он имел беседу с вышестоящим начальством, которое советовало не тянуть с делом Ширяева – Михайлова. Анатолий Сергеевич не исключал, что кто-то, наделенный большими полномочиями, может заинтересоваться и этим делом, едва ли не напрямую связанным с убийством Светы Михайловой, и именно по этой причине не допустить их слияния в одно. И вот тогда, исходя из версии, которую придумал Маргелов, проверяющий обязательно столкнется с явной фальсификацией. На данном этапе Волкову такой расклад был на руку. "Пусть думают, что городская прокуратура ручная. Пусть успокоятся". В случае же стопроцентного самоубийства Ширяевой, как выразился Василий, такого эффекта не добиться.

Прокурору нужна была свобода действий, и он ее получал. Взвалив на себя ответственность, он все отчетливее видел перед собой тыквы-гиганты, заполонившие всю дачу. Попрут из прокуратуры, как-то отрешенно подумал Анатолий Сергеевич.

– С моргом договорился? – спросил он.

– Да. Прозектор обещал подготовить труп какой-то неопознанной женщины. Распластает его, как положено...

– Можно без подробностей? – сморщился Волков. – Как себя чувствует Валентина?

– Покойница? Нормально. Долго жить будет. Говорит, правда, с трудом, глотает тяжело. Мало что помнит.

– Не сбежит она из-под опеки?

– Некуда ей бежать, Анатолий Сергеевич. Да и не сможет – слабая очень.

– И тем не менее еще раз проинструктируй охранников.

65

Одно за другим на Станислава Сергеевича обрушились два известия – хорошее и плохое. Прежде чем он узнал о смерти Мигунова, его оповестили о самоубийстве судьи, которое он принял как должное: он и она – каждый получил свое, противостояние закончено. А вот Иван Мигунов...

Когда в начале седьмого утра Станислав Сергеевич прибыл на место происшествия, Ивана грузили в "скорую". Врач – грузный мужчина лет пятидесяти с бородой-эспаньолкой, вздернув рукав халата, показывал на часы и недовольным голосом выговаривал оперативнику: вместо того чтобы возить трупы, он может помочь людям, которые действительно нуждаются в экстренной помощи. "У меня не труповозка в конце концов!" Затем, то ли успокаиваясь, то ли еще больше распаляясь, врач уселся в машину, и "скорая" уехала, увозя с собой и широко зевающего судебного медэксперта.

"Выполнил поручение, паскуда!" – недобрым словом помянул Мигунова Курлычкин.

Теперь от бригады наемников его отделяла брешь, которая разверзлась, подобно пропасти, вместе со смертью Ивана. И при всем желании он не мог преодолеть ее.

Односторонняя связь. Что может быть хуже? Слава богу, Курлычкин лично ничем не насолил этим людям. Они обезопасили себя – это их право. Они сами сделали первый шаг к прекращению отношений – и, пожалуй, стоит успокоиться.

Мигун, этот дуралей, конечно же, рассказал им обо всех выкрутасах судьи, не забыв сообщить о том, что ей помогал следователь прокуратуры. Убирать следователя – себе дороже, но вот предупредить и его, и главного "киевлянина" могли запросто. Что и сделали. Теперь лидеру "киевлян" стоило, как всегда, оставить свою "визитную карточку".

Ведущих следователей города и начальников следственных отделов бандиты знали в лицо. Курлычкину не стоило больших усилий выяснить местожительство Маргелова. К своему удивлению, пробежав глазами данные на следователя, он обнаружил, что является его соседом по "Дойчеаллее". Все-таки он помогал Ширяевой, подумал "киевлянин". Стало быть, помощников у судьи было как минимум двое, просто Максим не знал о втором, светиться которому не было смысла – и по долгу службы, и... по соседству. Что ж, тем больше у Курлычкина причин показать себя Маргелову из окна своего автомобиля.

Все вспомнилось ему. Сидя в машине возле подъезда Маргелова, Станислав Сергеевич представил себе свое перекошенное злобой лицо, когда бросил Ширяевой: "Ты еще пожалеешь об этом!" И даже перевыполнил план: судья пожалела дважды. В итоге Станислав Сергеевич продемонстрировал свою силу всем: и покойной Валентине, и усопшему Мигунову, и живому и здоровому Максиму.

А сейчас вдруг почувствовал: то ли сам отдалился от сына, то ли Максим сделал это. Чувствовалось в нем что-то неродное, когда ударил он Ширяеву; а ведь вроде бы правильно поступил, по-мужски. А потом обратная реакция: "Это правда, пап?" – слюни до пола. И какую оценку поставить сыну? Что, вывести среднеарифметическое? Но ведь получится что-то совсем обычное, которого в каждом доме, в каждой квартире навалом.

Все перемешалось в мыслях Курлычкина. Что за дерьмо в голове?.. Почему ушло беспокойство за сына? Ведь подумал о нем, поставив в ряд вместе с покойной Ширяевой, усопшим Мигуновым...

Ушло беспокойство, прихватив и ответственность за Максима. Вот в дикой природе все расставлено по местам: высидел птенцов, выкормил и забыл, как только вылетели они из гнезда. А человеку мало этого, нужно не только научить свое потомство ровной походке, но и постараться дать знания о полете – как и что нужно делать, когда ноги оторвутся от земли.

В это время как раз и появился из подъезда следователь Маргелов.

Темное стекло уползло вниз. За ним блеснули предупреждающим блеском глаза Станислава Сергеевича.

– Поехали, – распорядился "киевлянин", поймав взгляд Маргелова.

Водитель мягко тронул "Шевроле" с места, увозя шефа на работу.


66

У Сергея Белоногова на руках было пять пропусков на баскетбольный матч между местным "Динамо" и воронежским "Строителем". Последний матч в составе своей команды должен был сыграть Алексей. Его отношения с тренером все еще оставались натянутыми, но в одном из ключевых матчей "Динамо" позарез была необходима победа, а без центрового игры не сделаешь. И без того юрьевцы проиграли два недавних матча подряд.

Сергей позвонил Яцкевичу, приглашая его на матч, Андрей согласился. У Оганесяна вечер оказался занят. Белоногов заехал к Костерину. Тимофей сморщился: "Я бы пошел, Серый, если бы ты предупредил хотя бы дня за два. А если честно, то мне просто лень". Тогда Сергей из квартиры Тимофея созвонился с Шустовым, они договорились встретиться за полчаса до начала матча у центрального входа во Дворец спорта.

Дворец спорта вмещал пять с половиной тысяч зрителей. Сергей Белоногов с товарищами заняли самые удобные места, слева от них находился сектор для прессы. Парни внимательно наблюдали за поединком. Первые десять минут игра шла в одни ворота, "Строитель" буквально задавил команду Осинцева, отрыв составлял восемнадцать очков. Причем играли гости легко и уверенно, без труда выигрывали борьбу под щитом и умудрялись подбирать едва не каждый мяч.

Сергей бросал частые взгляды на скамейку запасных, но тренер не спешил выпускать Алексея Белоногова. Но вот Осинцев словно проснулся и бросил Алексея в бой. Случилось это после того, как тренер гостей дал своему центровому отдохнуть. Трибуны взорвались при появлении центрового "Динамо", и, наоборот, ликующие возгласы небольшой группы поддержки воронежского клуба стали стихать.

Белоногову не потребовалось много времени, чтобы после длительного перерыва вновь поймать игру. Не чувствовалось у него и волнения, хотя и играл он за родную команду последний матч. Но игра пошла сразу, Алексей забросил мяч из трехсекундной зоны, затем сделал подбор под своим щитом и снова устремился в атаку, добыв еще два очка.

"Строитель" начал прессинговать, на площадке снова появился центровой гостей. Но игроки "Динамо" уже почувствовали уверенность. Команда Осинцева провела несколько красивых атак, и разрыв сократился до шести очков.

Во втором тайме тренеры "Строителя" выпустили на площадку стартовый состав. Чтобы поддерживать высокий темп, они стали делать частые замены. Но пошли дальние броски у нападающего "Динамо", сравнявшего счет, а затем очередным трехочковым броском он впервые в этом напряженном матче вывел свою команду вперед: 41—40. Тут же Белоногов получает право на два штрафных броска, и мяч, не задевая кольца, дважды падает в сетку.

Шустов толкнул Сергея локтем:

– Здорово играет Леха!

Сергей улыбнулся, продолжая следить за игрой.

Олег впервые наблюдал за игрой в баскетбол из зала, а по телевизору смотрел только матчи НБА. Тем не менее хорошо разбирался в игре и сумел оценить по достоинству мастерство Белоногова-младшего. Поединок двух классных команд захватил его, Олег непроизвольно вскакивал с места, вернее, его поднимала волна азарта динамовских болельщиков.

– Какой рост у Алексея? – спросил в конце игры Шустов у Сергея.

– Два ноль шесть.

– В школе, наверное, дразнили.

– Да, как всегда: "Дядь, достань воробушка". А Лешка отвечал: "Нагибаться неохота".

Шустов рассмеялся. И кивнул товарищу, когда тот поспешил к скамейке запасных, чтобы в числе первых поздравить брата с грядущей победой. Только после этого Олег обратил внимание на поведение Яцкевича:

– Ты чего такой кислый, Андрей?

– Убили Валентину Ширяеву, – без предисловий объяснил Яцек, провожая глазами Белоногова. Вообще-то, думал он, нужно было поговорить на эту тему с Бельчонком, ранимым Бельчонком, который тут же распустил бы слюни и сопли. Наверное, поэтому Яцек невольно оттягивал начало разговора. А может, он и вообще не затронул бы этой темы, если бы не вопрос командира группы.

– Так, – протянул Шустов. Его лицо и голос не выражали никаких эмоций. – Откуда ты узнал об этом?

– Из газеты. Маленькая заметка. Наверное, завтра выйдет некролог.

– Убийство судьи – и маленькая заметка? – Олег покачал головой. – Что-то мне не верится. А ну выкладывай, что там у тебя.

– Корреспондент написал, что она покончила жизнь самоубийством, повесилась в ванной своей квартиры.

– Кажется, – недовольным голосом произнес командир, – я начинаю понимать: ты не веришь, что Ширяева повесилась сама, да? Ты что, подхватил вирус от Сергея?

Яцкевич оставил последний вопрос без ответа.

– Конечно, не верю. А ты?

– Я?! – В голосе Шустова прозвучали ноты презрения. – Да мне плевать! Если я начну сочувствовать всем, то стану похож...

Олег выругался. По идее, "скорбеть" положено Белоногову, а тут сокрушается самый беспощадный член отряда. Что происходит на самом деле?..

– То стану похож на тебя! – докончил он.

Тем временем гости получили очередной фол, и на линию штрафных бросков снова встал Белоногов. Ему аплодировал Николай Осинцев, постукивая здоровой рукой по скамейке, довольно улыбался главный тренер, победно вскинул кулак Сергей, пробравшийся к скамейке запасных.

– Андрей, ты заболел, честное слово, – возобновил разговор Шустов. – Другое просто трудно предположить.

– Может быть...

– Сколько мне лет?

– Что? – не понял Андрей.

– Я спрашиваю, сколько мне лет?

– Мне действительно отвечать?

– Да, – терпеливо подтвердил Шустов.

– По отношению к тебе я могу показаться пессимистом, – ухмыльнулся Яцек.

Олег не отреагировал на его реплику.

– Рядом с тобой я чувствую себя дряхлым стариком. Ну что вы за люди с Сергеем! Без наставлений – как без пряников. У меня скоро все здоровые клетки превратятся в раковые. Ты, случаем, не издеваешься? – Шустов более внимательно всмотрелся в товарища, надеясь, что тот улыбнется, хлопнет по плечу, обратит все в шутку.

Но Яцкевич оставался хмурым.

– Я подозреваю, что вы с Сергеем вытащили меня не на матч, а для того, чтобы в очередной раз поплакаться. Но дальше слез дело не пойдет. Допустим, судью действительно убили, профессионально, так, что следствие определило самоубийство. На этом дело, собственно, и закончится.

– Почему ты говоришь во множественном числе? Я подозреваю, что Сергей не знает о смерти судьи.

– Когда Ширяева была жива, его еще можно было понять, но вот как быть с тобой... – Олег развел руками, чувствуя себя полным идиотом. В очередной раз ему показалось, что это все-таки разыгрыш.

– Понимаешь, – неуверенно начал Яцкевич, – если следствие и нашло что-то, указывающее на убийство, то постарается скрыть эти факты, потому как для них они напрямую связаны с убийством девочки. А самоубийство ставит в этом деле последнюю точку.

Некоторое время Шустов молчал. Он старался не смотреть на Андрея, ему все время казалось, что рядом с ним Белоногов, удачно имитирующий голос Яцкевича.

– Возможно, ты прав, Андрей. Но единственный человек, к которому я могу обратиться, это Рожнов. Уверяю, Михаил не станет утруждать себя, это не его работа. Для него важно, как на это посмотрит начальство. А начальники не любят бесполезных инициатив – только по делу.

– Ты тоже не любишь?

– А чем, по-твоему, один начальник отличается от другого? Я недолюбливаю Рожнова, ты – меня.

– Как-то ты сказал, что Рожнов советуется с тобой.

– Советуется – когда ему нужно.

– А если тебе что-то понадобится?

Шустов задал встречный вопрос:

– Как ты думаешь, Андрей, почему вообще существует начальство? К примеру, для тебя.

Яцкевич пожал плечами. Старая песня, сейчас сообщит о свободе, которую...

И не ошибся.

– Для того, – продолжил Олег, – чтобы ты не думал. Если тебе дать слишком много воли, ты начнешь думать. Тут и до бунта недалеко, как считаешь?

Яцкевич до того привык к подобным разговорам, что не счел нужным отвечать. В конце концов ему нет дела до настроения Шустова – подпортил он его или нет. Андрей еще в начале матча отметил, что Олег явился на игру не в лучшем расположении духа, но воодушевился от хорошей игры, которая, несмотря на откровенное равнодушие Яцкевича к баскетболу, произвела и на него впечатление.

Меняя тему разговора, Андрей рискнул спросить:

– Сам-то чего кислый пришел?

Олег махнул рукой – не хотелось открывать причин, которые ввели его в уныние. Он не так часто встречался с дочерью, пришлось преодолеть себя, чтобы однажды появиться на пороге некогда своей квартиры. Казалось, не было долгих месяцев разлуки, а с другой стороны, они давали о себе знать: дочь встретила его радостно, долго плакала у него на плече, и Олегу пришлось выслушать справедливые упреки девочки.

Ему было невероятно сложно объяснить ей причины, по которым они редко виделись. Ей только девять лет, но чувствовалась в ней не просто потребность в объяснениях отца, но его присутствие, что ли. Лишь когда они оба заново стали привыкать друг к другу, между ними возникла та невидимая, когда-то прерванная связь.

Олегу хотелось, чтобы дочь явственно представила его стоящим под холодным дождем и устремившим тоскливый взгляд на ярко освещенные окна. Но он предвидел вопрос дочери: "А почему ты не зашел?" – и не знал на него ответа.

И вот неожиданный вопрос Яцкевича подтолкнул его к открытому разговору.

– С дочкой вчера встречался, – улыбнулся Олег.

Яцкевич спокойно воспринял это известие.

– Не подумываешь сойтись со своей бывшей? – спросил он.

– Честно? – Поймав необязательный в этом случае кивок собеседника, Олег продолжил: – Если честно, Андрей, то я бы бегом. Но не из-за жены, нет, хотя и по ней скучаю. – На его лицо набежала грустная улыбка. – Вчера с дочуркой часа полтора гулял.

– Отцом-то тебя она называла?

Олег долго молчал.

– Знаешь, – наконец произнес он, – она, конечно, не взрослая, но в ней определенно есть детская дипломатия, раньше я об этом не догадывался. Отцом называла, – глаза Олега погрустнели еще больше. – А отчима за глаза предпочла называть Васькой. Олимпийским, – добавил Шустов и пояснил: – Он работал начальником цеха на фабрике пластмассовых изделий, в свое время наладил производство полиэтиленовых пакетов, с изображением олимпийского Мишки в частности. Натаскал домой столько пакетов, что до сих пор не кончились. В магазин – с "Мишкой", вторую обувь в школу тоже таскает в таких же пакетах. "Не обижается на прозвище?" – спрашиваю. Качает головой: "Ты что, папа, я же про себя его так называю, а то обидится. Я даже маме не говорю, что дала ему прозвище". – "А почему не Мишкой называешь?" – "Так ведь он Василий Геннадьевич". Да, говорю, так даже забавней.

Олег умолк, бросив на товарища смущенный взгляд:

– Ты тоже помалкивай, Андрей. Это личное. Если хочешь – ты поплакался мне, я – тебе.

– Заметано, командир, – улыбнулся Яцкевич.

Андрей в очередной раз убедился, что Олег не может быть причастен к смерти Светы Михайловой и Валентины Ширяевой. Яцкевич искал и не мог найти причины, по которым Олег мог дать согласие на этот зверский акт. Трудно, почти невозможно представить себе Олега, самолично затягивающего удавку на хрупкой шее девочки.

Но кто же второй? Кто? Его вычисление так или иначе наводило на мысль о неразрешимости задачи. Как в парадоксе: "В деревне жил только один цирюльник, который брил всех, кто не брился сам. Кто брил цирюльника?" Кроме бессмысленных, на этот вопрос ответа нет.

Голову сломать можно.

– Андрей...

– А? – Яцкевич встрепенулся, отгоняя назойливые видения.

– Ты слушаешь?

– Да-да... Ты что-то говорил о Ширяевой?

Шустов недовольно покачал головой и вынужден был повторить:

– К сожалению, я не знаю всех подробностей, но судья вела собственное расследование, подключила к этому следователя прокуратуры. Вполне возможно, нашла что-то. А может, нет...

– Откуда ты знаешь об этом?

– Да так, – словно уходя от ответа, обронил Олег. С этим делом ему надоел Белоногов, а вчера вечером при встрече у кинотеатра выяснилось, что, в свою очередь, и Рожнов предпринял некоторые шаги, чтобы выяснить истинное положение дел с судьей. Но обсуждать их с Шустовым он не стал.

Не стал, потому что о "шагах" они с Олегом имели разные представления. Полковник имел в виду не добытую им информацию, а акцию по ликвидации Ширяевой, из-за которой он и появился в Юрьеве. Рожнов провел ее по прежней схеме, которая так полюбилась ему, опять же убив двух зайцев одним ударом: устранил Ширяеву и предупредил таким образом следователя Маргелова. Тот не дурак, поймет, что следующий в списке именно он. Чтобы полнее почувствовать угрозу, достаточно просто оглянуться назад. Или для наглядности сходить на кладбище.

Конечно, герои существуют и сейчас, но зовутся уже самоубийцами.

Всего этого Олег, конечно, не услышал. Во время вчерашней беседы он ждал, что полковник упомянет истинные причины своего неожиданного появления в Юрьеве. Но так и не дождался, лишь принял от Рожнова полуофициальную похвалу Яцкевичу и Оганесяну, которые отлично справились с заданием.

Зрители встали, аплодисментами приветствуя победу "Динамо". Шустов первым направился к выходу из сектора. Андрей тронул его за плечо:

– Извини, Олег, я пойду в раздевалку, хочу поздравить Алексея.

– Валяй, – не оборачиваясь, отозвался Шустов. – Только не говори о нашем разговоре Бельчонку, лады? За себя могу поручиться: буду нем как рыба.

В ответ на ироничный тон командира Яцкевич махнул рукой.

Они распрощались у выхода из четвертого сектора. Еще раз всмотревшись в погрустневшие глаза командира, Яцкевич окончательно убедился: нет, Олег не причастен к убийству девочки. И почувствовал возникшее в глубине души легкое беспокойство: он не поведал Шустову о коротком разговоре с Мигуновым, о его признании и собственных подозрениях. Сказать об этом стоило. Но скрепя сердце решил повременить: что-то тревожило его. Первый кандидат на такой разговор – Белоногов. Если бы Андрей вчера поговорил с Сергеем, может быть, совместными усилиями им удалось спасти Ширяеву. Как? Хотя бы обычной настоятельной просьбой уехать далеко и надолго.

Как бы то ни было, но Белоногов был единственным человеком, кто не мог пойти на такое зверство. Даже больше: по мнению Андрея, он мог предупредить очередной произвол.


67

Яцек приехал во Дворец спорта на машине Белоногова, сейчас он дожидался задержавшегося товарища, присев на капот. С чего начать разговор, который, несомненно, огорчит Сергея?

– Знаешь о последних событиях?

– Ты о чем? – осведомился Белоногов. После общения с братом, достойно завершившим часть спортивной карьеры в России, с его лица не сходила улыбка. Сергей развернул машину и выехал со стоянки.

– Ширяеву убили. – Андрей невольно поймал себя на мысли, что похож на распространителя сплетен: и часа не прошло, а он уже дважды повторил эту новость. И отметил, как внезапно побледнел его спутник.

– Когда? – Сергей надолго оторвал взгляд от дороги. Улыбки как не бывало.

Снова неудовлетворенность отобразилась на лице Яцкевича, когда он почти дословно передал слова, сказанные им Олегу Шустову. Мог бы и не посвящать приятеля – все уже закончилось, для него во всяком случае. К этому выводу Андрей пришел только что. Теперь он почти принял решение насчет дальнейшего. Он постарается избежать объяснений перед Рожновым, отмолчится перед товарищами: просто скажет, что уходит из отряда, и все. А там пусть думают что хотят. Нет, он не герой, он не будет копаться в этом деле дальше. Все говорит за то, что бесполезно и даже смертельно опасно продолжать начатую судьей игру. Она проиграла вчистую.

Андрей принял предложение Сергея посидеть за бутылкой вина у него дома. Обдумай все как следует, еще раз предостерег себя Яцкевич, но слова помимо воли соскочили с языка, когда они, закурив, пригубили вино.

Андрей расположился в низком, массивном кресле напротив такого же низкого столика, сервированного шоколадными конфетами и гроздью винограда. В квартире Белоногова было чисто, Сергей не выносил пыли, немытой посуды, корзинка с грязным бельем никогда не бывала полной. Не случайно его контрастом резанул откровенный беспорядок в квартире Ширяевой.

Не всегда забитые до отказа книжные полки могут поведать о том, что хозяин любит читать, особенно в последнее время. Многочисленные книги библиотеки Белоногова как раз говорили о том, что все свободное время он проводит за чтением. Трогательно смотрелись в книжном шкафу зачитанные тома с белесыми, протертыми корешками. Одна книга лежала на диване, название скрывалось за временной газетной обложкой. Глядя на нее, Андрей и продолжил тему судьи Валентины Ширяевой. Плохую новость он уже сообщил, осталось выяснить, насколько хуже следующая.

– Сергей, хочешь узнать, кто стоит за смертью Ширяевой и той девочки, ее соседки?

Уже во второй раз он отметил побледневшее лицо товарища. Белоногов смотрел на собеседника не мигая, широко открытыми глазами, массивный подбородок, казалось, выдвинулся еще дальше. Такое чувство, что его готовят к трагической новости, причем неумело, с первого же слова бьют, как обухом по голове.

– Ну? – спросил Сергей, сопровождая короткий вопрос кивком головы.

– Рожнов, мать его!.. – выругался Яцкевич. – И еще кто-то из нашей команды. Одного я знаю, осталось выяснить, кто второй. Вернее, третий, считая Учителя. Знаешь, кого я убрал по заданию Рожнова? Рубль за сто – посредника между Рожновым и заказчиком. Вот такие дела, Серега.

– Черт, – протянул хозяин, качая головой. – Не верится. Просто не верится. А доказательства у тебя есть? Нельзя же строить обвинения только на подозрениях.

– Малыш, – усмехнулся Андрей, – о покойниках не говорят плохо, но ты, пообщавшись с Ширяевой...

Сергей перебил его:

– Откуда ты все это узнал?

– Оттуда... Клиента разговорил.

– И ты молчал!

– Каюсь, облажался. Вдвоем мы смогли бы помочь судье. А теперь спроси меня, кого я знаю в лицо.

– Костерин, – твердо произнес Белоногов и, еще раз повторив эту фамилию, нервно прошелся по комнате, избегая взгляда гостя. Так же не оборачиваясь, спросил от окна: – Что мы можем сделать, Андрей?

– Не знаю, – честно признался Яцкевич. Ему лишь сейчас пришло в голову, что Рожнов не только пошел прежним путем, единожды ожегшись на своих сотрудниках, когда предложил им убрать олигарха, а зашел еще дальше, подрабатывая "на стороне". Благо положение начальника секретного департамента позволяло развернуться на полную катушку.

Андрей действительно не знал, что ответить товарищу. Все же лучший вариант – постараться забыть обо всем. Он бы так и сделал, будь один. Сейчас выходило наоборот, плохо все же иметь компаньона, даже просто сочувствующего, в последнем случае стараешься казаться лучше, взваливаешь на себя ответственность за решение, которое необходимо принять.

Хорошо бы дождаться ответа от самого Сергея, но разговор завел гость, и его очередь отвечать на поставленный вопрос. Белоногов даже не потребовал доказательств, сразу поверил, выпалил фамилию Костерина. И как не поверить... Если Яцкевича разбудить среди ночи и спросить, верит ли он в то, что Тимоха подрабатывает на стороне, Яцек без запинки ответит утвердительно.

Что делать?..

Яцкевич не опережал события, когда предложил Сергею действовать. Он достаточно дипломатично, может быть, по-детски дипломатично, как дочь Олега, сказал, что он лично это дело так не бросит, и оставил за хозяином право выбора. В какой-то степени он давил на него. Но откажись Сергей, и все встало бы на свои места, стало бы спокойнее обоим. И дальнейших расспросов в этом случае не последует, к чему Сергею проявлять любопытство? Отказался – и будь здоров.

Белоногов действительно не проявил любопытства. Его брови слегка приподнялись, в глазах просквозило удивление, словно он не узнавал своего товарища, самого, пожалуй, агрессивного в отряде. Андрей вдруг представил ход его мыслей. Дело не в судье, даже не в девочке, которую принесли в жертву. Речь шла если не о предательстве со стороны товарищей, то, образно говоря, о вдруг обнаружившейся обширной раковой опухоли в их собственном организме. Она-то и пугала. Однако она же и собрала вместе стоящую, казалось бы, особняком девочку, неповоротливого толстопалого уродца и до некоторой степени обезличенную судью.

Андрей хотел верить в то, что думает, и отказывался это делать одновременно. Он не узнавал себя, не узнавал Белоногова, который сегодня верит в любое слово, произнесенное его гостем, верит сразу, не требуя доказательств. Всегда ли он был таким, ответить сложно, потому что Андрей не так часто контактировал с Бельчонком. И скажи хозяину, пусть даже полушутливо: давай, мол, выйдем и примемся за дело – тот все примет за чистую монету, наверное оттого, что слишком сосредоточен...

Слишком сосредоточен...

Только сейчас до Яцкевича стало доходить, что Сергей почти не слушает его, а соглашается только потому...

Вчера он сумел упредить Мигунова на долю секунды, нажав на спусковой крючок пистолета. Яцек был профессионалом, предвидел действия клиента и действовал по наитию. И сейчас среагировал моментально. Но под рукой не было оружия. Не помог и отброшенный на Сергея журнальный столик и стремительный бросок в сторону противника.

Надо отдать должное Белоногову, стрелял он классно, ствол пистолета смотрел точно в грудь Андрею. Мешал пока словно зависший в воздухе столик, но, как только появился момент для выстрела, Сергей спустил курок.

Он стрелял из бесшумного пистолета "макаров", это был не просто пистолет с глушителем, а именно бесшумный вариант. Звук выстрела походил на отрывистый громкий кашель. Сергей готов был повторно нажать на спусковой крючок, но промедлил, наблюдая за Андреем.

Пуля попала Яцкевичу в левую верхнюю часть груди. Сейчас он, завалившись на правый бок, лежал в двух шагах от хозяина квартиры и, подергивая телом, отрывисто втягивал в себя воздух. Широко открытыми глазами он смотрел на Сергея, пытаясь поднять к груди руку.

Белоногов присел рядом и внимательно вгляделся в раненого.

– Вот и все, Андрей, – тихо произнес он, – дольше пяти минут ты не продержишься.

Они были профессионалами. Яцкевич совершил ошибку и проиграл. Он доверился сердцу, чего никогда не делал. Это его и подвело.

Да, вторым был он, Сергей Белоногов. Ему не было смысла объяснять, особенно сейчас, почему в отряде подумали, будто он проникся сочувствием к Ширяевой, – ничего подобного, просто его слова не так интерпретировал Шустов, а сам Сергей не стал разубеждать его. Он просто старался отвести от себя подозрения, постоянно напоминая о Валентине, якобы принимая ее горе близко к сердцу и показывая это всем. Даже посоветовался с Рожновым. Тот ничего не сказал. Потом все же прибавил: "Нравится играть в спектакле – играй. Но не переусердствуй".

Белоногов склонился над Яцеком, замечая, как стекленеют его глаза, но взгляд все еще остается осмысленным. Сергей невольно прикинул, что сумеет задать несколько вопросов, прежде чем Яцкевич умрет. Вообще-то он стрелял на поражение, но раз выдался шанс, почему бы напоследок не поговорить, тем более что тема чрезвычайно серьезная.

Он не стал называть Андрея по имени. Хотя тот и смотрел на него неотрывно, Белоногов, привлекая его внимание, прикоснулся стволом к кровоточащей ране. Яцкевич уже не чувствовал боли, подергивания тела стали более частыми, так же участилось его прерывистое, неполное дыхание.

– Мне жаль, что так получилось. – Усмехнувшись, Сергей добавил: – Партнер. Между прочим, Рожнов предупредил меня, чтобы на всякий случай был осторожен. Значит, клиент назвал тебе только одну фамилию... Ну что ж, со второй ты не ошибся, только вот поздновато до тебя дошло. Кстати, ты никому не говорил о своих подозрениях?

Яцкевич умирал тяжело. В детстве ему приснился сон, который дал полное представление о смерти. Мальчик, не понимая, что видел смерть, чувствовал, как умирает. Лишь спустя годы он понял, что ставший плотным воздух, застрявший в горле, и невозможность дышать и есть сама смерть.

Теперь все так и было.

Белоногову показалось, что глаза умирающего ожили, в них проявилась осмысленность. В груди хозяина квартиры зародилось беспокойство, он уже требовательно повторил вопрос:

– Говорил, да? Кому? – И сорвался на крик: – Отвечай!

Яцкевич сделал несколько судорожных глотательных движений, в горле клокотала подступившая кровь. Невероятными усилиями он выдавил из себя одно только слово. И торопился, боясь, что не успеет, сказать второе, более важное.

– Вася? – переспросил Сергей.

У Яцека не было возможности подтвердить, он с трудом опустил веки и снова поднял их.

– Кто он такой? Твой приятель? Как его фамилия?

Ствол пистолета снова уперся в рану. Сергей отчаянно пытался возвратить умирающего к жизни, хотя бы на несколько секунд, чтобы услышать еще одно слово.

– Как его фамилия? – опять прикрикнул он, впившись глазами в партнера.

И Андрей сделал последнее в этой жизни, вытолкнув в лицо Бельчонка длинное слово.

Белоногов нахмурился и покачал головой: вряд ли существует такая фамилия, скорее всего, это кличка. Он не сомневался, что Яцек говорит правду, подступившая смерть сделала его безвольным. Он продолжал смотреть на Яцкевича и с удивлением увидел, как дрогнули губы Андрея – будто в улыбке.

Андрей действительно улыбался. Но улыбка быстро сошла с его губ. Он стал быстро замерзать, уже знал, что больше не вздохнет, и воздух, ставший вдруг тяжелым, осел в легких и надавил с невыносимой силой, тело постепенно деревенело, судорогой свело ноги, затем резко отпустило – ноги дернулись. Словно вода, тяжело вышел изо рта воздух, а по телу зябко прошла дрожь.

Яцек умер.


68

Покой и сон...

Валентине казалось, эти слова она слышит постоянно. Даже во сне, который ей настойчиво рекомендуют. Она проваливалась в чернеющую пустоту и напряженно вслушивалась. Кроме чьих-то глухих шагов да редких протяжных стонов, она пыталась различить другие звуки. Порой ей это удавалось. И тогда заботливый, мягкий голос словно приближался к ней, звучал над самой головой:

"Еще чуть вниз...

Тихо-тихо, осторожно опускай...

Придерживай за спину...

Так-так, хорошо..."

И ей тоже становилось хорошо. Перед глазами начинали кружиться разноцветные шары, она поднималась к ним, присоединялась к веселому хороводу, чувствуя себя невесомой. В этом неописуемо красивом танце она уносилась все дальше, туда, где мрак постепенно рассеивался...

Потом красочные видения пропадали, вместо них перед глазами тяжело нависал серый потолок, сбоку давил бледный свет из окна.

Покой и сон...

Покой ей снился. Сон был искусственным. Красочность была – следствие обезболивающего укола.

Она боялась своих провалов в памяти. Похожие на бездонные омуты, они манили ее. Часть их она уже прошла. Как в ролевой компьютерной игре, на нее надвигалась освещенная ночником стена, дверь, за которой открывался полумрак зала, рука, зажигающая свет в прихожей. И все это происходило при полнейшей тишине. Лишь у входной двери она слышит свой голос: "Кто там?" Потом на нее наваливается искривленное дверным "глазком" чье-то лицо. Чье-то, несомненно, знакомое лицо.

Маргелов неуклюже, совершенно необязательно пытался массировать ей виски, ловил себя на мысли, что выдавливает из больной забытые ею мысли. Мысли, которые очень помогли бы следствию. В своих манипуляциях он добрался до затылка Валентины, до ее лба и изредка, делая паузы, задавал ей вопросы.

– Валя, ты точно помнишь, что сама сняла дверную цепочку?

Ширяева утвердительно, едва заметно кивнула. Этот вопрос Василий задавал несколько раз. Она и дверь убийцам сама открыла.

– Зачем?

Этого она не могла вспомнить.

А Василий, хоть и морщился от такого предположения, находил причину в пустой бутылке из-под водки, обнаруженной им на кухне судьи. Понять Валентину, снявшую сильнейший стресс таким вот проверенным народным способом, можно. Отсюда и провалы в памяти, которые усугубились удушьем.

Маргелов, забрав судью из офиса Курлычкина и проводив домой, совершил ошибку. Ведь Ширяева при нем отправлялась на переговоры с этим подонком, и сумка висела у нее через плечо. А дверь своей квартиры открыла ключами, которые ей дал Грачевский. Как он, следователь, сразу не сообразил, что сумку она оставила в офисе "киевлян"?! А потом он, по просьбе Ширяевой направляясь в Марево, даже проехал мимо автосалона. Спешил, идиот, погасить деревенский конфликт. Вот убийцы и воспользовались подарком, открыли дверь родным ключом. А сумку, разумеется, оставили в квартире. Следователь видел ее в прихожей, когда примчался среди ночи по звонку Грачевского.

Все так, если бы не уверенность Валентины, утверждающей, что дверь она открыла сама.

– Может, ты до этого кому-нибудь открывала и заснула? – продолжал допытываться Маргелов. – Грачевский приходил к тебе вечером?

– Нет. – Она говорила тихо, с трудом, часто делая глотательные движения и мучительно морщась. – Мы выпили, и он ушел. Хотя нет, открывала.

"Слава богу!" – обрадовался было следователь версии с ключами.

– Я открывала, когда мимо проходил Коля Михайлов.

– Когда это было? – насторожился Маргелов.

– До того, как пришел Володя с бутылкой.

– Тьфу!

И он снова находил причину в треклятой пустой бутылке. Плохо соображая, она сняла цепочку, открыла дверь. А как же ключи? – нервничал следователь. Что, убийцы открыли замок, но, напоровшись на цепочку, решили постучать? Ерунда какая-то!

Было еще одно объяснение, маловероятное: Валентина открыла дверь человеку, которого хорошо знала. Выходит, гостей было трое? Кто же этот третий? Им мог быть Грачевский, Николай Михайлов. Кто еще? Слесарь по имени Костя? А что, неплохой вариант. Убийцы однажды воспользовались его "услугой". Однако повторная услуга оказалась бы для Кости последней. Но тот живой, слесарит понемногу в своей душной каморке.

– Валя, – Маргелов взял женщину за руку, избегая смотреть на ее опухшую, с синими пятнами шею, – вот ты услышала стук, так?

– Не помню. Знаю, что шла открывать.

– Ладно, ты шла. Но должна же была спросить, кто там, услышать знакомый голос и только после этого открыть дверь. Ты и в "глазок" посмотрела, – в утвердительной форме настаивал Василий. – Ну, кого ты там увидела?

Снова отрицательный жест – медленно, вместе с плечами качнулась в сторону голова Ширяевой.

Она помнила влажные губы одного из убийц, его водянистые глаза, которые были совсем близко от ее лица. Какое оно, его лицо? Круглое, продолговатое, не могла вспомнить. Ее снова придушили полотенцем.

Полотенце...

Вот и еще одна деталь, которую она вспомнила.

И вдруг будто со стороны услышала: "Все, эта шлюха больше двух минут не протянет, давления практически нет... пульс угасающий... дыхание поверхностное... лицо чистое. Шея... нормально".

Ее бросило в дрожь. Валентина невольно оглянулась. Кошмар пришел наяву. Нет, как ее вешали, вспоминать не хотелось. А вдруг там, в одном из черных провалов, что-то важное?

Раньше так, с откровенной наивностью вперемешку с боязнью, она никогда не думала, не говорила. Виной всему приличная доза морфия, которую ей вкатили "по блату". Покой и сон. Она знала, что такое состояние может продлиться долго. И даже когда все вроде бы придет в норму, так и будешь краем глаза ловить браво марширующих тараканов и прочую дребедень, называемую остаточным явлением.

Нужно сказать Василию, чтобы перестали колоть обезболивающее.

"Володенька... на помощь... я здесь..."

Хорошо, хорошо, подбодрила себя судья. Молодец я, звала на помощь.

"Хорошо держишь?" – "Да". – "Отпускаю".

Валентина снова вздрогнула. Однако в этот раз подумала: "Так я и до двери доберусь, узнаю, кому открыла".

– Кажется, один из них был медиком. Он проверил пульс, сказал, что он нитевидный, еще что-то... Нет, больше ничего не помню. Вася, подай воды, пожалуйста!

Она медленно, делая крохотные глотки, выпила полстакана и... вдруг нахмурилась. Отчего? Она тщетно ворошила пустые страницы памяти. Нет, насильно, конечно, не вспомнишь.

Валентина вдруг подумала про свой пистолет. Казенно подумала, что в порядке, определенном законодательством, до сих пор имеет право на его ношение.

– Василь, где мой "макаров"?

В ответ Маргелов криво усмехнулся.

– Валя, если вспомнишь, срочно позвони. Не сможешь сама, попросишь оперативника. – Следователь перевел взгляд на крепкого милиционера и поймал его утвердительный взгляд.


69

Джип "Киа спортэйдж" 1993 года выпуска Олег приобрел в одном из московских автосалонов. Корейский внедорожник произвел на него самое благоприятное впечатление. Беспристрастные цифры на спидометре показывали, что джип пробежал сорок пять тысяч километров, но, глядя на идеальное состояние кузова и такой же безукоризненный комфортный салон, верилось в это с трудом. Понравилась и цена: всего девять тысяч долларов. Олег купил эту машину, не задумываясь, и в течение полугода ни разу не пожалел о покупке.

Он припарковал джип напротив юридической конторы М.К. Рожнова и, чуть помедлив, направился к массивной двери.

Окна офиса были забраны коваными решетками, оригинальность заключалась в том, что ажурные узоры в виде дубовых листьев были выкрашены в зеленый цвет и смотрелись вполне прилично для конторы частнопрактикующего юриста. За чистыми стеклами четко просматривались закрытые жалюзи.

Михаил Константинович Рожнов никогда не нарушал рабочего расписания. Сейчас часы показывали начало шестого, и хозяин роскошного офиса должен был находиться на месте.

Первой гостя увидела Ирина Архипова. Она улыбнулась ему:

– Здравствуй, Олег. Михаил Константинович освободится через пять-десять минут. Я знаю, что у вас несчастье. Прими мои соболезнования.

Шустов – а только он из группы раньше встречался с Ириной – мрачно кивнул и сел в кресло. С момента обнаружения трупа Яцкевича он находился во взвинченном состоянии. Но приехал не только из-за этого.

А Рожнов в своем кабинете действительно вел прием случайного клиента, который пришел проконсультироваться насчет правомерности действий муниципальной службы платных парковок.

Наконец клиент вышел, оставив дверь в кабинет Рожнова открытой. Полковник заметил Шустова и кивнул ему: "Зайди". Он не спросил, что случилось, а довольно сухо, с недовольным видом осведомился:

– Почему не предупредил о своем приезде?

Олег покачал головой: мол, не знаю. Потом добавил:

– Так получилось. Ведь ты к нам не приехал. Или у нас не ЧП?

Рожнов вышел в приемную и вскоре вернулся, закрыв за собой дверь.

– Потери бывают всегда. Я очень сожалею, но жизнь продолжается. Все, что смог, я сделал. По факту убийства Яцкевича работает специальная оперативная группа. И мне необязательно возглавлять ее. Расскажи, как все случилось с Андреем.

Шустов пожал плечами и с неохотой сообщил то немногое, о чем знал и сам Рожнов.

Яцкевича нашли недалеко от того места, где он разобрался с Мигуновым, рядом лежал пистолет Макарова для бесшумной стрельбы. Убрал Андрея профессионал, сомневаться не приходилось, но вот обычного в таких случаях контрольного выстрела убийца не сделал. Возможно, убийца знал, что Яцек проживет еще десять-пятнадцать минут (об этом говорит характер полученной раны). За это время мог произойти разговор между ним и Андреем... Это, конечно, версия, но она заинтересовала полковника.

– Вот-вот, – зло прокомментировал Шустов. – Ищи убийцу, это твое дело – искать. Потом шепнешь нам на ушко, кого отыскал, и мы сами с ним разберемся.

– Успокойся, – повысил голос Рожнов. – Я уже говорил, что мои люди работают над этим. У тебя все? – нервно закончил он.

– Еще бы я хотел поговорить насчет судьи – Валентины Ширяевой.

Полковник только что не закатил глаза. Что, черт возьми, происходит? Отчего такая возня вокруг мертвой уже судьи? Ну, живая она могла еще вызывать сочувствие, но сейчас-то...

Взяв себя в руки, он пробормотал что-то нечленораздельное и добавил:

– Понятно, старая песня.

– Нет, Михаил. Ширяеву убили.

Рожнов нахмурился еще больше.

– Когда?

– Позавчера.

– Откуда узнал?

– Случайно, от Андрея Яцкевича. Мы вместе с ним ходили на баскетбол. В газете он наткнулся на коротенькую заметку о происшествиях в городе. В ней говорилось, что Ширяева покончила жизнь самоубийством.

– Ну и?.. – не скрывая досады, полковник ждал продолжения.

– Я разделяю точку зрения Андрея: Ширяева не могла повеситься, ее убили.

– Это все, ради чего ты приехал ко мне?

– Да.

– Отправляйся на место, – жестко приказал Рожнов. – А этот офис, – он постучал ладонью по столу, – мое место, и появление здесь кого-либо из твоей группы означает чрезвычайную ситуацию. Знаешь, что случится после того, как ты покинешь контору? В целях безопасности за тобой последует наш агент по особым поручениям. Ты будешь ехать спокойно, а он на протяжении всего пути будет определять, есть ли за тобой слежка. И если, не дай бог, он установит "хвост"...

Полковник замолчал. Олег отметил про себя красноречивую паузу, которая являлась неотъемлемой частью гневной тирады начальника.

Спорить не приходилось, Рожнов был прав. Шустов в очередной раз пожалел о том, что жизнь не состоит из беспрерывной нескончаемой работы, без сна и отдыха, без права на обычную человеческую слабость. Это раз и навсегда избавило бы от астении. "Убей в себе жалость" – лишь красивая фраза для легковерных. Олег мог гасить свои чувства, выполняя задания, а саму работу называл конвульсией по приказу свыше.

"Философ, твою мать!.." – выругался про себя Шустов.

После кратковременной паузы он едва не вывел Рожнова из себя, бросив рискованную фразу:

– Я думал, ты поможешь.

– Кому, Олег?! Тебе лично требуется помощь психолога, а я – бессилен. Я не хочу смотреть на вещи твоими глазами, у меня есть свои. Я не пойму, эта Ширяева загипнотизировала вас или наслала порчу? Сначала Белоногов, потом Яцкевич, сейчас ты. Андрея уже нет. Это тебе о чем-нибудь говорит?

Полковник сел за стол и бросил собеседнику:

– Впрочем, черт с тобой. Выкладывай, что думаешь.

70

Слегка приоткрыв жалюзи, Рожнов смотрел на улицу. Он проводил глазами вначале джип Олега, потом "Форд Сиерру" своего агента. Прежде чем вызвать к себе Архипову, полковник в задумчивости прошелся по кабинету, убрал в сейф печать и штамп юридической фирмы.

Архипова закрыла входную дверь офиса изнутри и появилась в кабинете начальника с зажженной сигаретой. У Ирины было продолговатое лицо, правильной формы нос, тонкие губы. Короткая прическа, полностью открывающая лоб, большие серьги в ушах в какой-то степени подчеркивали ее независимость. На ней уютно сидели черные джинсы в обтяжку, босоножки на высоком каблуке. Она устроилась в кресле и положила ногу на ногу.

Рожнова устраивала раскованность этой женщины, ее профессионализм, способность к холодному анализу. Последнее время он советовался с нею. Несомненно, она обладала организаторскими способностями, однако полностью убедиться в этом у полковника не было времени. Лишь в его отсутствие, получая распоряжение начальника, Архипова организовывала работу агентов по спецпоручениям.

Устраивала она его и как женщина. Пару раз в неделю они задерживались в офисе. Михаил Константинович переживал вторую молодость, так что темперамент секретарши ни разу не заставил его сомневаться в себе.

Он подошел к ней, поставил на деревянный подлокотник пепельницу.

– Сегодня придется задержаться.

Ирина, стряхивая пепел, пожала плечами:

– Как скажешь.

Рожнов переборол желание присесть рядом и притянуть ее к себе. Ведь ничто не предвещало продления рабочего дня. Принимая клиента, пришедшего проконсультироваться насчет блокираторов, Михаил Константинович уже предвкушал, как из офиса уберутся сотрудники, Ирина закроет дверь и они останутся одни. Она и закр